Иранская ядерная программа. Кто стремится в ядерный клуб?
- -
- 100%
- +
Примерно в это же время Дженкинс разговаривал со своим иранским коллегой Салехи, и ему стало ясно, что Салехи искренне напуган возможностью американского вторжения.
МАГАТЭ опубликовало свой последний отчет по Ирану незадолго до сентябрьского заседания Совета директоров, в котором в деталях изложено все, что было обнаружено с начала кризиса: что иранские центрифуги были модели Khan P-1; что планы программы центрифужного обогащения начались в 1985 году, а не в 1997 году, как утверждали иранцы; что планы и чертежи для них (приобретенные благодаря сотрудничеству Масуда Нараги с сетью Khan) находились в их распоряжении с 1988 года; что они тайно импортировали UF6 из Китая в 1991 году (хотя название Китая не упоминалось); что следы ВОУ были обнаружены на оборудовании, изготовленном в соответствии с международными стандартами в «Калайе Электрик»; что Агентство столкнулось с огромными проблемами при получении доступа к «Калайе Электрик» и что, когда они это сделали, стало очевидно, что были внесены изменения, призванные скрыть деятельность; и что там был обогащен уран, который не был задекларирован.
Чего еще, – задавался вопросом Болтон, – хотели европейцы?
Он знал, что резолюция, призывающая к немедленному обращению Ирана в Совет Безопасности, будет отклонена, поэтому он хотел такую, которая создавала бы «спусковой механизм», делающий обращение почти автоматическим, если Иран не выполнит какую бы то ни было принятую резолюцию. У него возникли неотложные проблемы со своим коллегой, послом США в МАГАТЭ Кеном Бриллом, который хотел пойти на компромисс по европейскому образцу, поэтому он обратился к своему боссу, заместителю госсекретаря Ричарду Армитиджу. Из-за шестичасовой разницы во времени между Вашингтоном и Веной у троих мужчин была назначена конференция в 6:45 утра по телефону.
Армитидж был в Вашингтоне, Болтон в своей машине ехал на выступление за завтраком, а Брилл находился в своем офисе в Вене. К большому удивлению Болтона, Армитидж встал на его сторону: если нет никаких шансов на обращение в Совет Безопасности, принятая резолюция должна быть как можно более жесткой, и люди согласились нажать на «спусковой крючок».
Американцы были едины, но теперь столкнулись с более широкой проблемой ядерного разрыва между развивающимися странами во всей его дипломатической силе. Видя, что «один из своих» подвергся нападению со стороны «лицемерных» ядерных держав, Движение неприсоединения мобилизовалось от имени Ирана. Возглавляемая послом МАГАТЭ Южной Африки Абдулом Самадом Минти группа пожаловалась на постоянно вызывающую беспокойство статью IV ДНЯО.
Минти утверждал, что если на основании дела Ирана будет установлено, что страна, подписавшая ДНЯО, не может осуществлять свои права по статье IV, как другие неядерные государства могут быть уверены, что их не постигнет та же участь, если Запад сочтет это целесообразным? И не имело значения, сколько раз европейцы говорили ему, что Иран – особый случай – страна, которая скрывала свою деятельность от Агентства в течение 18 лет и таким образом утратила международное доверие, – они оставались непреклонными и вынудили европейцев включить в резолюцию такие формулировки, как «добровольный» и «не имеющий обязательной юридической силы».
На заседании Правления южноафриканцы начали разбирательство, фактически представив конкурирующую «более мягкую» резолюцию.
Если это была дипломатическая уловка, призванная ослабить европейскую резолюцию, то она сработала: европейцы убедили Эль-Барадеи, у которого были хорошие отношения с Минти, убедить южноафриканца отказаться от своей резолюции в обмен на еще большую гибкость. Была согласована резолюция: временная приостановка всех дальнейших работ по обогащению урана, включая ввоз дополнительных ядерных материалов в Натанз (определение, которое станет решающим после Тегеранского соглашения).
