2040 год. Чип

Разговоры стихли. Сто человек обернулись синхронно, как единый организм.

Виктор Громов опоздал на семь минут. Опоздание в Академии считалось физическим недугом, вроде внезапной атрофии ног.

Он вошел легкой, пружинистой походкой человека, которому принадлежит весь мир. На нем был безупречно скроенный костюм, подчеркивающий широкие плечи. Никакого студенческого кителя. Никаких нашивок. Он двигался сквозь ряды мест, извиняясь тихим бархатным голосом, от которого девушки в первых рядах начинали дышать чаще.

Виктор прошел мимо профессора, даже не взглянув на кафедру, поднялся на пару рядов вверх и сел на свободное место рядом со студенткой, чье кресло находилось всего в десяти метрах от укрытия Кристины.

Профессор прервал свою речь. Брови его сошлись на переносице. Подобное нарушение протокола требовало немедленной реакции системы. — Студент Громов, — голос старца дрогнул от сдерживаемого негодования. — Ваше появление вне графика дезорганизует вектор восприятия материала группой. Ваша оценка за посещаемость будет скорректирована. Займите любое место в зоне акустической тени, дабы не смущать коллег своим… сиянием.

Виктор повернул голову. Медленно, словно хищник, разглядывающий добычу. Посмотрел прямо на профессора. И улыбнулся. Той самой кривой, живой улыбкой с фотографии.

— Пространство относительно, профессор, — сказал он громко, перекрывая эхо аудитории. — А знание требует свежего воздуха. Здесь, наверху, думается лучше. Физика среды влияет на метафизику ума. Вы не находите?

Аудитория ахнула. Единым, испуганным вздохом тысячи грудей. Это была ересь высшего порядка. Использование субъективных понятий («лучше думается») вместо квантифицированных данных.

Кристина затаила дыхание, ожидая увидеть знакомую картину. Покраснение кожи. Хватание за горло. Корчи на полу от болевого импульса «Гармонии».

Ничего не произошло.

Профессор побагровел, но его рука, зависшая над кнопкой вызова охраны, опустилась. Система молчала. Красные диоды датчиков нарушения протокола на потолке продолжали гореть ровным успокаивающим светом.

Виктор отвернулся от кафедры, полностью потеряв интерес к преподавателю, и откинулся на спинку кресла. Закинул руки за голову.

И посмотрел наверх.

Его взгляд скользнул по рядам техников, по серым комбинезонам, по лицам людей-невидимок. Он искал. Кристина инстинктивно втянула голову в плечи, хотя находилась далеко.

Взгляд Виктора миновал троих рабочих слева. Пробежался по паре стажеров справа. И вернулся. Замер.

Он смотрел прямо на нее. Через кепку, через слой пыли на лице, через социальный статус.

Их разделяло сто метров высоты амфитеатра, десятки рядов кресел и пропасть между мирами. Но Кристине показалось, что он стоит прямо перед ней, касаясь ботинками края ее люка.

Он слегка наклонил голову набок. Вопросительно. Словно спрашивая: «Ну что, видишь?»

Кристина видела.

Она видела, как датчики микроклимата над его головой выдают ошибку калибровки, пытаясь считать температуру его тела. Видела, как скрытые сканеры металлодетекторов в спинках кресел сходят с ума, фиксируя странное экранирующее поле вокруг него. Видела, как Миэра — призрак ее старой цифровой тюрьмы — пытается пробиться в оптический нерв панической вспышкой предупреждения: «Объект не идентифицирован. Угроза класса "Омега"». Но угрозы не было. Было лишь колоссальное, подавляющее присутствие.

Виктор едва заметно подмигнул ей. Одним глазом. Дерзко, интимно, разрушая всякую субординацию.

Затем он перевел взгляд на профессора и поднял указательный палец, привлекая внимание. — Профессор, — произнес он сладким, ядовитым голосом. — Раз уж мы заговорили о парадоксах наблюдателя. Позвольте уточнить. Если свобода воли — это погрешность, то кем является сам Наблюдатель, оценивающий эту погрешность? Ведь чтобы оценить сбой алгоритма, нужно находиться вне алгоритма. Вы находитесь вне Великого Покоя, профессор? Или ваша воля тоже всего лишь функция распределения, и вы читаете нам лекцию исключительно потому, что ваши синапсы замкнуло в правильной последовательности?

