26 записок сталкера

1 записка

Я сижу здесь уже который час, привалившись спиной к проржавевшей цистерне, и смотрю, как день медленно уползает за горизонт. Ржавчина на ней теплая, нагретая за день солнцем, и даже сквозь куртку чувствуется это скупое тепло, последнее, что дарит уходящее светило. Ветер стих. Та тишина, что наступает перед самым закатом, всегда кажется мне неестественной, ватной. Она давит на уши, и только где-то далеко, со стороны свалки, доносится перестук – то ли гайки падают с конвейера времени, то ли души неприкаянные костями перебирают.

Я затягиваюсь поглубже, чтобы дым заполнил всё нутро, и выпускаю его медленно, вверх. Он нехотя, лениво тянется к багровому небу, и в этом багрянце мне чудится что-то знакомое, что-то из той жизни, когда небо было просто небом, а не разодранным в клочья куполом над нашей общей могилой. За последнюю неделю Зона будто взбесилась. Нет, не так. Она не взбесилась – она стала внимательнее. Раньше она просто убивала, случайно, походя, как равнодушный великан, наступающий на муравейник. А теперь… теперь она смотрит. И изучает.

Третьего дня мы ходили на Янтарь, к старому НИИ. Думали, проскочим по краю, может, в лабораториях подземных что завалялось – хабар не помешает. Место там гиблое, вы знаете. Воздух кислый, першит в горле, даже сквозь респиратор чувствуется эта химическая гнильца. Туман там теперь не просто стоит, он живёт. Клубится, перетекает, будто кто-то невидимый ворочает его огромными руками. И звуки… в этом тумане слышался плач. Не ветра, не звериный вой – именно человеческий, надрывный плач младенца. Мы шли туда на звук, потому что знали: если слышишь ребёнка в Зоне, беги. Но ноги не слушались, сами несли. Идёшь, а внутри всё леденеет, и разум кричит: "Стой, дурак!", а шаг ускоряется. Хорошо, Беркут, бывалый сталкер, с нами был. Он как заорёт матом, да так, что вороны с разрушенной вышки сорвались, и плиткой нас, контрольной, по затылкам. Очухались уже на пригорке, все мокрые, холодные, и смотреть назад боялись. Туман так и остался там, внизу, только плач сменился на тихий, довольный смех.

А вчера, на закате, я видел небо над Мёртвым городом. Оно горело. Не от пожара – от выброса. Только выброс был странный, не такой, как всегда. Не волна, не жар и не боль, а свет. Чистый, пронзительный, голубовато-белый свет, который лился из центра Зоны, разрывая тучи в клочья. И в этом свете, на фоне черных, как сажа, туч, я ясно, до рези в глазах, увидел тени. Миллионы теней, они поднимались вверх, переплетались, кружились в каком-то диком, беззвучном хороводе. И ни звука. Ни криков мутантов, ни воя псевдопсов, ни даже треска аномалий. Полная, абсолютная тишина, разорванная этим молчаливым светопреставлением. Я сидел в кустах полыни, вжавшись в землю, и чувствовал, как каждая клеточка тела вибрирует, отзываясь на этот свет. Мне казалось, ещё миг – и я сам распадусь на атомы, присоединюсь к этому хороводу.

И самое поганое – сталкеры пропадать начали. Не те, кто по одиночке шастает, те всегда пропадали. А целыми группами. Опытные ребята, обстрелянные, с «Калашами» и артефактами. На той неделе группа Лысого ушла на Кордон, вроде как новичков встретить. И не вернулись. Пошли по их следу – следы обрываются ровно посреди поля. Ни крови, ни гильз, ни следов волочения. Просто идут четыре пары ног, и – стоп. Дальше только выжженная трава кругами, будто здесь атомный гриб в миниатюре разродился. А в центре круга лежал артефакт, которого я раньше не видел. Похож на слезу, только чёрную, как смоль, и внутри неё звёзды мерцают. Никто брать не рискнул. Так и оставили эту красоту, эту смерть в хрустальной упаковке.

