16 воспоминаний любви

Глава 1. Вкус пыли и розмарина

Память — это не прямая дорога, а лабиринт из запахов и тактильных ощущений. Дарья поняла это давно, еще до того, как мир треснул по швам, обнажив гниль под позолотой имперских шпилей. Сейчас, сидя на краю проржавевшей крыши заброшенной насосной станции и глядя на то, что осталось от Великого Леса, она знала: если закрыть глаза, она не увидит лица Эйдена в деталях. Она забудет точный оттенок его глаз или линию скул. Но она никогда не забудет, как пахнет спасение.

Оно пахло пылью и розмарином.

Тот день выдался аномально жарким для середины осени. Солнце, обычно скрытое за вечным смогом Столицы, палило так яростно, словно решило выжечь последние остатки зелени перед наступлением мертвых сезонов. Дыхание пересохло во рту, язык прилип к небу. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась Пограничная Зона — выжженная пустошь, утыканная скелетами недостроенных башен и остовами машин, которые бросили здесь лет сорок назад, когда иссякла энергия старых реакторов.

Дарья спустилась сюда одна, нарушив прямой приказ коменданта восточного форта. Ей нужен был живой розмарин. Не тот сухой, серый порошок, который выдавали по талонам раз в квартал для дезинфекции воды, а настоящий, маслянистый, цепляющийся корнями за трещины в базальте. У младшего сына кузнеца начался гнойный кашель, и старая Марта сказала, что только сок свежего стебля может вытянуть лихорадку. За горсть таких стеблей в лазарете можно было купить морфий. За два пучка — пропуск в Верхний Сектор, где еще теплились гидропонные сады аристократии. Дарье не нужны были ни морфий, ни пропуска. Ей нужно было просто спасти ребенка.

Она нашла заросли на самой границе мертвого леса. Деревья там стояли черные, похожие на окаменевшие ребра гигантского зверя, но у их корней, вопреки всякой логике, пробивалась жизнь. Розмарин тянул свои жесткие иглы к раскаленному камню. Его аромат — резкий, хвойный, почти медицинский — бил в ноздри, перебивая сладковатый смрад гнили, идущий из чащи.

Дарья срезала стебли старым керамическим ножом, стараясь не повредить корни. Пальцы ее, привыкшие к грубой ткани форменных перчаток, ныли от напряжения. Колючки впивались в кожу, оставляя капельки прозрачного сока. Она работала быстро, низко пригнувшись. В Пограничной Зоне звук разносится слишком далеко, а те, кто живет в черных лесах, отлично умеют считать шаги.

Первый сигнал опасности пришел не через уши. Это была абсолютная, звенящая тишина. Умолкли даже цикады. Исчез ветер. Воздух стал густым, тяжелым и горячим, как перед ударом молнии. Дарья замерла, прижимая к груди влажный пучок травы. Ее взгляд метнулся к черным стволам. Тень одного из них дрогнула, хотя солнце стояло неподвижно.

Они вышли бесшумно. Двое. Третий остался в тени деревьев, лишь сверкнув белками глаз. Они не были похожи на лесных дикарей-одичалых, которых боялись патрульные. На тех были шкуры, кости и грязь. Эти же носили обрывки городской униформы — плотную синтетику цвета мокрого асфальта. Одежда висела на них мешками, тела казались непропорционально длинными и узловатыми, будто суставы двигались в обратную сторону. Их лица скрывали маски из плетеной металлической сетки, сквозь которую невозможно было разглядеть черты. Из-под масок доносилось тихое, влажное шипение, похожее на работу сломанного клапана.

Один из них шагнул вперед. Под тяжелой подошвой его ботинка хрустнуло стекло. Звук показался Дарье пушечным выстрелом.

— Травница, — проскрежетал голос из-под сетки. Он звучал сразу отовсюду, отражаясь от камней. — Ты берешь кровь земли без спроса. Лес этого не любит.

Дарья медленно поднялась. Ноги дрожали, но спину она держала прямо, как учил отец-военный. Бежать было бесполезно — догонят в три прыжка. Кричать бессмысленно — до ближайшего поста лиги две мили по открытой местности, заметят издалека. — Я беру только старые стебли, — ответила она, удивившись тому, как ровно звучит ее голос. — Корни целы. Ребенок болеет.

