Иранская ядерная программа. Кто стремится в ядерный клуб?

Ядерный кризис

Около трех часов утра 13 августа 2002 года, в разгар влажного вашингтонского лета, Алирезе Джафарзаде позвонили из Европы. Джафарзаде был сотрудником пресс-службы иранской оппозиционной группы «Организация моджахедов иранского народа», и он был в полусне.

ОМИН – воинствующая иранская оппозиционная группировка, выступающая за свержение Исламской Республики. Она была основана в 1965 году как левая антишахская партизанская группа, которая стала ударными отрядами революции 1978–1979 годов, прежде чем быстро поссорилась с Хомейни после свержения шаха. Многие из ее членов были арестованы и казнены, в то время как другим удалось бежать, некоторым в Ирак, где они совершали нападения на иранские силы во время ирано-иракской войны. Несколько стран, включая США, причисляют ее к террористическим организациям, и даже помимо этого у нее сомнительная репутация узкой догматической организации, члены которой являются раболепными приверженцами руководства.

Большая часть разведданных, предоставленных группой об Исламской Республике, была преувеличенной, а иногда и просто ложной, но на этот раз информация, которую она предоставила, была одновременно точной и взрывоопасной.

А поскольку Ирак входит в Совет Безопасности (и вскоре подвергнется вторжению), поскольку администрация Буша обратила свое внимание на «страны-изгои» с подозрением на наличие оружия массового уничтожения, для Ирана не могло быть худшего времени.

Несмотря на дремоту, Джафарзаде мгновенно узнал голос на другом конце провода: член базирующегося в Париже иранского парламента в изгнании, который сообщил ему, что появилась информация о ядерной программе Ирана. Именно это нельзя было сказать по телефону, но он должен изучить некоторую информацию, проанализировать ее и организовать пресс-конференцию, чтобы обнародовать ее. Джафарзаде получил информацию той ночью и провел следующие семь часов, кропотливо переводя документы, держа в руках персидский словарь из-за огромного количества научных слов, которые в нем содержались.

Он закончил около 9 утра и выпустил краткий пресс-релиз, в котором объявил о пресс-конференции на следующий день в вашингтонском отеле Willard. Затем он немного поспал. 14 августа 2002 года выдался жаркий день. Когда Джафарзаде добрался до отеля, он весь вспотел.

Он беспокоился, что, возможно, не будет большой явки – в этом не было необходимости; войдя в комнату, он насчитал камеры с 13 различных телеканалов, а также репортеров из всех крупных газет и информационных агентств. Затем он приступил к публичному раскрытию всех подробностей о предприятии по обогащению урана в Натанзе и строительстве завода по производству тяжелой воды в Араке, который после ввода в эксплуатацию будет способен производить плутоний.

Ни одно из этих действий не является незаконным само по себе, поскольку статья IV Договора о нераспространении ядерного оружия устанавливает «неотъемлемое право» всех государств-участников разрабатывать, исследовать и производить ядерную энергию в мирных целях. Но Соглашение о всеобъемлющих гарантиях 1974 года с МАГАТЭ обязывало Тегеран быть прозрачным в отношении всех своих ядерных объектов (хотя от Ирана требовалось заявлять о существовании любых объектов только за шесть месяцев до подачи на них ядерного топлива).

Когда Джафарзаде изложил свои выводы, он почувствовал, как атмосфера в комнате сгустилась. Даже вялые операторы, опиравшиеся на свои штативы, напряглись и усилили фокусировку своего взгляда. У Джафарзаде было все – точное местоположение объектов в Натанзе и Араке, координаты зданий, их размер, спектр проводимых мероприятий. Конференция вызвала международный резонанс; начался ядерный кризис.