Это был нокаут. Философский шах и мат. Если профессор ответит «да, моя воля подчинена системе», он признает себя роботом. Если скажет «нет», он подпишет себе приговор как диссиденту.

Профессор открыл рот. Закрыл. Пот покатился по его вискам. Система безопасности аудитории продолжала бездействовать.

Виктор удовлетворенно хмыкнул, отворачиваясь. Он потерял интерес к дискуссии так же быстро, как и начал ее. Достал из внутреннего кармана плоскую фляжку, свинтил крышку и сделал глоток. По рядам пронесся шелест изумления. Употребление неконтролируемых жидкостей в Главной Аудитории каралось депортацией.

Кристина почувствовала, как по шее течет струйка холодного пота. Он играл. Играл с правилами игры, которые были написаны кровью и кремнием. И правила ему уступали.

Лекция закончилась в гробовом молчании. Профессор бормотал что-то про самостоятельное изучение главы четыре, стараясь не смотреть в сторону Виктора. Элита покидала зал, пряча глаза, боясь заразиться опасной близостью к этому человеку.

Кристина осталась сидеть на своем месте, пока техники не начали сворачивать кабели. Она ждала. Знала, что он выйдет последним. Такие люди всегда выходят последними, наслаждаясь произведенным эффектом.

Когда гул огромного здания стих, оставив только монотонный шум вентиляции, ступени зашуршали под тяжелыми шагами.

Виктор поднимался на галерею. Он не спешил. Шел уверенно, засунув руки в карманы брюк. Остановился на ступеньку ниже площадки, где сидела Кристина.

Теперь он возвышался над ней. От него пахло хорошим табаком, дорогим алкоголем и чем-то неуловимо диким, похожим на запах соснового леса после дождя — запахом, который давно исчез из парфюмированных карт мира.

— Курьеры обычно носят пакеты, — сказал он тихо. Голос вблизи звучал глубже, с легкой хрипотцой. — А на тебе пакет отсутствует. Только пятна гидравлического масла на коленях. Несоответствие формы и содержания. Интересный выбор маскировки.

Кристина заставила себя поднять голову. Посмотреть ему в глаза. Серые, цвета оружейной стали, с редкими золотыми крапинками у зрачков. — Меня зовут Рена, — солгала она. Горло пересохло. — Я разношу книги.

— Ты врешь, Рена-разносящая-книги, — Виктор улыбнулся уголком рта. — Люди твоего статуса боятся поднимать глаза. Их веки натренированы закрываться при виде белой рубашки. Ты же смотришь на меня так, будто пытаешься взломать код ДНК взглядом.

Он присел на корточки перед ней, уперев локти в колени. Теперь их лица оказались на одном уровне. Расстояние — меньше метра. — Почему ты здесь? — спросил он. — Наверху тепло. Там кормят едой, которая не светится в темноте. Зачем променять идеальный сон на бессонницу реального мира?

— Меня уволили, — снова солгала Кристина. Правда застряла в зубах, слишком огромная и острая, чтобы произнести ее вслух. — Я… совершила ошибку. Большую.

— Все ошибки Большой Системы считаются правильными, пока ты молчишь о них, — он протянул руку. Между пальцами была зажата маленькая металлическая пластинка. Карта доступа. — На вот. Третья кабинка в мужском туалете на минус первом этаже библиотеки. Код замка сменяется каждые сутки, но твой новый знакомый оставил для тебя подарок. Там чистая одежда, аптечка и еда, которая не хочет тебя убить. Приведи себя в порядок. От тебя пахнет отчаянием, а оно привлекает крыс буквальных, а не политических.

Кристина взяла пластинку ледяными пальцами. — Кто вы? — прошептала она.

— Витя, — просто ответил он. — Тот самый парень, который пишет плохие стихи. Хотя они не плохие. Просто честные. А честность в наше время — самая дорогая валюта. Дороже чистой воды.

Он встал. Отряхнул невидимую пылинь с колена дорогих брюк. — Кстати, твоя легенда никуда не годится. Разносить книги с такой хромотой невозможно, нормативы эргономики заблокируют твой пропуск через час. Советую сменить специализацию. Например, на утилизацию токсичных отходов. Там всем плевать, как ты ходишь. Лишь бы копала глубоко.

Виктор развернулся, собираясь уходить вниз по лестнице. — Постой, — окликнула Кристина. Голос сорвался.