Существо издало булькающий смех. Оно сделало еще один шаг, сокращая дистанцию. Теперь Дарья чувствовала исходящий от него запах — озон, жженая проводка и сладкий трупный яд. — Дети умирают каждый день. Такова цена равновесия. Оставь траву. И оставь свою воду. Мы проводим тебя к лесу. Там ты станешь тише.

Он протянул руку. Перчатка щелкнула механическими суставами. В этот момент Дарья сделала единственное, что могла сделать загнанная в угол женщина, чьи руки заняты пряностями. Она швырнула им в лицо весь свой розмарин.

Пучок рассыпался зеленым облаком. Жесткие, сухие иглы ударили по сетке масок, забились в сочленения шейных пластин. Существа отшатнулись, издав уже не человеческое, а змеиное, рассерженное шипение. Они замахали руками, пытаясь очистить фильтры. Запах хвои и эфирных масел оказался для них невыносим — они привыкли к сере и разложению.

Этих трех секунд хватило бы опытному бойцу, чтобы сорвать с плеча импульсную винтовку. Но у Дарьи не было оружия. У нее были только голые руки и паника, бьющаяся в горле, как пойманная птица. Она развернулась и побежала.

Бежала она глупо, зигзагами, путаясь в полах своей длинной куртки, спотыкаясь о щебень. Сердце колотилось где-то в ушах. Легкие горели. Она слышала их за спиной — их бег был легким, пружинящим, нечеловечески быстрым. До черного леса оставалось десять шагов. Если они затянут ее под кроны, свет солнца исчезнет навсегда, и эти длинные пальцы сомкнутся на ее шее.

Мир сузился до пыльной тропы под ногами и боли в боку. Она уже видела впереди провал оврага, спасения в котором не было.

А потом время остановилось.

Впереди, между ней и краем обрыва, воздух пошел рябью. Не марево от жара, а нечто иное — геометрически правильное искажение пространства, похожее на трещину в стекле. Рябь уплотнилась, потемнела, и из этой пустоты шагнул человек.

В первую секунду Дарья приняла его за очередного монстра. Он был высок, закутан в тяжелый плащ из плотной черной ткани, которая совершенно не подходила для дневного зноя. Капюшон был наброшен глубоко на лицо. Но главное — он не источал запаха смерти. От него веяло холодом. Стерильным, металлическим холодом операционной палаты.

Монстры, бежавшие за Дарьей, тоже увидели его. Их шипение сменилось утробным рычанием. Они разом замедлили бег, растекаясь в стороны, обходя незнакомца по дуге. Тот, что шел первым, выставил вперед руку. Из его ладони вырвался тонкий луч слепящего белого света.

Незнакомец не достал оружие. Он просто сделал едва уловимое движение корпусом влево. Лазерный разряд прошел в миллиметре от его плеча, испарив камень там, где он стоял секунду назад.

Движение человека показалось смазанным. Дарья моргнула, пытаясь сфокусировать зрение, слезящееся от пота и пыли. Незнакомец качнулся, словно маятник, преодолевая расстояние, которое человеческий глаз не способен зафиксировать. Его правая рука, затянутая в тонкую кожаную перчатку, взметнулась вверх. В ней не было пистолета. В ней был металл.

Клинок возник из ножен абсолютно беззвучно. Он не блеснул на солнце сталью. Само лезвие казалось сотканным из застывшего северного сияния — глубокого, пульсирующего синего цвета, внутри которого кружились снежные вихри. Когда клинок пересек траекторию лазерного луча, свет не отразился — он просто умер. Поглотился синим огнем, как вода впитывается в песок.

Первый нападающий рухнул на колени. Его голова осталась на плечах, но тело ниже шеи перестало существовать. Оно осыпалось вниз серым пеплом, который тут же подхватил внезапно налетевший горячий ветер.

Второй вскинул странное трубчатое оружие, напоминающее органическую трубку. Раздался хлопок, и в воздухе повисла сеть из липких, шевелящихся нитей. Незнакомец вошел в эту сеть, не замедлив шага. Синее пламя клинка плеснуло вбок, разрезая нити. Те вспыхнули ядовитым зеленым пламенем, не оставив после себя даже дыма — только запах озона усилился стократно.

Лезвие описало короткую дугу. Фигура второго нападающего сложилась пополам, словно марионетка, у которой обрезали нити, и беззвучно упала в пыль.