В Вене заместитель генерального директора МАГАТЭ по гарантиям Олли Хейнонен был взволнован. Была середина августа, генеральный директор МАГАТЭ Мохаммед эль-Барадеи находился в отпуске в Египте, и Хейнонен исполнял обязанности главы Агентства в отсутствие своего босса. Эти откровения не были полной неожиданностью. Агентство подозревало, что Иран, возможно, получил ядерный материал, о котором он не сообщал, а также что имела место незаявленная деятельность; критически важно, что оно знало о Натанзе, но Хейнонен был удивлен его размерами. Он также видел информацию о строительстве завода по производству тяжелой воды в Араке, но не был уверен, как все это сочетается друг с другом, потому что не знал о существовании тяжеловодного реактора. Проще говоря, Агентство не знало о масштабах ядерной деятельности Ирана. Было ясно, что к Тегерану есть серьезные вопросы, на которые нужно ответить, и первое, что сделал Хейнонен после того, как прочитал пресс-релиз, это позвонил Эль-Барадеи, который посоветовал ему связаться с иранцами.

Днем, охваченный паникой, он позвонил послу Ирана в МАГАТЭ Али Акбару Салехи, чтобы сообщить ему, что появилась информация, требующая объяснения, а затем написал ему одностраничное письмо с официальным запросом дополнительной информации и доступа к сайтам. Поскольку все иранцы должны были прибыть в Вену на сентябрьскую конференцию МАГАТЭ через несколько недель, Эль-Барадеи и Хейнонен решили, что было бы лучше провести первые предметные обсуждения тогда.

Ни один из них не подозревал, что эта проблема сохранится в течение следующего десятилетия. На Сентябрьской конференции Эль-Барадеи должным образом попросил Голамрезу Агазаде подтвердить, действительно ли, как сообщалось, Иран строит крупный подземный ядерный объект в Натанзе и завод по производству тяжелой воды в Араке, что Агазаде и сделал. Агазаде также заявил, что не существует юридического обязательства объявлять ни один объект до тех пор, пока они не будут близки к завершению, затем предоставил информацию о намерениях Ирана продолжать развивать свой ядерный топливный цикл и согласился на инспекцию МАГАТЭ двух объектов позже в этом году.

Разоблачения вызвали международный фурор, и МАГАТЭ стремилось посетить объекты как можно скорее, поэтому инспекция была запланирована на следующий месяц.

Фактически, потребовалось почти шесть месяцев, чтобы МАГАТЭ, наконец, разрешили доступ в феврале 2003 года, к большому разочарованию европейских и американских членов Правления МАГАТЭ. Они не винили МАГАТЭ, потому что все знали, что Агентство делает все возможное, чтобы получить доступ; скорее, они считали, что иранцы намеренно затягивают, не направляя приглашение, которое они обещали Эль-Барадеи. Дипломатический консенсус заключался в том, что они, вероятно, все еще работали над Натанзом; в частности, им требовалось время для завершения сборки центрифуги и внешней оболочки установки. Спутниковые снимки показали, что на крышу насыпали землю, скорее всего, для снижения риска ущерба от любой возможной бомбардировки с воздуха. 21–22 февраля 2003 года МАГАТЭ, наконец, проинспектировало объекты. Хейнонен отправился в Натанз с Эль-Барадеи и Пьером Гольдшмидтом, заместителем директора МАГАТЭ (и его непосредственным начальником).

Агазаде был там, чтобы встретить группу, когда они въехали в Натанз. После некоторых предварительных формальностей он отвел их в выставочный зал, где стало совершенно ясно, что иранцы тщательно подготовились к инспекции.

Они разобрали все центрифуги и выставили их компоненты на всеобщее обозрение вместе с инструкциями по изготовлению и тестированию; все 92 компонента центрифуги IR-1 (которая, на наметанный глаз, явно была пакистанской центрифугой P-1) были разложены для их осмотра. Хейнонен должен был признать: сделано это было красиво. Агазаде сказал команде, что все работы по центрифугированию проводились местными жителями с использованием услуг и информации, доступной из открытых источников, но Хейнонен, как ученый, изучающий, как далеко продвинулись иранцы, сомневался, что это правда. К настоящему времени все более скептически настроенная команда также попросила провести инспекцию Kalaye Electric Company в свете информации Агентства о незадекларированных (и пока недоказанных) испытаниях центрифуг и обогащения урана, которые проводились там в 1990-х годах. Иранцы отказались показать им мастерскую, утверждая, что они не обязаны этого делать, пока Иран не подпишет Дополнительный протокол к своему Соглашению о гарантиях с МАГАТЭ (который, среди прочего, предоставляет МАГАТЭ более широкие инспекционные полномочия для повышения его способности обнаруживать незаявленную ядерную деятельность).