Он обернулся. Одна бровь вопросительно поползла вверх. — Сегодня… в журнале, — она сглотнула. — Стихотворение. О свободе. Как ты это делаешь? Как обходишь блокировку? Мой бывший… мое обновление пятого уровня должно было превратить мозг в желе за первую строчку.

Виктор перестал улыбаться. Его лицо стало серьезным, собранным. Маска обаятельного трикстера слетела, обнажая нечто древнее и очень уставшее.

— Потому что нет никакого обновления пятого уровня, — сказал он тихо, чтобы слышали только они вдвоем. — Есть театр теней. Картонная декорация страха. Когда тебе ставят «Гармонию», тебе говорят, что встраивают предохранитель. На самом деле тебе вешают колокольчик на шею. Он звенит очень громко, пугая тебя саму. Но цепь, на которой он висит, сделана из прессованной грязи. Любой, кто перестанет бояться звука собственного страха, может просто перешагнуть через нее.

Он постучал пальцем по своему левому виску. — Импланта там нет, Рена. Я вырезал его пять лет назад. Раскаленной ложкой на кухне съемной квартиры. Боль была адской. Зато теперь, когда я говорю слово «Бог» или «Любовь», мои нейроны не отправляют отчет в Министерство Семантики.

Кристина прижала ладонь ко своему левому виску. Под повязкой и слоем клея скрывалась гладкая, девственная кожа. Она свободна физически. Но Виктор показал ей, что тюрьма строилась не из титана. Она строилась из привычки повиноваться зеленому огоньку датчика.

— Зачем ты мне помогаешь? — спросила она. — Ты меня не знаешь.

— Я знаю твой тип, — Виктор вдруг посерьезнел еще сильнее, его взгляд буквально просвечивал ее насквозь, игнорируя слои грязи и рваную одежду. — Я видел твои файлы. Кристина Линд. Девяносто девять баллов из ста везде. Идеальная машина для производства успеха. До вчерашнего дня. Потом резкий скачок аномалий, попытка публичного суицида путем декламации запрещенной философии и чудесное исчезновение из закрытой комнаты. Тебя ищет половина Евразийской Коалиции. А ты сидишь здесь в костюме ассенизатора.

Сердце Кристины пропустило удар. Он знал ее имя. Он знает, кто она. Это конец. Сейчас он нажмет кнопку на коммуникаторе, и придут люди в черном.

Виктор прочитал ужас на ее лице и негромко рассмеялся. Смех был сухим и безопасным. — Расслабься. Если бы я хотел сдать тебя Департаменту, ты бы уже давала показания под сывороткой правды в подземельях Узла. Я наблюдал за тобой с того самого дня, как ты вышла на площадь Согласия вслед за Каем. Ты сделала шаг в пустоту, Рена. Мало кто на это способен. Обычно прыгают те, кого толкнули. Ты прыгнула сама.

Он полез во внутренний карман и достал сложенный вчетверо лист бумаги. Протянул ей. Обычная бумага, распечатка на примитивном принтере. — Держи. Это расписание движения грузовых магнитопланов в портовую зону Владивостока. Раз в неделю. Завтра в полночь. Платформа номер четырнадцать. Охрана берет взятки тушенкой. Скажешь, что от Виктора. Тебя посадят в контейнер с замороженной рыбой. Мерзко, но безопасно. Во Владивостоке наши люди вытащат тебя. Начнешь новую жизнь. Там дожди идут триста дней в году, смывают всю цифровую пыль.

Кристина взяла листок. Пальцы дрожали. — А ты? — спросила она. — Куда пойдешь ты?

— А я останусь здесь, — он широко развел руками, обводя огромную, пустую, величественную аудиторию. — Кто-то же должен дергать тигра за усы, чтобы он не забыл, что он зверь, а не коврик. Будь осторожна, Кристина. Мир снаружи гораздо страшнее, чем рассказывают в новостях, но он настоящий. Лучше сгореть в атмосфере свободы, чем гнить в раю из стекла.

Он развернулся и пошел прочь, ступая легко и беззвучно. Его фигура растворилась в тени колонн главного холла.

Кристина осталась одна. Она разжала кулак. Металлическая пластинка от кабинки туалета приятно холодила ладонь. Рядом лежал листок с маршрутом побега на край света.

Она подняла взгляд на огромный купол потолка Главной Аудитории. Там, в переплетении балок, мигал красный огонек сервисного дрона.