Европейцы также признали, что резолюция будет внесена Японией (это было поздно ночью в очень душном зале, заполненном эмоциональными людьми). Но в последний день европейцам пришлось пойти на последнюю уступку: на этот раз давление исходило с другой стороны. Американцы, верные своему решению, настаивали на том, чтобы формулировки были как можно более четкими и чтобы резолюция допускала «окончательные» выводы и, следовательно, действия в отношении «несоблюдения» на ноябрьской коллегии, что на практике означало дальнейшие действия по линии Совета Безопасности. Иранцы, их союзники по Движению неприсоединения и, что особенно важно, ядерный партнер Ирана, Россия, хотели, чтобы «окончательное» было вычеркнуто, и Брилл подвергся сильному давлению, требуя отказаться от этого слова или провести голосование. Он позвонил Армитиджу и Болтону, и Армитидж сказал ему быть твердым (если они не добьются формулировок, которых они изначально хотели, они не допустят, чтобы резолюция была настолько слабой, чтобы вызывать смех).
Поэтому Брилл отказался и раскусил их блеф; он победил, и 12 сентября 2003 года резолюция была принята консенсусом. В то время Иран отбывал двухлетний срок в Совете МАГАТЭ (десять членов Совета являются постоянными; остальные избираются сроком на два года), и Салехи вышел из зала до того, как была принята резолюция. Позже Тегеран упрекнул его в том, что он не назначил голосование, но это был умный ход с его стороны, потому что Иран был бы единственным, кто проголосовал бы против.
После телефонной конференции с Бриллом Болтон и Армитидж ожидали результатов переговоров. Когда пришло известие, они были на заседании депутатов Совета национальной безопасности, и все разразились аплодисментами; они были поражены, что действительно одержали дипломатическую победу. Сентябрьская коллегия была микрокосмом более широкого ядерного столкновения в точном представлении о расстановке сил, которые повлияют на его ход.
С одной стороны, Иран, Китай, Россия и Движение неприсоединения; с другой – американцы, а европейцы склоняются к ним, но остаются, более или менее, посередине. И, конечно, все это разыгрывалось внутри развитого ядерного мира и подпитывалось им, что привело к восстановлению позиций с обеих сторон; и что Иран использовал в своих собственных дипломатических целях. Это определило модель на следующее десятилетие, хотя тогда никто этого не знал.
В игру вступает Обама. Ядерная разрядка
Предвыборная кампания была жаркой – кандидаты вступали в напряженные теледебаты; на улицах Тегерана в преддверии голосования возникло что-то вроде праздничной атмосферы, за которой пристально следил весь мир. Как всегда, европейцы и американцы думали, что правильный результат может повысить гибкость Ирана на переговорах: все, что им было нужно, – это чтобы кто-то схватил протянутую руку Обамы.
Как понятная важная часть национальных дебатов в Иране, ядерная программа (и вызванный ею кризис) занимала видное место в иранской президентской кампании. Все кандидаты были согласны с национальной важностью программы, но разделились во мнениях по поводу дипломатического урегулирования Ахмадинежадом кризиса, который испытал терпение значительной части политической элиты и страны в целом.
Три раунда санкций и усиливающаяся международная изоляция Ирана усугубили проблемы и без того проблемной экономики, и с каждым годом, когда тысячи новых молодых людей выходят на насыщенный рынок труда, проблемы будут только усугубляться.
Главная угроза Ахмадинежаду исходила от бывшего премьер-министра Мир-Хосейна Мусави, он критиковал экономическую политику действующего президента, которая привела к резкому росту инфляции и растрате доходов от продажи нефти на популистские, бесполезные проекты.
Мусави утверждал, что Иран нуждается в политике разрядки, чтобы работать над укреплением международного доверия, и выразил готовность ответить взаимностью на примирительные жесты Обамы.
Как и все кандидаты, Мусави был непреклонен в том, что Иран будет отстаивать свое право на ядерные технологии; «ужасные последствия» последуют, если страна откажется от своей ядерной программы, которая, как он явно утверждал, преследовала гражданские цели. Программа не подлежала обсуждению, но и не было никакой необходимости в том, что он назвал внешнеполитическим авантюризмом Ахмадинежада: обвинение, которое поддержал даже другой, консервативный, претендент, бывший глава Революционной гвардии Мохаммад Резаи. Наиболее откровенный сторонник реформ, священнослужитель Мехди Карруби, еще один политик, основавший избирательную кампанию на лозунге «перемен», пообещал изменить политику Ахмадинежада и сказал, что не возражал бы встретиться с президентом Бараком Обамой, если это поможет национальным интересам.