Вместо этого группу заверили, что ничего, связанного с ее программой развития обогащения в центрифуге, связанной с использованием ядерных материалов, не имело места ни в Kalaye Electric, ни в каком-либо другом месте в Иране – что явно не соответствует действительности – и затем отвезли в офисы компании, которые, очевидно, не имели никакого отношения к делу. Инспекторы вернулись из Ирана недовольными.

Ядерные объекты Ирана

Они пришли к выводу, что завод по обогащению урана в Натанзе и завод по производству тяжелой воды в Араке были более масштабными и гораздо ближе к завершению, чем предполагалось ранее. Секретариат МАГАТЭ проинформировал свой Совет управляющих о том, что Иран на протяжении почти двух десятилетий скрывал ядерный материал и значительное количество видов ядерной деятельности и, следовательно, нарушал свое Соглашение о гарантиях. Тайная ядерная деятельность Ирана начала выходить на первый план. В письме от мая 2003 года Иран официально проинформировал Агентство о своей программе обогащения урана, которая, как было описано, включает два новых объекта, расположенных в Натанзе, а именно экспериментальную установку по обогащению топлива, строительство которой близится к завершению, и крупную установку по обогащению топлива промышленного масштаба, также находящуюся в стадии строительства; его намерение построить свой исследовательский реактор на тяжелой воде мощностью 40 МВт в Араке (IR-40); и его план начать строительство завода по производству топлива в Исфахане.

По сути, Иран публично признал, что он придерживается собственного ядерного топливного цикла. Более уместно, конечно, сказать, что обогащение урана (в Натанзе) и производство плутония (в Араке) – это два пути к производству ядерного оружия. В следующем месяце в июньском отчете МАГАТЭ за 2003 год (первом после инспекции) МАГАТЭ официально опубликовало все свои выводы, и хотя Эль-Барадеи не стал обвинять Иран в желании создать ядерное оружие, он пришел к выводу (что неудивительно), что он не выполнил свои обязательства по гарантиям. Вопросы затем стали более серьезными.

Под давлением МАГАТЭ Иран согласился разрешить инспекторам посетить электрическую мастерскую в Калайе, и Хейнонен и другие вернулись в июне того же года.

Неудивительно, что они обнаружили тип обычной мастерской, который можно было бы ожидать от частной компании, которая не имела никакого отношения к ОАЭИ и уж точно не проводила никаких работ по разработке центрифуг.

Но команде разрешили взять пробы окружающей среды, и когда в августе вернулись результаты, было обнаружено загрязнение оборудования частицами урана, что могло означать только присутствие там ядерного материала.

Все это было встречено в Вашингтоне с большим удовлетворением.

Заместитель госсекретаря США Ричард Армитидж был вместе с заместителем министра по контролю над вооружениями и вопросам международной безопасности Госдепартамента США Джоном Болтоном, когда впервые поступили новости о февральских выводах: «Мы получили их», – радостно сообщил он своему коллеге. Как и МАГАТЭ, и Армитидж, и Болтон уже знали многое из того, что было публично обнародовано; но они были в восторге от того, что МАГАТЭ, «уважаемый» сторожевой пес ООН, а не эти «ковбои-односторонники» в администрации Буша (которые испытывали проблемы с доверием в преддверии войны в Ираке, особенно когда утверждали, что страна разрабатывает оружие массового уничтожения), раскрыли обман Ирана.