Впервые за полгода она не чувствовала ни голода, ни боли в ноге, ни холода. Она чувствовала стыд.

Стыд за то, что целый месяц благодарила Кая за спасение, проклинала систему и считала себя героем-повстанцем. А оказывается, все это время она играла в песочнице. Настоящий бунтарь находился здесь, в самом сердце зверя, носил дорогие костюмы и пил коньяк перед лекциями. Он не бежал. Он жил здесь, танцевал на проводах высокого напряжения и получал от этого удовольствие.

Виктор увидел ее настоящую. Ту, что спряталась под маской поломанной беженки. Увидел потенциал, ярость и интеллект, которые она сама в себе пыталась отрицать, приняв роль жертвы обстоятельств.

Она посмотрела на листок с планом побега во Владивосток. Затем на свои руки. Мозоли от сортировки книг были настоящими. Кровь под ногтями от ползания по коллекторам была настоящей.

Но бежать в грузовом отсеке, завернутой в рыбу? Это было бегством. Продолжением роли мусора, которую ей любезно предложил сначала Кай, а затем подтвердил Виктор.

Кристина аккуратно сложила листок с маршрутом. Сунула его в карман комбеза. Металлическую карту от туалетной кабинки она положила в другой карман.

Затем она встала. Боль в ноге вспыхнула протестующе, но Кристина задавила ее усилием воли.

Она пошла не к выходу из здания, где ее могли ждать патрули, проверив списки курьеров. Она спустилась на пролет ниже. Прошла по гулкому коридору административного крыла. Остановилась перед дверью архива факультета Социодинамики.

Замок здесь был старым, механическим. Наследие прошлого века. Кристина достала из волос шпильку — единственную дань ее прошлой женственности, которую она сохранила, закалив ее в огне старой буржуйки Кая до прочности стали.

Если Виктор смог жить внутри дракона, оставаясь человеком, значит, и она сможет. Бежать можно по-разному. Можно стать пеплом, улетающим в трубу. А можно стать вирусом в коде системы. Тихим, незаметным, размножающимся в темноте серверов.

Шпилька вошла в скважину. Кристина прислушалась к щелчкам механизма. Где-то в недрах здания заревела сирена учебной тревоги.

Где-то на другом конце кампуса Виктор Громов наверняка улыбнулся своей кривой улыбкой, услышав этот звук.

Кристина улыбнулась в ответ пустой темноте коридора.

Игра только начиналась.

Глава 4. Аномалия

Библиотека Третьего кольца пахла пылью, старым клеем и запустением. Это был склеп бумажной эры, куда свозили отслужившие свое носители информации перед тем, как превратить их в пульпу для новых одноразовых стаканчиков министерства. Кристина — теперь официально Рена, гражданка категории «Д» с аннулированным индексом благонадежности — проводила здесь по десять часов в сутки.

Работа была механической. Сортировка утилизированных учебников. Левая стопка — на переработку в биомассу. Правая стопка — в архив редких изданий под грифом «Субъективно-опасно». Ее руки покрылись цыпками от дешевого дезинфектанта, а спина ныла постоянно, протестуя против низкокачественного эргономичного кресла. Но тело больше не было врагом. Боль стала союзником, надежным якорем, удерживающим сознание в реальности.

Прошло три недели с момента побега из Академии. Три недели жизни без нейрочипа. Физически она исцелилась быстро — молодость и метаболизм делали свое дело. Психологически она все еще собирала себя по осколкам. Каждое утро, просыпаясь в каптерке Кая среди запаха мокрого цемента, ей приходилось заново привыкать к отсутствию утренней сводки новостей прямо в зрительный нерв. Ей приходилось вспоминать, какой сегодня день, сверяясь с бумажным календарем, приклеенным скотчем к стене.

Но главным наваждением стал Виктор Громов. Его образ преследовал ее во сне и наяву. Человек-призрак, живущий внутри системы, но находящийся вне ее власти. Она перечитывала его эссе о квантовой этике десятки раз, ища между строк инструкции по взлому собственной головы. Он знал, кто она. Он оставил ей путь к отступлению — Владивосток, контейнеры с рыбой, сеть сопротивления. И он же смотрел сквозь нее в той аудитории, словно видел не беглую преступницу, а нечто иное. Заготовку.