Вот и сейчас сижу. Спина уже затекла, окурок жжёт пальцы. За кордоном, вдалеке, залаяла собака. Обычная, домашняя, не слепой пёс. Значит, там ещё есть жизнь, там ещё люди живут, топят печи и не смотрят по ночам в небо, боясь увидеть то, что вижу я. А я пойду. Скоро стемнеет совсем, и Зона начнёт свою настоящую, ночную охоту. Мне нужно до убежища дойти, пока аномалии не засветились своим мертвящим светом, пока твари не вышли на тропу. Идти через пустырь, мимо ржавых остовов машин, которые в темноте кажутся скелетами допотопных чудовищ. Ветер, кажется, снова начинается. Гонит перед собой пыль и шепчет что-то неразборчивое, зовущее. Но я не пойду на зов. Не сегодня. Сегодня я просто хочу закрыть глаза и не видеть всего этого. Хотя бы до утра. Хотя бы на пару часов.

2 записка

Утро встретило меня не привычной серой мутью, а густым, молочным туманом, который залил низины так плотно, что казалось, можно черпать его руками. Я ночевал в старом бункере за КПП, том самом, где своды низкие и постоянно капает с потолка – то ли вода, то ли что похуже. Проснулся от тишины. Не от звука, а от её отсутствия, если вы понимаете, о чём я. Даже капать перестало. Вылез наружу – и мир исчез. В двух шагах ничего не видно, только белая, ватная стена, в которой шевелятся смутные тени. Стою, слушаю, а сердце колотится где-то в горле. В такой туман Зона особенно опасна – аномалии не видно, пока в неё не шагнёшь, и твари подбираются неслышно.

Решил идти на слух, как учили. Дорогу к свалке помню наизусть, каждый камень, каждый поворот, но сейчас всё было чужим. Шаг – и под ногой хрустнуло стекло. Звук разнёсся так, будто я выстрелил. Замер, прислушиваюсь. В ответ – тишина, но какая-то напряжённая, будто весь мир затаил дыхание. Ещё шаг – и слышу дыхание. Сзади. Тяжёлое, хриплое, с присвистом. Я не обернулся. Нельзя оборачиваться, когда не знаешь, кто за спиной. Медленно, на негнущихся ногах, делаю шаг в сторону, к тому месту, где должен быть ржавый остов грузовика. Ещё шаг. Дыхание не отстаёт, приближается. Я чувствую запах – сладковатый, приторный, с гнильцой. Так пахнет только одна тварь в Зоне – плоть. Но они же днём спят, в норах, под землёй… хотя какой это день? В этом тумане и солнца не видать, может, для них сейчас самая ночь.

Рванул что было сил, вслепую, натыкаясь на какие-то ящики, кувыркаясь через трубы. Сзади захрипело громче, перешло в визг, и я услышал тяжёлый топот. Бежал, пока не упёрся руками в бетонную стену. Туман здесь редел, и я увидел, что стою у входа в старые мастерские. Дверь сорвана с петель, внутри чернота. Прислушался – погоня затихла, потеряла след в этой молочной каше. Или не потеряла, а ждёт, когда я сам выйду. Зашёл внутрь, сел на пол, пытаясь отдышаться. В мастерских пахло машинным маслом, ржавчиной и ещё чем-то знакомым, почти забытым – табаком. Не той дешёвой махоркой, что мы курим, а хорошим, сладким табаком из довоенных запасов. И тут я понял, что я здесь не один.

В углу, за верстаком, кто-то сидел. Я не видел, но чувствовал взгляд – тяжёлый, немигающий, сверлящий дыру в затылке. Рука сама потянулась к «Макарову», хотя чем он поможет против того, что может сидеть в темноте? Я решил заговорить первым. Спросил хрипло: «Свой?». Тишина. Потом шорох, и из-за верстака показалась рука. Человеческая, грязная, с намотанным на пальцы бинтом. Она сделала жест – подойди. Я не пошёл. Сказал: «Выходи, покажись». И тогда он вышел.

Сталкер. Средних лет, в потрёпанном комбинезоне, с «калашом» за спиной. Лицо бледное, глаза бешеные, зрачки расширены так, что радужки почти не видно. Он смотрел сквозь меня, мимо, и губы его шевелились, будто он с кем-то разговаривал. Я спросил, кто он, откуда. Он не ответил, только головой покачал и прошептал: «Они идут. Все идут. Слышишь?». И правда, сквозь туман снаружи донёсся звук. Множество ног, чавкающих по грязи. И тихий, нестройный гул голосов. Будто толпа идёт, огромная толпа людей, и бормочет что-то неразборчивое.