Более того, эти разоблачения совпали с визитом летом 2002 года премьер-министра Израиля Ариэля Шарона в Вашингтон, во время которого Шарон прямо заявил Бушу, что Иран представляет экзистенциальную угрозу для государства Израиль. Встреча зарядила президента США энергией в отношении Ирана, и с того дня он неоднократно ссылался на опасность иранской ядерной катастрофы для Израиля и обещал сделать все возможное, чтобы предотвратить это.

Теперь Иран начал доминировать в его международных страхах, и позже он сказал премьер-министру Великобритании Тони Блэру, что Иран был «большой удачей» в войне с терроризмом. Болтон полагал, что на фундаментальном уровне и президент, и вице-президент Дик Чейни рассчитывали, что США придется свергнуть иранский режим. В Тегеране иранцы были напуганы. Исламская Республика вела словесную войну по поводу своей программы более 20 лет только для того, чтобы увидеть, как Вашингтон и Тель-Авив, казалось бы, доказали свою правоту перед мировой аудиторией.

Иранцы утверждали, что в соответствующее время они бы обнародовали свою деятельность как перед своим народом, так и перед МАГАТЭ, но им помешали «международные шпионы», предатели-сотрудники AEOI и «вероломство ОМИН» (которые хотели «передать» национальное развитие Ирана его врагам).

Весна 2003 года была тревожным временем для Исламской Республики. Администрация Буша только что выполнила свои угрозы смены режима в отношении одного члена «Оси Зла» и разгромила Ирак; теперь, когда досье Ирана находится в МАГАТЭ, оно вполне может быть передано в Совет Безопасности.

Иранцы должны были сформулировать позицию, сделать это быстро и обеспечить ее эффективность. Самым непосредственным образом, если бы они защищали программу (в отличие, скажем, от отказа от нее, как вскоре сделала Ливия), что именно они бы защищали? Спустя почти 30 лет после основания ОАЭИ, что значила ядерная программа для Ирана? Политическая целесообразность была необходима, но в основе всей политики лежали определенные фундаментальные принципы, главенствующим из которых была очевидная вера в то, что ядерная программа является неотъемлемой частью будущего Ирана; от нее нельзя отказаться. Как всегда, политика определялась иранским восприятием истории, а именно всеобъемлющей проблемой между Ираном и Западом: авторитет исламского режима, его национальная безопасность и объединение всех его территорий ни разу за последние двадцать семь лет не были поддержаны или даже признаны Западом каким-либо реалистичным образом; решимость этой великой нации обеспечить свою стабильность и стремление к независимости и справедливости никогда не приветствовалось и никогда не будет приветствоваться Западом… Ни на каком этапе после победы исламской революции отношения между Ираном и Западом не нормализовались.

В глазах Исламской Республики ее ядерная программа была симптомом этого; с самого начала она была мишенью США и Европы, которые расторгли контракты, чтобы обманом лишить Иран обещанных технологий и денег, чтобы «сдерживать Иран» в лучших традициях западного империализма. Доводы шаха, изложенные более 30 лет назад, все еще остаются в силе. Необходимость диверсификации своей энергетики, связанные с этим выгоды в области науки и техники и статус, соизмеримый с его собственным статусом великой державы, были причинами, по которым Иран будет продолжать свою программу: лишения, навязанные Ирану Западом в области мирной ядерной деятельности, никогда не были приемлемы для Исламской Республики Иран.

Нам было ясно, что с постепенным сокращением запасов углеводородов ядерная энергетика в предстоящие десятилетия будет играть важную роль в обеспечении топливом в качестве третьего источника энергии после нефти и газа. Таким образом, обеспечение, защита и совершенствование национальных возможностей на ядерной стадии стали считаться необходимостью, и, несмотря на обширные международные ограничения, этот курс был серьезным, и за ним постоянно следили. Его ядерная история, что характерно, свелась к единственному афоризму: национальная потребность столкнулась с международным препятствием. Бушер, в частности, подчеркнул эту тенденцию: последовательно при трех президентах США подряд предотвращение его строительства «доминировало» в российско – американских отношениях (в то время как Европа также «следовала примеру США»).