Третий, самый умный, не стал атаковать. Он метнулся обратно к деревьям, растворяясь в тенях с невероятной скоростью.

Дарья ожидала погони. Ожидала, что синий огонь сейчас пронзит черный лес насквозь. Но незнакомец остановился. Пламя на его клинке погасло так же мгновенно, как и вспыхнуло, втянувшись обратно в гарду. Металл снова стал матовым, тусклым. Человек тяжело оперся на меч, воткнув его острием в сухую землю. Плечи под плащом опустились. Он дышал часто и шумно, выпуская пар в раскаленный воздух.

Только теперь Дарья заметила, как сильно он ранен.

Его левая нога, видневшаяся из-под задравшегося края плаща, была распорота от колена до бедра. Плотная ткань пропиталась кровью, став почти черной. Кровь была обычного алого цвета, земного, и это почему-то поразило Дарью больше всего. Она ожидала увидеть кислоту или ртуть. А увидела обычную человеческую боль. Мужчина пошатнулся. Правая рука, сжимавшая эфес, побелела от напряжения, но ноги отказывались держать вес тела.

Инстинкт самосохранения кричал ей бежать. Этот человек только что убил двоих существ, против которых гарнизонный взвод продержался бы минут пять. Он опаснее любого лесного хищника.

Но Дарья смотрела на его рану. На то, как стремительно уходит краска с его лица, превращая кожу в пергамент.

Она шагнула вперед. Потом еще раз. Гравий скрипел под ее подошвами, и этот звук казался оглушительным в наступившей тишине.

Мужчина поднял голову. Сквозь тень капюшона она все равно не могла рассмотреть его лица, но почувствовала тяжесть его взгляда. Он смотрел на нее оценивающе, сканирующе, как хирург смотрит на опухоль. Затем его взгляд скользнул по ее рукам, все еще сжимающим спасшийся в заварухе единственный целый стебель розмарина.

— Они шли за тобой, — его голос был лишен модуляции, ровный и глухой, как из закрытого шлема. — Тебе повезло, что мой маяк сработал на частоту их порталов. Еще тридцать секунд, и ты бы стала удобрением.

— Вы ранены, — сказала Дарья вместо ответа. Она подошла вплотную. От него действительно пахло пылью — горячей, въевшейся в одежду, смешанной с запахом озона и свежей крови. Совершенно неаппетитный букет. Но страха не было. Было странное, иррациональное чувство узнавания, будто она всю жизнь ждала именно этого момента и этого запаха.

— Царапина, — отмахнулся он, попытавшись выпрямиться. Колено подогнулось, и он упал бы лицом в камни, если бы Дарья инстинктивно не подставила плечо.

Она оказалась гораздо крепче, чем выглядела. Мышцы предплечья, закаленные годами сбора кореньев и таскания тяжелых корзин, приняли на себя часть его веса. Он был тяжелее раза в полтора. Жар его тела сквозь промокшую ткань плаща обжигал кожу.

— Здесь недалеко есть пещера, — выдохнула Дарья, перенося центр тяжести на себя. — Старая дренажная шахта. Сухо. Нужно промыть. Иначе начнется сепсис.

— Мне нельзя… в замкнутые пространства, — прохрипел он, сопротивляясь ее движению. — Датчики слежения…

— Ваши датчики слежения стоят вам литра крови, — отрезала она, дергая его вперед. — Шагайте, пока не потеряли сознание. Или я вас здесь брошу, и ваши дружки закончат начатое.

Это была ложь. Она бы не бросила его ни за что на свете. Страх ушел окончательно, смытый волной острого, почти болезненного сострадания. Перед ней был не бог войны со сверкающим мечом, а истекающий кровью мужчина, которому больно дышать.

Пещера оказалась неглубокой промоиной в склоне оврага, скрытой зарослями перекати-поля. Внутри царила благословенная прохлада. Свет проникал сюда только через узкое входное отверстие, создавая причудливую игру теней на стенах, покрытых кристаллами соли.

Дарья помогла ему опуститься на относительно чистый выступ камня. Он прислонился спиной к стене, запрокинув голову. Капюшон съехал на затылок, открывая лицо.

У него были острые, высокие скулы, выдающийся подбородок и губы, плотно сжатые от боли. Но самым странным были его глаза. Радужка имела тот же глубокий индиго-синий цвет, что и угасшее пламя его клинка. Взгляд был пугающе ясным, несмотря на бледность.