Я выглянул в проём двери. Туман шевелился, по нему шли волны, и в них, в самой глубине, я увидел силуэты. Много, очень много. Они двигались медленно, спотыкаясь, падая и поднимаясь, и все шли в одну сторону – вглубь Зоны, к центру. Там, над туманом, небо начало светлеть, но не от солнца – от того самого голубоватого свечения, что я видел вчера. Оно пульсировало, как сердце, и каждый толчок света отдавался глухой болью в висках.

Сталкер за моей спиной засмеялся. Тихо, безумно. «Зовут, – сказал он. – Всех зовут. Пора». И двинулся к выходу. Я схватил его за рукав, дёрнул назад. Он обернулся, и я увидел его лицо вблизи. Глаза закатились, остались только белки, а изо рта текла тонкая струйка крови. Он вырвался, легко, будто моих рук и не было, и вышел в туман. Я смотрел, как его силуэт растворяется в белой мгле, как он спотыкается, падает на колени, встаёт и идёт дальше, к тем, кто звал. И когда он совсем исчез, туман позади него на миг стал прозрачным, и я увидел их лица. Всех, кто шёл в том шествии. Я узнал Лысого и его группу. Узнал Беркута, что спас нас на Янтаре. Узнал ещё многих – тех, кто пропал за последние месяцы, и тех, кто ушёл в Зону много лет назад. Они шли, не видя ничего вокруг, с такими же пустыми глазами и кровавыми ниточками изо рта.

Сколько я просидел в той мастерской, не помню. Очнулся от того, что туман начал рассеиваться. Солнце, настоящее, живое солнце пробилось сквозь серую пелену и ударило лучами в разбитые окна. Я выполз наружу, щурясь, как крот. Никого. Ни следов, ни звуков. Только на влажной земле, там, где прошла процессия, остались странные отметины – будто трава не примята, а выжжена аккуратными отпечатками ног.

Сейчас сижу на пригорке, греюсь на солнышке, курю и смотрю в сторону Монолита. Он там, за горизонтом, но я чувствую его присутствие, как чувствуют приближение грозы. Свечение исчезло, небо обычное, серо-голубое. Но мне не по себе. Зона готовит что-то большое. И зов, который я слышал сегодня – он был не для ушей. Он был для души. И самое страшное – часть меня хочет ответить. Часть меня хочет встать и пойти туда, в это белое марево, к ним, к тем, кто идёт. И только страх, липкий, животный страх, удерживает меня здесь, на этом пригорке, в этом жалком подобии жизни. Скоро стемнеет. И я не знаю, захочу ли завтра просыпаться.

3 записка

Ночь выдалась тяжёлой. Я всё-таки вернулся в бункер, заперся изнутри, заложил дверь ржавым швеллером и сидел в темноте, вслушиваясь в каждый шорох. Заснуть не мог – стоило закрыть глаза, как перед ними вставали лица тех, кто шёл в тумане. Их пустые глазницы, кровавые губы, беззвучно шепчущие что-то. Под утро забылся тяжёлым, беспокойным сном без сновидений, а когда очнулся, часы показывали полдень. Солнце стояло высоко, и Зона казалась почти мирной – птицы перекликались где-то в стороне, ветер шелестел высокой травой, даже аномалии, казалось, притихли, спрятались до вечера.

Решил идти на Болота. Там сейчас тихо, никто не шастает, а на старых вышках можно найти припасы – сталкеры иногда оставляют тайники на самый крайний случай. Собрал рюкзак, проверил оружие, перекрестился на всякий случай хоть и неверующий, и двинул через ржавые рельсы, мимо перевёрнутых вагонов, поросших полынью. Путь неблизкий, но идти по открытой местности в такую погоду одно удовольствие – видно далеко, любая тварь за версту заметит, и ты заметишь.

Часа через два вышел к мосту. Тому самому, что ведёт к старым фермам. Мост разбит, посередине провал, но можно перебраться по балкам, если не боишься высоты и не забываешь смотреть под ноги. Я не боюсь, привык. Полез. Ржавчина сыплется под руками, пальцы скользят, где-то внизу вода блестит – мелко, не убьёшься, если сорвёшься, но ноги переломать можно запросто. Добрался до середины, сел передохнуть на уцелевшую ферму, свесил ноги в провал, закурил. И тут слышу – снизу, из-под моста, голоса.