Это означало, что у Ирана не было другого выбора, кроме как производить ядерные технологии в меру своих возможностей «в пределах своих собственных границ».

Исторический опыт слился с классическими желаниями модернизирующегося государства и нашел свое ядерное выражение в потребности в собственном топливном цикле. Столкновение между Исламской Республикой Иран и западным миром никогда не разрешится, пока возможности Ирана в различных политических, экономических, научных и технологических сферах не достигнут уровня, сопоставимого с возможностями Запада, и справедливые отношения между нами и ними не станут неизбежными. Вера в необходимость Ирана смотреть миру в лицо с позиции силы определяла ядерную политику; ситуация сейчас была опасной, но это только сделало потребность в силе более острой, без чего невозможно было отделить достижение собственного ядерного топливного цикла. Пойти на компромисс означало бы поставить под угрозу само существование режима, что, очевидно, было неприемлемо.

В июне 2003 года напряженность в тесном кругу дипломатов, входивших в Правление МАГАТЭ, была высокой. Все согласились работать через Агентство и что Иран должен приостановить обогащение урана, что означало, что следующей возможностью для принятия каких-либо существенных мер по ядерному досье станет заседание Правления в сентябре 2003 года. С одной стороны, американцы упорно настаивали на том, чтобы Иран был уличен в несоблюдении Соглашения о гарантиях и доложил об этом Совету Безопасности; с другой стороны, Генеральный директор, Движение неприсоединения и большинство европейских стран хотели больше времени, чтобы точно выяснить, что произошло в Иране. На данном этапе Лондон разделяет убеждение Вашингтона в том, что надлежащей реакцией на июньский отчет Генерального директора 2003 года было бы принятие Советом директоров резолюции, признающей Иран виновным в несоблюдении, и сообщение об этом Совету Безопасности для принятия любой юридически обязывающей резолюции, которую он сочтет целесообразной.

Сила резолюции о несоблюдении заключается в том, что она переносит карательные санкции МАГАТЭ на Совет Безопасности ООН, где его пять постоянных членов обладают гораздо большими полномочиями по принятию решений, чем в Совете МАГАТЭ, где каждая является всего лишь одной из 35 стран (без права вето). Но они были в меньшинстве, и Питер Дженкинс, посол Великобритании в МАГАТЭ, был вынужден отправить нежелательное сообщение в Лондон, в котором сообщил своим боссам, что будет невозможно достичь консенсуса в отношении признания Ирана несоответствующим требованиям, хотя британская политика изменится в течение нескольких недель. Что ясно (и важно), так это то, что с самого начала между Европой и США существовали серьезные структурные разногласия. Они возникли по двум причинам. Первой была очевидная вера в определенных кругах США в то, что Иран, несомненно, стремится создать ядерную бомбу; заместитель госсекретаря США по контролю над вооружениями и вопросам международной безопасности Джон Болтон возглавлял эту фракцию.

По мнению Болтона, каждое новое разоблачение делало все более очевидным, что гражданская программа была всего лишь прикрытием для военной. Он не доверял МАГАТЭ и, в частности, Эль-Барадеи, которого считал наихудшим международным бюрократом. И вот все они оказались перед лицом одной из величайших угроз режиму нераспространения в современной истории, в то время как даже генеральный директор МАГАТЭ не мог оценить серьезность угрозы. Он считал, что Эль-Барадеи никогда не хотел, чтобы Иран обратился в Совет Безопасности, потому что хотел сохранить власть в МАГАТЭ и избежать повторения иракской истории. У него были проблемы с правительствами (он думал, что стоит над ними); честно говоря, он был занозой в шее.

Вторая причина более интересна и указывает на концептуальную разницу в дипломатических подходах между США и «Старой Европой». С самого начала Болтон полагал, что у европейцев не было реального плана борьбы с иранской программой, и они просто хотели доказать, что проблему можно решить иначе, чем в Ираке, и избежать применения военной силы. Принимая решение от МАГАТЭ и, следовательно, от европейских переговоров и передавая его Совету Безопасности, они рассматривали это, по сути, как признание того, что дипломатический путь провалился.