— Сядьте смирно, — скомандовала Дарья, скидывая с плеч рюкзак. — Буду промывать вином. Щипать будет адски.

Она достала флягу с дешевым техническим спиртом, разбавленным местными ягодами. Спирт вонял сивушными маслами, но другого антисептика не было.

— Меня зовут Эйден, — вдруг сказал он, наблюдая, как она расстегивает ремешки на его сапоге.

— Дарья, — коротко кивнула она, сосредоточенно стаскивая с него тяжелый ботинок. Повязка намокла и присохла к ране. — Будет больно, Эйден. Очень.

— Боль — это иллюзия нервных окончаний, — ответил он, но Дарья заметила, как напряглись жилы на его шее.

Она взяла нож. Не боевой кинжал, которым он только что разделывал убийц, а свой маленький, туповатый садовый инструмент. Обработала лезвие спиртом.

— Закройте глаза, — попросила она.

Он послушно смежил веки. Ресницы у него оказались неожиданно темными и густыми.

Дарья начала аккуратно разрезать штанину. Ткань не поддавалась, напитавшись засохшей кровью. Пришлось приложить силу. Когда последний лоскут отошел в сторону, Дарья невольно сглотнула. Рана была глубокой, чистой, с обожженными краями — похоже, одно из существ успело полоснуть его своим энергетическим оружием до появления синего меча. Мясо было сизым, воспаленным. По краям начали проступать темные пятна некроза.

Она открыла флягу. Резкий запах дешевого алкоголя ударил в нос.

— Готовы? — Делай, — выдохнул он.

Дарья плеснула спирт прямо в развороченную плоть.

Эйден не закричал. Он выгнулся дугой, вцепившись пальцами в камень так, что побелели костяшки. Из горла вырвался сдавленный, животный вой, который он тут же подавил, закусив губу до крови. По лицу градом катился пот, смешиваясь с пылью и превращая ее в грязь. Его синие глаза распахнулись, встретившись с глазами Дарьи. В них плескалась агония такой силы, что у девушки перехватило дыхание.

Она выдержала этот взгляд. Продолжая лить едкую жидкость, она свободной рукой схватила его ладонь.

— Держите, — прошептала она. — Сожмите мою руку так, как хотели бы сжать их глотки.

Он не отреагировал. Тогда Дарья сама вложила его ледяные, дрожащие пальцы в свою теплую ладонь.

Их кожа соприкоснулась впервые.

В этот момент мир перестал существовать.

Для Дарьи это не было романтическим штампом из запрещенных довоенных романов. Это был физический шок. Через точку контакта пальцев прошла волна тока. Холод его кожи, несущий в себе эхо металла и вакуума, столкнулся с ее живым теплом. Она почувствовала вкус железа на языке. Почувствовала вибрацию далеких звезд. Почувствовала, как работает его сердце — странно, с двойным ударом, пропуская паузы.

А он… он вдохнул запах ее рук. Запах сырой земли, прелых листьев и — поверх всего — острый, жизнеутверждающий аромат розмаринового масла, въевшегося в ее пальцы. Этот запах кричал о жизни громче, чем любая сирена. Он контрастировал с его собственным существованием — стерильным, просчитанным, пахнущим смертью и холодной пустотой космоса.

Ее пальцы были мозолистыми, сильными. Они не дрожали. Эта простая, земная твердость стала для него единственным якорем в океане плавящейся от спирта нервной системы. Он сжал ее руку. Не слабо, как просят о помощи, а с силой гидравлического пресса. Дарья поморщилась, но не отняла ладони. Наоборот, переплела свои пальцы с его, находя нужный ритм давления.

— Дышите, — тихо сказала она, продолжая возиться с раной, накладывая сверху пучки заранее заготовленного мха, который должен был остановить кровь. — Вот так. Медленнее. Пыль оседает только тогда, когда нет ветра.

Когда процедура была закончена, и рана была кое-как перетянута полосами, оторванными от нижней юбки Дарьи, прошло, наверное, полчаса.

Эйден открыл глаза. Краска возвращалась на его лицо. Пятна некроза на глазах светлели. Он перевел взгляд со своих перебинтованных колен на переплетенные с ним руки Дарьи.

Он осторожно, словно боясь разбить хрупкую вазу, высвободил свои пальцы из ее захвата. Коснулся кончиками своих пальцев ее губ. Дарья замерла.