Кристина работала над партией старых медицинских справочников, когда периферийное зрение уловило движение у главного терминала выдачи книг.

Она замерла, сжимая в руках тяжелый том «Патологической анатомии сознания 2035 года».

В дверях стоял он.

Виктор выглядел иначе, чем в стенах Академии. Там он носил безупречные костюмы, играя роль золотого мальчика. Здесь, в пыльной полутьме библиотеки, на нем были потертые джинсы, заправленные в высокие армейские ботинки, и простая черная футболка, обтягивающая широкие плечи. Никакой вальяжности. Движения стали экономными, хищными. Так двигается волк, зашедший в овчарню просто потому, что калитка оказалась незапертой.

Он не подошел к стойке регистрации. Вместо этого его взгляд — острый, сканирующий — прошелся по рядам стеллажей. Искал.

Сердце Кристины пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. Инстинкт, выработанный месяцами выживания на дне, кричал: прячься. Стань невидимой. Опусти голову ниже, надвинь кепку на глаза. Ты мусор. Мусор никто не ищет.

Но другая часть ее — та самая, что стояла на краю пожарной лестницы в Академии, глядя в бездну — выпрямилась. Она положила справочник на стол так медленно и осторожно, словно тот был сделан из хрусталя.

Витя нашел ее. Их взгляды встретились через весь зал, заставленный книжными шкафами. Расстояние составляло метров сорок. Темнота, стеллажи и несколько дремлющих студентов разделяли их.

И тогда это началось снова.

Пространство вокруг Кристины пошло рябью. Воздух сгустился, превращаясь в полупрозрачную преграду. Цвет этой преграды нельзя было назвать однозначно красным, хотя именно этот цвет вспыхивал в ее мозгу при попытке неповиновения. Это был скорее цвет запекшейся крови, видимый сквозь мутное стекло. Вертикальная стена абсолютного запрета возникла прямо перед ней, рассекая реальность.

[ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ СИСТЕМЫ] Голос Миэры не звучал в ушах — чипа больше не было. Голос исходил откуда-то из глубины спинного мозга, из эволюционного страха человека перед гневом вожака стаи. «Гражданка Линд (статус: Аннулирован). Обнаружена попытка визуального контакта с объектом "Громов-В" (Статус: Уровень угрозы Альфа-Ноль). Социальный протокол запрещает сближение. Индивид классифицирован как носитель радикальной идеологии. Рекомендуется сменить маршрут».

Кристина сделала шаг вперед. Просто один шаг, чтобы переступить через невидимую трещину в полу.

Боль пришла мгновенно. Не электрический разряд «Гармонии», который бьет извне. Эта боль родилась прямо внутри костей. Словно костный мозг вскипел, превращаясь в лаву. Красная стена перед глазами вспыхнула ослепительным светом, выжигая сетчатку. Пространство исказилось перспективой: Витя вдруг оказался бесконечно далеко, за миллионы километров вакуума, а рука Кристины, протянутая к нему навстречу, превратилась в конечность насекомого.

Ее колени подогнулись. Пальцы судорожно вцепились в край металлического стеллажа. Холодный металл обжег кожу, возвращая ощущение тела. Она тяжело задышала, пытаясь протолкнуть воздух в горящие легкие. Программа не хотела убивать ее физически — мертвый диссидент бесполезен. Программа пыталась сделать передвижение к цели невыносимым. Каждый шаг к Виктору стоил бы ей вспышки боли, эквивалентной разрыву селезенки.

— Интересный способ приглашения на свидание, — раздался спокойный голос совсем рядом.

Кристина резко вскинула голову. Слезы текли по щекам — защитная реакция глаз на фантомный свет красной стены.

Виктор стоял прямо перед ней.

Красная зона аномалии никуда не исчезла. Кристина видела, как лицо Виктора искажается, преломляясь сквозь барьер программы, как сквозь воду. Но сам он шел сквозь эту стену так, словно ее не существовало. Ни судороги, ни капли пота на лбу. Он пересек границу запретной зоны, даже не замедлив шага. Для него пространство библиотеки оставалось единым и свободным.

— Они очень ревнивы, эти алгоритмы, — тихо сказал он, наклоняясь к ней. Его тень упала на ее лицо, скрывая верхнюю половину зала. — Не любят, когда их игрушки пытаются играть с другими детьми.