Он тоже поддержал ядерную программу, но высказался за большую гибкость в переговорах и предположил, что акцент можно было бы перенести с обогащения на реакторы, которые, в конце концов, будут обеспечивать страну электроэнергией, что было предполагаемой целью программы.
Но более «умеренные» кандидаты столкнулись с трудностями. Избрание Ахмадинежада в сочетании с преобладанием консерваторов в седьмом меджлисе означало, что с 2005 года сторонники жесткой линии и консерваторы доминировали как в исполнительной власти, так и в парламенте. Важные изменения в политике по ядерной проблеме или в отношениях с США были бы затруднены без поддержки судебной власти, парламента и самого Хаменеи, а его позиция была ясна. С 2005 года и Ахмадинежад, и Хаменеи использовали ядерную проблему для клеймения реформистов, изображая их пораженцами, готовыми вести переговоры в ущерб интересам Ирана. Несмотря на кажущийся нейтралитет, Хаменеи неоднократно высказывал эти тезисы в ходе избирательной кампании. «Не позволяйте тем, кто поднимает руки и сдается врагам и порочит престиж иранской нации, занять этот пост», – сказал он в телевизионном выступлении в Биджаре, на западе Ирана.
Хаменеи, конечно, открыто поддерживал принятие решений Роухани в 2003–2005 годах, и его новая должность была чем-то вроде смены лица.
Два года приостановки обогащения, по мнению Хаменеи, ничего не принесли из-за уклончивости ЕС-3, и это убедило его последовать своим антизападным инстинктам. Как всегда, его голос был последним, кто имел значение. Сторонники жесткой линии, такие как Хамид Реза Тараки, лидер Исламской коалиционной общественной партии, теперь осудили реформистское правительство Хатами, которое «сдалось» Вашингтону, уступив давлению Запада с требованием приостановить обогащение урана (что, опять же, было возможно только с одобрения Хаменеи), и приветствовали неповиновение Ахмадинежада.
В свою очередь, реформисты продолжали использовать кризис как пример глупой дипломатии Ахмадинежада. Но это мало что значило. 12 июня 2009 года на выборах, которые были явно сфальсифицированы, Ахмадинежад подавляющим большинством «победил» Мусави, набрав 66 процентов голосов против 33 процентов у Мусави. Схема голосования была подозрительной, и результат был объявлен до того, как около 248 человек – в 2008-10 годах даже закрылись избирательные участки, с которыми Мусави отказался согласиться, вынудив к частичному пересчету голосов, который он также проиграл. Несколько дней спустя сам Хаменеи, предположительно стоящий выше «простой» политики, публично поддержал результат.
В последующие недели миллионы людей вышли на улицы, одетые в зеленое (цвет избирательной кампании Мусави), в знак протеста против правительства и результатов выборов; в ответ режим отключил интернет, выгнал иностранных журналистов, убил и заключил в тюрьму демонстрантов и в целом продемонстрировал свой статус изгоя. Что больше всего поразило западных дипломатов, так это некомпетентность, с которой были проведены выборы (если не последовавшие за ними протесты, которые были подавлены с варварской эффективностью).
Они полагали, что муллы запаниковали, опасаясь победы Мусави в первом туре.
Вашингтон подозревал, что Хаменеи, возможно, опасался комбинации Обамы и Мусави в то время, когда США настаивали на участии – что могло, отчасти, быть причиной фальсификации результатов голосования. Выборы (или, точнее, их последствия) стали серьезным испытанием для политики разрядки напряженности, проводимой Обамой. Он сопротивлялся давлению с целью осудить Тегеран как режим, заключающий в тюрьмы, пытающий и убивающий свой собственный народ, или открыто поддержать оппозиционное «Зеленое движение», объединившееся вокруг Мусави.