Сначала думал – показалось. В Зоне часто слышится то, чего нет. Прислушался – нет, точно говорят. Не шепчут, не бормочут, как те, в тумане, а обычные человеческие голоса, переговариваются, даже смеются иногда. Я лёг на живот, свесил голову вниз, смотрю. Под мостом, на сухом островке посреди болотной жижи, сидят трое. Костерок развели, банки какие-то греют, и лица у них обычные, живые. Один молодой совсем, пацан, второй постарше, с бородой, третий – девушка, в камуфляже, коротко стриженная. Сталкеры, похоже, новички, раз костёр жгут средь бела дня, когда любой контролёр их мысли за версту считает.

Я окликнул их. Они все трое подскочили, задрали головы, стволы вскинули. Я заорал, чтоб не стреляли, свой я, с добром. Спустился к ним по опорам, чуть не сорвался на последней балке – рука соскользнула, повис на одной левой, но удержался. Спрыгнул к ним, отряхиваюсь, смотрю. Лица бледные, глаза шальные, но не пустые – живые, испуганные. Пацан вообще трясётся весь, винтовку направил и никак опустить не может. Я рявкнул на него, он и сел прямо на землю. Девушка оказалась поспокойнее, представилась Совой. Бородач – Ломом. А пацана звали Щеглом, он из университета, хотел артефактов набрать, диссертацию написать. Диссертацию, представляете? В Зоне.

Я спросил, как они здесь оказались, как через Кордон прошли. Они переглянулись, и Сова рассказала. Их проводник, сталкер по кличке Хмурый, вчера вечером просто исчез. Оставил их на привале, сказал – отойду на минуту, и не вернулся. Они ждали до утра, потом решили идти сами, по его карте, которую нашли в рюкзаке. Карта старая, многие аномалии на ней не отмечены, и они забрели сюда, под мост, где их ночь застала. Утром побоялись лезть дальше, сидят, думают, что делать.

Я посмотрел на них и понял – пропадут. День-два проходят по Зоне с такой подготовкой, и либо сожрут, либо в аномалию ступят, либо пуля догонит от тех же бандитов. Совесть заскребла. Не бросать же их тут, в самом деле. Сказал, что выведу их к свалке, там есть сталкерский схрон, где можно пересидеть, а дальше сами – или назад, или искать нового проводника. Они обрадовались, закивали, рюкзаки хватают. А Щегол этот сидит на земле и смотрит на меня странно так, изучающе. Потом спрашивает: «А вы давно здесь, сталкер?». Я говорю: «Давно». Он головой покачал и замолчал.

Пошли мы через болота. Я впереди, они гуськом за мной, стараются след в след ступать, как я велел. Места здесь гиблые – трясина, аномалии «кисель» попадаются, их не видно сразу, только по лёгкому мареву над поверхностью. Пару раз останавливал их в последний момент, когда пацан уже ногу заносил прямо в жуть. Девушка держалась молодцом, видно, не впервой ей в переделках бывать, хоть и в Зоне впервые. Лом всё время озирался, дёргался на каждый шорох, но молчал, не ныл.

К вечеру вышли к старым нефтяным вышкам. Там брошенный вагончик стоит, можно переночевать, а завтра утром – до свалки рукой подать. Развели костерок внутри, чтобы снаружи не видно было, сидим, жуём сухпай. И тут Щегол снова на меня уставился. Сидит в углу, глаза блестят в темноте, и смотрит не мигая. Мне это не понравилось, я и спросил напрямую: «Чего уставился, учёный?». А он отвечает тихо так: «Я на вас смотрю и не могу понять. У вас пульса нет. Совсем. Я же медик, я вижу. У вас сердце не бьётся».

В вагончике повисла тишина. Сова и Лом замерли, смотрят на меня, потом на Щегла. А я сижу и чувствую, как холодок по спине ползёт. И тут до меня доходит. Вспоминаю, как висел на той балке, как рука соскользнула, как я повис над пропастью на одной руке – и не упал. Вспоминаю, как шёл через болото, прямо через «кисель», даже не заметив его. Вспоминаю утро, лица в тумане, их пустые глаза. И голос тот, зовущий, который я слышал в мастерских – часть меня хотела ответить. И, кажется, ответила.