На его коже, помимо запаха антисептического мха и собственной крови, она явственно ощутила другой слой. Тот, что принес с собой порыв горячего ветра снаружи. Мелкая, въедливая пыль Пограничной Зоны. И следом, мгновением позже — яркая вспышка памяти: зеленый взрыв розмарина, летящий в лица чудовищ.

Он провел большим пальцем по ее нижней губе, снимая невидимую соринку.

— Почему? — его голос все еще был хриплым, но приобрел глубину. — Зачем ты вернулась? Любой здравомыслящий человек бежал бы от меня быстрее, чем от них.

Дарья посмотрела на свои испачканные землей и чужой кровью колени. Затем перевела взгляд на его лицо. Уголки его губ едва заметно дрогнули, пытаясь изобразить улыбку, но получилась лишь горькая гримаса.

— Потому что твои раны пахнут человеком, — честно ответила она. — А не падалью. И потому что ты стоишь между мной и лесом, а не за моей спиной.

Она потянулась к своему воротнику, развязала платок, защищавший шею от песка, и сложила его вчетверо. Смочила остатками вина. Осторожно, самыми кончиками пальцев, провела по его щеке, стирая разводы грязи и пота.

Эйден прикрыл глаза, принимая это простое касание с благоговением смертельно уставшего путника.

— Ты собирала траву, — произнес он, не открывая глаз. — Для чужого ребенка. — Да. — И готова была отдать за нее жизнь. — Жизнь стоит недорого. Хорошая трава в этих землях встречается реже.

Он усмехнулся по-настоящему на этот раз. Сухо, коротко. Звук был похож на треск ломающейся ветки. — Логично. Земная логика. Иррациональная и безупречная одновременно.

Он резко наклонился вперед. Дарья отпрянула, ожидая нападения, но он лишь сократил дистанцию до расстояния дыхания. Его синие глаза заполнили все ее поле зрения.

Поцелуй не был нежным. В нем не было романтики летнего сада. Это был акт присвоения и благодарности голодающего. Его губы, сухие и горячие, прижались к ее рту с отчаянием утопающего. Дарья выдохнула от неожиданности, приоткрыла губы, и он воспользовался этим, углубляя поцелуй.

И Дарья наконец поняла смысл метафоры, над которой всегда смеялась.

На его губах действительно был вкус пыли. Горьковатой, наждачной, въевшейся в кожу пустыни. Это был вкус мира, который пытался их обоих убить сегодня.

Но глубже, под слоем праха, на языке расцветал другой вкус. Свежий, смолистый, прохладный. Эфирные масла розмарина перешли с ее собственных губ на его. Сок того самого стебля, который она чудом удержала в руке во время драки, терпкий и зеленый, смешался с железом его крови и солью ее кожи.

Пыль и розмарин. Смерть и жизнь. Огонь меча и тепло человеческой ладони.

Сердце Дарьи пропустило удар, а затем пустилось вскачь, отбивая ритм африканских барабанов. Где-то внизу живота завязался тугой, горячий узел. Раствор, страх, усталость — все это схлопнулось в одну ослепительную точку настоящего момента. Она ответила на поцелуй, вкладывая в него всю ту заботу, которой час назад хотела поделиться с больным ребенком кузнеца, и всю ту первобытную жажду жизни, которая заставила ее бросить вызов существам из черного леса.

Эйден издал низкий, вибрирующий звук в глубине горла. Одна его рука легла Дарье на затылок, жестко фиксируя голову, вторая легла на поясницу, притягивая ее ближе, пока между ними не осталось воздуха. Он пил ее дыхание, как умирающий от жажды пьет воду.

Когда он наконец оторвался от ее рта, оба тяжело дышали. Между их лицами оставалась пара дюймов. Синий отсвет его глаз встретился с темной глубиной ее зрачков.

— Твой ребенок получит свою траву, — хрипло сказал Эйден. Голос сел окончательно. — И много чего сверх того. Кажется, твой первый шаг вышел за пределы дозволенного протоколом оказания первой помощи.

Дарья коснулась своих горящих губ кончиками пальцев. Посмотрела на капли крови, оставшиеся на его подбородке.

— Протоколы пишутся для тех, кто боится жить, Эйден, — прошептала она. — А мы с тобой сегодня очень хотели выжить.