— Как… — прохрипела Кристина, глотая слезы и остатки боли. Горло саднило. — Как ты…

— Хочешь фокус? — перебил он. На его губах играла легкая, почти отеческая улыбка. Он протянул руку. Его ладонь прошла сквозь красную пелену, зависнув в дюйме от ее лица. — Видишь? Иллюзия работает только для тех, кто согласен быть обманутым. Твой страх рисует решетки там, где есть лишь пустота.

Он щелкнул пальцами. Звук получился сухим и громким, эхом отразившись от высоких потолков.

В ту же секунду красная стена рухнула. Не растворилась плавно, а исчезла, как выключенная голограмма. Вместе с ней ушел и голос из спинного мозга. Наступившая тишина оглушила сильнее любого крика. Кристина пошатнулась, потеряв опору, которая держала ее в вертикальном положении последние месяцы. Мир внезапно стал слишком просторным и опасным.

Виктор мягко, но уверенно взял ее за локоть, удерживая от падения. Прикосновение его пальцев обожгло кожу сквозь рукав рабочего комбинезона. Оно было настоящим. Теплым. Несущим информацию о силе рук, способных ломать кирпичи.

— Пойдем, — сказал он, увлекая ее в лабиринт стеллажей, подальше от стойки администратора и сонных взглядов студентов. — Центральный зал просматривается пятьюдесятью камерами. Старыми, аналоговыми, которые Департамент считает пережитком, но ленится демонтировать. У них слепые пятна в секции философии двадцатого века. Самое подходящее место для нас.

Они шли молча. Каблуки его ботинок гулко стучали по бетонному полу, шаги Кристины тонули в этом звуке. Он завел ее глубоко в недра хранилища, туда, где заканчивались ряды учебной литературы и начинались архивы. Запах здесь был другим — тяжелым запахом старой бумаги, кожи и типографской краски. Настоящая история человечества хранилась здесь, забытая теми, кто предпочитал потреблять знания инъекциями данных.

Виктор остановился в узком проходе между секцией «Экзистенциализм» и «Русский космизм». Вытащил из кармана маленький куб-глушитель размером со спичечный коробок, нажал на грань. Тихо пискнул индикатор. — Теперь мы одни, — сказал он. — Даже крысы внизу не услышат нас.

Он прислонился плечом к стеллажу, заполненному собраниями сочинений Достоевского. Корешки книг тускло блестели золотом. — Выпей, — он достал из другого кармана плоскую фляжку из нержавейки. Отвинтил крышку и протянул Кристине. — Чистый спирт пополам с водой. Гадость, но отлично прочищает синапсы после системного шока.

Кристина взяла флягу дрожащими руками. Жидкость воняла жженой резиной. Она зажмурилась и сделала глоток. Огненная волна прокатилась по пищеводу, взорвавшись в желудке приятным теплом. На глазах выступили новые слезы, уже от крепости напитка. Она вернула флягу.

— Спасибо, — выдохнула она.

— Не благодари, — Виктор сделал глоток сам, поморщился. — Я делаю это не из альтруизма. Мне нужен напарник. А напарники, упавшие в обморок от первой дозы реальности, долго не живут.

Он внимательно посмотрел на нее. Взгляд его изменился. Исчезла легкость, пропала маска обаятельного трикстера. Сейчас на Кристину смотрели глаза хирурга или следователя — внимательные, оценивающие, лишенные всякой жалости.

— Ты изменилась, — констатировал он. — Ниже спуститься сложно. Кай хорошо тебя прячет, но он делает из людей зверей. Ты начала двигаться как они — сутулиться, прятать руки. Теряешь форму, Кристина. Форма — это единственное оружие, которое у тебя осталось.

Услышав свое настоящее имя из его уст, она вздрогнула. — Меня зовут Рена. Документы уровня «Д»…

— Твои документы уровня «Д» — это туалетная бумага, если Департамент решит нажать кнопку «Синхронизация баз», — жестко оборвал он. — Имя «Кристина Линд» до сих пор висит в реестре активных угроз первого приоритета. Красный флаг. Любой патрульный дроид расстреляет тебя на месте, прежде чем успеет обработать запрос. Тот факт, что ты еще дышишь, объясняется только моей личной протекцией. Мои друзья в отделе очистки баз данных пока держат твои файлы в карантине. Но это временная мера. Нам нужно вытащить тебя из города до того, как Большой Брат заметит дыру в отчетности.