Я встал, подошёл к разбитому зеркалу, что висело на стене вагончика. Посмотрел в него. Там было пусто. Стена, ржавая дверь, кусок неба в разбитом окне – и никого. Я провёл рукой по лицу – руку увидел, а отражения нет. Обернулся к сталкерам. Они сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели на меня с ужасом. А я смотрел на них и вдруг понял, что не помню, когда ел в последний раз. Не помню, когда спал по-настоящему. Не помню, когда в последний раз чувствовал холод или тепло, боль или радость.

И тут вдали, за стенами вагончика, раздался тот самый гул. Множество ног, чавкающих по грязи. И голоса, нестройный хор, зовущий, манящий. Я повернулся к двери. Сова крикнула: «Не ходи!». Но я уже не слышал. Я открыл дверь и вышел в ночь. Туман снова застилал всё вокруг, и в нём двигались силуэты. Много, очень много. Они ждали меня. Я сделал шаг, потом ещё один. И в этот момент я обернулся. Вагончик стоял позади, из его окон бил слабый свет костра, и в этом свете я увидел три фигурки, замершие на пороге. Живые. Настоящие. А я… я уже чувствовал, как таю, растворяюсь в этом тумане, становлюсь частью этого бесконечного шествия.

Последнее, что я помню – лицо Щегла, его крик: «Кто вы?». И мой собственный голос, чужой, далёкий, ответивший: «Я тот, кто ответил на зов. Я сталкер. Был им. А теперь я просто… память. Иду туда, куда все. И вы придёте. Когда-нибудь. Все придёте. Зона зовёт».

4 записка

Это было три дня назад. Или три жизни – я теперь плохо различаю время. Оно течёт здесь по-другому, вязкое, как смола, а иногда проскальзывает мгновением, которого будто и не было. Я всё ещё здесь. Не знаю, почему. Может, потому что не до конца ответил на зов, может, потому что Зона решила надо мной поиздеваться напоследок – дать ещё побыть, посмотреть, как живые живут, пока сам уже не совсем живой.

Очнулся я на Кордоне. Лежу лицом в траву, во рту земля, руки холодные, не гнутся. Поднялся – голова кружится, но стоит. Осмотрелся – мост вдалеке, блокпост военный, наши, сталкерские тропы. Жизнь. Солнце светит, птицы галдят, даже дымок от костра где-то тянет. Я обрадовался сначала, думал – привиделось всё, Щегол ошибся, мало ли что студенту померещится. Пощупал пульс – есть. Или показалось, что есть. Руку к груди прижал – сердце бьётся. Или нет? Я уже не уверен ничего.

Пошёл к стоянке, к сталкерам. Сидят трое у костра, банки греют, разговаривают. Я подхожу, здороваюсь. Они головы повернули, посмотрели сквозь меня и отвернулись. Я ещё раз поздоровался, громче. Ноль реакции. Сел к ним, руку протянул к огню – тепла не чувствую. Костерок горит, языки лижут воздух, а мне всё равно – ни жарко, ни холодно. Я заговорил с ними, рассказал про болота, про туман, про то, как новичков выводил. Один из них, пожилой, с сединой в бороде, поёжился и сказал другому: «Слышь, ветер какой-то странный, будто шепчет кто. И холодом тянет, хотя солнце вроде». И они встали и ушли. Собрали банки, рюкзаки и ушли, даже не оглянувшись.

Я остался у костра один. Сидел, смотрел на огонь, и до меня медленно, тяжело доходило. Меня нет. Для них меня нет. Я звук ветра, я холодный сквозняк, я тень, которая мелькнула и пропала. Вскочил, побежал к воде, к луже у дороги, наклонился. Вода мутная, но в ней я увидел небо, облака, траву на том берегу и – никого. Пустота. Ровная гладь, в которой я должен был отразиться, была чиста, будто надо мной никто не наклонялся.

Я сел прямо в грязь и засмеялся. Наверное, со стороны это было страшно – смех без тела, звук над пустой лужей. Но мне было не до страха. Мне было обидно. Понимаете? Я столько лет здесь, столько раз смерть за плечом стояла, столько хабара добыл, столько друзей потерял – и вот итог. Я даже не труп. Я хуже. Я то, что остаётся, когда уходит всё, кроме памяти. Меня нет, но я помню. Я есть, но меня не видят.