Опять же, он проявил историческую чувствительность, в частности, к перевороту 1953 года, и, хотя он выразил обеспокоенность насилием, но подчеркнул, что, учитывая историю американо-иранских отношений, вмешательство может рассматриваться как вмешательство во внутренние дела. При этом было достаточно осведомленности, чтобы понимать, что открытая поддержка иранской оппозиции подорвет доверие к ним и позволит режиму навесить на них ярлык «имперских агентов».
Точно так же он отказался начинать переговоры, пока ситуация не разрешится. Теперь внутренний баланс сил Ирана изменился, что привело к серьезным последствиям для ядерного тупика. «Победа» Ахмадинежада, поддерживаемая Революционной гвардией, в сочетании с провалом Мусави, Движения Зеленых и более прагматичных игроков, таких как Рафсанджани, означала почти полный жесткий контроль над иранской политикой.
Как военная элита режима, Революционная гвардия контролирует его наиболее чувствительные военные программы, включая иранскую программу создания баллистических ракет – если военная ядерная программа существует, она находится в их ведении. Как доминирующая политическая, так и военная сила в Исламской Республике, стратегический выбор относительно того, использовать ли ядерное оружие, вероятно, будет приниматься в соответствии с заявленной Стражей Исламской Революции политикой превращения Ирана в региональную военную державу. Предупреждение главы Тегеранского центра ядерных исследований в марте 2009 года о том, что ядерное оружие, находящееся под контролем Революционной гвардии, безвозвратно изменит внутренний баланс сил в их пользу, казалось, приблизилось к реализации.
* * *После взрывного начала лето прошло спокойно. Иран сдержал свой народ, и все стороны ждали встречи G-20 и Генеральной Ассамблеи ООН в конце сентября 2009 года. Всего за несколько недель до этого, 9 сентября, в ответ на установленный в середине сентября крайний срок для представления иранского ответа на предложенные переговоры, Иран представил «6 + 1» обещанный пакет предложений по урегулированию противостояния. Это было то, чего ожидал Вашингтон: много горячего воздуха и пустой риторики. Иран согласился на «конструктивные» переговоры по целому ряду вопросов, включая глобальное ядерное разоружение, региональную безопасность и финансовый кризис, в то время как он практически ничего не упомянул о ядерном досье.
В тот же день в Белом доме было принято решение не отклонять предложение сразу, чтобы сохранить открытыми каналы связи, но Белый дом также не мог притворяться, что это серьезно; в какой-то момент это стало бы достоянием общественности, и администрации необходимо было сохранить доверие к себе.
Выборы в Иране чрезвычайно усложнили стратегию Белого дома в отношении Ирана. Официальные лица считали менее вероятным, что Иран теперь выступит с конструктивным подходом к переговорам, но они по-прежнему придерживались основного подхода к взаимодействию в попытке достичь соглашения. Взаимодействие останется в рамках многостороннего формата «5 + 1» для усиления давления и, при необходимости, усиления изоляции Ирана.
Как всегда, будет сложно – из-за русских и китайцев, которых вполне устраивал статус-кво: ни сделки, ни кризиса. Сотрудники Белого дома предположили, что Тегеран не заинтересован в подлинной сделке, хотя такая возможность не исключалась. Одним из последствий нестабильности после выборов, по расчетам американцев, могло стать желание Ирана улучшить отношения с внешним миром в качестве средства стабилизации режима. Тегеран, возможно, и подавил инакомыслие, но он утратил легитимность: иранцы кричали «смерть диктатору» с крыш Тегерана, как это было при шахе. Были также признаки того, что правитенльство хотело избежать большей изоляции или дальнейшего усиления санкций: впервые более чем за год МАГАТЭ был разрешен доступ в Арак.
В Натанзе работало около 4000 центрифуг, но газ не поступал, и никто не был уверен почему; это могло быть политическим сигналом о том, что Иран не работает на полной скорости, но в равной степени это могла быть техническая проблема (на самом деле это было началом технических трудностей, вызванных компьютерным вирусом Stuxnet). С другой стороны, официальные лица США понимали, что это могло быть сделано просто для предотвращения усиления давления на Генеральную Ассамблею ООН и G-20. Честно говоря, кто знал?