За пределами пещеры, в раскаленной пыли Пограничной Зоны, начинал подниматься ветер, предвещая песчаную бурю. Но внутри старой дренажной шахты, среди запаха сырого камня и сохнущего мха, впервые за долгие годы для двух людей начало пахнуть домом. Домом, построенным из пыли, крови и единственной веточки спасенного розмарина.

Глава 2. Танец теней на стенах

Память — это не только запахи, но и геометрия света. Дарья поняла это позже, когда научилась смотреть на мир не просто глазами обывателя, а зрением того, кто видит изнанку вещей. Но ту ночь в «Пьяном грифоне» она запомнила прежде всего через игру пламени.

Это случилось спустя три недели после их встречи у черных деревьев. Три недели они петляли по Пограничной Зоне, уходя от патрулей Лиги, которые теперь искали Эйдена с удвоенным рвением, и от безмолвных охотников леса, чье шипение иногда доносилось из темноты холодными ночами. Рана на его бедре затянулась пугающе быстро — за пять дней там остался лишь гладкий, блестящий шрам цвета старого фарфора. Его метаболизм работал иначе, поглощая ресурсы ее тела с пугающей эффективностью: он ел за троих, спал вполглаза и мог идти сутками, пока Дарья падала с ног от усталости.

Но именно на пятую ночь, когда буря загнала их под дырявую крышу заброшенного зернохранилища, он впервые назвал свое оружие. — Это не меч, Дарь, — сказал он тогда, протирая синий клинок промасленной тряпкой. При свете масляной лампы грани лезвия казались живыми. — Это резонансный ключ. Якорь. Он держит меня здесь, потому что мое естественное состояние… иное. Если я потеряю его, я перестану быть твердым. Рассыплюсь на фотоны или замерзну во времени. Называй как хочешь. Суть одна — я стану ничем.

Дарья слушала эти слова, перебирая сухие травы для отвара. Она уже знала, что он не человек. Не совсем. В нем было слишком много пустоты, слишком мало тепла, и тени вокруг него ложились неправильно, словно боялись к нему прикоснуться. Но сейчас, сидя в общем зале таверны «Пьяный грифон», прижимаясь спиной к его груди, она чувствовала себя в абсолютной безопасности. Иллюзия была хрупкой, как яичная скорлупа, но она позволяла дышать.

«Пьяный грифон» был самой глубокой норой, которую можно найти в Нижнем Секторе Гелиополиса. Сюда спускались те, кому нечего терять, кроме собственной никчемной жизни. Воздух здесь стоял плотной сизой массой, пропитанной кислым запахом дешевого пива, прогорклого жира и отчаяния. Потолок низкого сводчатого зала поддерживали почерневшие дубовые балки, с которых капала жирная копоть. Под ногами хлюпали опилки, десятилетиями впитывавшие пролитое спиртное и блевотину.

У них не было денег даже на койку в вонючем хостеле наверху. Последние кредиты ушли на эту кружку разбавленного эля для Дарьи и стакан чистой воды для Эйдена. Вода стоила дороже пойла.

Они сидели в самом дальнем углу, за липким столом, освещенным единственной оплывшей свечой в медном подсвечнике. Свеча трещала, выплевывая капли воска прямо в тарелку с объедками предыдущего посетителя. Эйден сидел неподвижно, занимая собой половину деревянной скамьи. Даже в этой грязи, в залатанном плаще, который он снял с мертвого мародера неделю назад, от него веяло ледяной отстраненностью. Он смотрел в толпу своим тяжелым синим взглядом, сканируя каждого входящего. Для него этот зал был трехмерной картой угроз.

Для Дарьи же это место пахло домом. Не тем стерильным домом из детства, где мать заставляла мыть руки каждые полчаса, а настоящим человеческим теплом. Здесь люди потели, смеялись, ругались и плакали по-настоящему.

Из угла, где трое бродяг терзали расстроенную лютню, полилась мелодия. Медленная, тягучая, построенная всего на трех аккордах. Мрачная, но обладающая странным гипнотическим ритмом. Ударник — седой мужчина с протезом вместо ноги — отбивал такт пустой кружкой по краю стола. Тук. Тук-тук. Пауза. Тук.

Музыка заполнила гул помещения, отсекая пьяную ругань и звон посуды. Люди начали притихать. Кто-то перестал жевать. Ритм проникал под кожу, заставляя кровь течь медленнее, в такт ударам кружки.