По его мнению, они были вовлечены в дипломатический процесс сам по себе – в средства, а не в цели, – и просто не были готовы предпринять необходимые шаги, чтобы помешать Ирану обзавестись ядерным оружием. Он утверждал, что только существенное давление заставило бы иранцев обратить на это внимание, а фундаментальной проблемой европейской политики было отсутствие чего-либо, стоящего за ней. Несмотря на разговоры о кнуте, всегда был только кнут.

Точно так же европейцы считали, что Болтон в корне заблуждался, а дипломатия США была слишком агрессивной и в конечном счете контрпродуктивной – это было такое же культурное, как и политическое столкновение. По словам Питера Дженкинса: посол Болтон всегда был склонен переоценивать ценность палок. Имея дело с иранцами, он не смог понять, что иранцы – гордые люди с широкими спинами, и в целом они плохо реагируют на палки, и они довольно хороши в том, чтобы просто сидеть на корточках, терпеть эти возмутительные удары и ждать, когда все наладится… это было фундаментальным источником разногласий между европейцами и послом Болтоном; мы полагали, что у нас гораздо больше шансов добиться прогресса в достижении цели, которую мы фактически разделяли с послом Болтоном, с помощью дипломатии убеждения, чем с помощью принуждения. Дженкинс считал, что эта политика была тем хуже, что она просто играла на руку Ирану: их ощущение себя жертвами Запада было бы усилено, и это дало бы их лидерам предлог призвать иранский народ к жертвам… Существует очень долгая история сначала британского, а затем, совсем недавно, американского вмешательства в дела Ирана, которое приучило их ожидать от нас худшего, и поэтому, когда мы применяем дубинки, мы просто подтверждаем все эти атавистические оговорки в отношении англо-американцев.

Эти аргументы мало подействовали на Болтона, и европейцам было ясно, что теперь он сильно влияет на политику Госдепартамента и столкновение неизбежно. Трансатлантические разногласия, начавшиеся, когда июньские дискуссии перетекли в конец июля, должным образом переросли в противостояние в начале сентября, когда незадолго до заседания Правления МАГАТЭ Дженкинс получил электронное письмо из Лондона, в котором говорилось, что ему больше не следует присоединяться к США в отстаивании резолюции о несоблюдении. Дипломатические силы незаметно перестроились, и теперь все европейцы были на одной стороне, а США (вместе с Канадой, Японией и Австралией) – на другой.

Теперь Дженкинсу предстояло выполнить рекомендацию Генерального директора – принять резолюцию с требованием приостановить обогащение урана и дать иранцам два месяца на расширение сотрудничества с Агентством. Давление будет оказываться с оговоркой, что в резолюции должно быть четко указано, что непредоставление требуемой информации, скорее всего, приведет к тому, что Великобритания присоединится к США в настаивании на принятии решения о несоблюдении требований на следующем заседании Правления в ноябре. Интересно, что никто с европейской стороны не сомневался в том, что Иран серьезно не соблюдал требования и технически об этом следовало сообщить в Нью-Йорк. Но возникла европейская политика, основанная на расчете на то, что можно было бы добиться большего, удерживая угрозу передачи дела Совету Безопасности в отношении Ирана, чем саму передачу дела, – кажущаяся любопытной логика, основанная на убеждении, что последний вариант просто побудит Иран прекратить сотрудничество с агентством и затруднит установление истины.

Тем не менее, когда Болтон услышал это, он не был впечатлен. Он нашел аргумент совершенно нелогичным, потому что отдавал предпочтение бездействию, а не действию. Но Дженкинс считал, что это было правильное решение. Летом 2003 года вторжение США в Ирак увенчалось военным успехом (катастрофа «мира» была еще впереди). Тегеран отчаянно хотел избежать передачи дела, опасаясь, что, как только на повестке дня встанет вопрос о ядерной программе, за этим может последовать разрешение на военные действия.