15 октября американцы решили, что они еще раз предложат переговоры, в идеале в ООН, хотя они подозревали (как оказалось, правильно), что Иран откажется от встречи. К настоящему времени целью Вашингтона было просто замедлить ядерный прогресс Ирана. При нынешних темпах обогащения Тегеран вскоре мог бы иметь достаточно обогащенного урана для производства нескольких бомб и, если бы он предпринял ускоренную программу, мог бы «вырваться» в краткосрочной или среднесрочной перспективе. Вашингтон все еще не был уверен в намерениях Ирана; вполне возможно, что речь шла о создании оружейного потенциала, а не о самом оружии, но на первом месте у всех был Израиль.
Просьба Обамы к Израилю предоставить больше времени была осложнена избранием в апреле 2009 года Биньямина Нетаньяху, который был еще более недвусмыслен в отношении иранской угрозы, чем его предшественник Эхуд Ольмерт.
Давление Израиля на Вашингтон стало очевидным почти сразу, и на майской встрече в Вашингтоне между Нетаньяху и Обамой первый ясно выразил нетерпение Израиля. Июльское заявление госсекретаря США Хиллари Клинтон о том, что Вашингтон обеспечит «защитный зонтик» для его союзников на Ближнем Востоке в случае, если Иран разработает ядерное оружие, было воспринято, к сожалению, многими израильтянами как молчаливое признание ядерного Ирана и только усилило давление Израиля на Вашингтон. Требовался какой-то четкий сигнал о замедлении темпов роста. Предложение США 2008 года о замораживании в обмен на замораживание (замораживание обогащения в обмен на замораживание санкций) с последующим приостановлением и переговорами, возможно, делало акцент на приостановлении, но сотрудники Белого дома считали, что важно то, что будет дальше: возможность для Ирана вернуть доверие международного сообщества. Иран заявил, что хочет, чтобы с ним обращались как с любой другой нацией; у американцев есть несколько интересных идей по этому поводу, которые, по их мнению, заслуживают обсуждения. Вашингтон публично переложит бремя ответственности на них, предоставив им прямой выбор. Завершение сентябрьской Генеральной ассамблеи в Нью-Йорке считалось идеальным форумом: с участием «6 + 1» и иранцев это был бы период «подведения итогов» – официальные лица ясно дали бы понять, что терпение США не бесконечно и, если Тегеран не проявит признаков гибкости, давление будет усилено.
Но всего за несколько дней до начала заседания Генеральной Ассамблеи Иран проинформировал МАГАТЭ о том, что он тайно строит экспериментальный завод по обогащению топлива в Фордо недалеко от города Кум. Объявление вызвало идеальную, хотя и предсказуемую бурю; даже его обнародование было предметом споров. Согласно МАГАТЭ, 21 сентября 2009 года в письме на имя Генерального директора МАГАТЭ правительство Ирана проинформировало Агентство о существовании строящегося ранее незаявленного объекта по обогащению урана в Фордо близ Кума, предназначенного для производства пятипроцентно обогащенного урана.
Несколько дней спустя, 25 сентября, Обама сообщил возмущенному миру о его существовании в заявлении на встрече G-20.
Прошедшие дни были напряженными в плане дипломатии.
Иран сообщил некоторую информацию о Фордо (скорее всего, потому что они уже и так узнали о том, что им было знать не положено), но без информирования МАГАТЭ о местонахождении ядерного объекта, размерах или о том, когда началось его строительство. Западная разведка знала о Фордо в течение многих лет и обсуждала, обнародовать ли информацию заранее, чтобы использовать в качестве рычага давления, или придержать ее до тех пор, пока не станет ясно, что это «неопровержимый факт», которого все ждали. Западные дипломаты впоследствии проинформировали обо всем МАГАТЭ, чтобы его инспекторы имели полную информацию. Фактически, они были обеспокоены тем, что Агентство плохо отреагирует на то, что им не сообщили об этом раньше. Они сообщили МАГАТЭ в присутствии средств массовой информации. Объект вызывал серьезную озабоченность.
В ходе последующих встреч (и переписки), состоявшихся в конце октября, Иран проинформировал МАГАТЭ о том, что решение о строительстве завода было принято во второй половине 2007 года.
По словам Тегерана, он строился в качестве резервной копии Натанза в ответ на продолжающиеся военные угрозы в отношении объекта со стороны «сионистского режима» и администрации Буша.
Это был как практический шаг, чтобы Иран мог продолжать обогащение в гражданских целях, если Натанз будет разрушен, так и политическое заявление о непоколебимости Ирана.
По словам посла Ирана в МАГАТЭ Али Асгара Солтаниеха, этот новый объект в Фордо несет в себе политическое послание: мы говорим миру, что даже угроза военного нападения не остановит обогащение – у нас есть план на случай непредвиденных обстоятельств. Обогащение в Иране не будет остановлено или приостановлено ни за какие деньги. Это не было сделано с помощью санкций или резолюций, это не будет сделано силой. Если Натанз подвергнется нападению, это место продолжит обогащение. Это нанесло небольшой урон. Фордо, расположенный в подземном горном комплексе недалеко от базы Стражей Исламской революции, широко подозревался в военном использовании. Белый дом полагал, что обогатительная фабрика, содержащая 3000 центрифуг, не может быть подходящим резервом для Натанза, поскольку 3000 центрифуг – недостаточное количество для производства регулярных загрузок топлива для гражданских атомных электростанций, которые требуют гораздо большего количества. Он был просто слишком мал, чтобы служить резервом для Натанза, и, более того, он был слишком велик для опытного завода по обогащению.
И наоборот, 3000 центрифуг было идеальным числом, если бы уран обогащался на центрифугах до достаточно высоких уровней – 80 % или выше (хотя производители оружия предпочитают около 93 %) – для производства одного ядерного заряда в год. Обогащение до такого уровня в Натанзе было бы невозможно без привлечения инспекторов МАГАТЭ, поэтому такой секретный завод, как Фордо, теоретически был идеальным. Что касается группы 5 + 1, то Иран был пойман на слове. В конце сентября, всего через несколько дней после обнаружения, собралась ООН. Франция и Великобритания осудили этот объект, в то время как Обама потребовал, чтобы Иран открыл его для инспекций в течение двух недель. В Нью-Йорке не было достигнуто никакого прогресса по общему ядерному досье, и терпение французов, в частности (которые заняли гораздо более жесткую позицию в отношении Ирана после выборов Саркози в 2007 году), подходило к концу. Париж был убежден, что события последних трех месяцев явно не повлияли на стратегический выбор Ирана, и, как и США, он считал иранское предложение от 9 сентября «дымовой завесой», призванной замедлить движение к ужесточению санкций.
В целом позиция ЕС была ясной – никаких новых уступок. Предложение осталось тем же предложением, которое было представлено Ирану в Женеве годом ранее – 6-недельное замораживание, которое приведет к отказу Ирана от обогащения. Американцы, тем временем, готовились к двусторонним переговорам между Ираном и США в Женеве после Генеральной ассамблеи, которые, наконец, были согласованы с Ираном. Они не возражали против новообретенной дипломатической агрессии Франции. На самом деле, они считали, что это хорошо, что Иран знает, что их союзники по ЕС нетерпеливы и злы на них, хотя они бы предпочли, чтобы это было сделано наедине.
* * *И США, и Европа теперь чувствовали себя оскорбленными и, после открытия Фордо, обманутыми. Особенно разозлились сотрудники Обамы. Попытки их босса разрядить обстановку с Ираном стали политической помехой, поскольку оппоненты республиканцев в сенате и по радио назвали его «мягкотелым», и теперь разговоры перешли к очередному раунду санкций. Чуть более месяца спустя, 17 мая, и, казалось бы, без предупреждения, Иран, Турция и Бразилия объявили о соглашении (так называемой Тегеранской декларации) по итогам трехсторонних переговоров в Тегеране по урегулированию спора вокруг Тегеранского исследовательского реактора. Иран согласился отправить 1200 кг своего НОУ в Турцию в обмен на 120 кг 20-процентно обогащенного топлива для реактора от Венской группы (США, Россия, Франция и МАГАТЭ) в течение года. Иран сохранит право собственности на НОУ в Турции (и в случае, если условия декларации не будут выполнены в течение года, материал будет возвращен Ирану).