Сколько я так просидел, не знаю. Очнулся от того, что мимо кто-то прошёл. Поднял голову – сталкер идёт, молодой, лет двадцати пяти, с «калашом» наперевес, идёт быстро, оглядывается. Я окликнул его – бесполезно, знаю уже. Но он вдруг остановился. Повернул голову в мою сторону, прислушался. Я замер. Он смотрел прямо на меня. Не сквозь – на меня. Сделал шаг, ещё один. Остановился в двух метрах и спросил тихо: «Ты кто?». У меня голос сорвался, я ответил: «Ты меня видишь?». Он кивнул. Я спросил: «Как тебя зовут?». Он сказал: «Сталкером кличут. Просто Сталкер. А ты?».

Я назвался. Он головой покачал, сказал, что слышал обо мне. Что я легенда, что меня давно нет, что меня поминают добрым словом у костров и ставят в пример новичкам. И что он, когда был пацаном, мечтал стать таким, как я. Я рассмеялся, горько так, и сказал: «Не мечтай, парень. Видишь, чем кончаются легенды? Сидят в грязи у лужи, и живые сквозь них смотрят». А он ответил: «Я тебя вижу. Значит, не все сквозь смотрят». И сел рядом. Со мной. Живой, тёплый, с дыханием и пульсом, сел в грязь рядом с тем, кого нет, и закурил. Протянул мне пачку – я взял, и пальцы почувствовали шероховатую бумагу. Зажигалку дал – я прикурил, и дым пошёл в лёгкие, и я почувствовал его вкус, горький, терпкий, настоящий. Я затянулся и заплакал. Впервые за столько лет. Сидел и плакал, как ребёнок, а Сталкер молча курил рядом и смотрел на закат.

Мы проговорили всю ночь. Я рассказывал ему про Зону, какой она была раньше, когда только появилась. Про первых мутантов, про первые аномалии, про то, как люди учились здесь выживать. Про друзей, которых уже нет. Про ту девушку, что осталась на Большой Земле и так и не дождалась. Про то, как я впервые увидел Монолит и понял, что отсюда не уйду никогда. А он слушал и кивал, и глаза у него были такие, будто он всё это сам пережил. Под утро он спросил: «Чего ты хочешь? Чего тебе надо, чтобы уйти?». Я задумался и понял, что не знаю. Я не знал, что меня держит. Месть? Некого мстить. Любовь? Все умерли. Дело? Я своё сделал. Тогда он сказал: «Значит, не хочешь уходить. Просто боишься признаться, что тебе здесь нравится. Даже так – нравится».

Я хотел возразить, но осекся. А ведь правда. Нравится. Эта вечная грань между жизнью и смертью, этот адреналин, когда идешь по краю, эти люди, которые становятся ближе родных за одну ночь, проведённую в засаде под огнём. Зона – это болезнь. И я ею переболел так сильно, что даже смерть не стала лекарством.

Утром Сталкер ушёл. Сказал, что ему пора, что его ждут, и что если я захочу, то могу идти с ним. Я спросил: «А другие увидят?». Он покачал головой: «Другие – нет. Но ты же не для других жить собрался, верно? Ты для себя. А я тебя вижу. И этого достаточно, чтобы начать сначала». И он пошёл. Я смотрел ему вслед и вдруг понял, что встаю и иду за ним. Ноги сами несут. Солнце поднималось над Кордоном, птицы орали как ненормальные, и я – тот, кого нет – шёл за живым человеком, чтобы снова научиться быть.

Сейчас мы сидим в убежище, на старой ферме. Сталкер спит, укрывшись плащом, а я смотрю, как он дышит, как вздымается грудь, и вспоминаю, каково это – спать. Каково это – чувствовать усталость, голод, тепло. Я написал эту историю, чтобы хоть кто-то её прочитал. Чтобы знали: Зона не отпускает. Даже когда ты уже мёртв, она держит тебя, как держит аномалия случайно залетевшую птицу – не убивает, не выпускает, просто оставляет висеть в воздухе, вечно, между небом и землёй. Если вы это читаете, и если вы в Зоне – помните. Не отвечайте на зов. Не слушайте голоса в тумане. И когда придёт время уходить – уходите сразу. Не оглядывайтесь. Иначе станете как я. Вечным свидетелем чужой жизни, тенью на привале, голосом в пустоте. Сталкером, который есть, но которого нет.

5 записка

После той ночи на ферме я какое-то время держался рядом со Сталкером. Он стал для меня якорем, единственной ниточкой, связывающей с миром живых. Поначалу я боялся отойти дальше чем на десяток метров – думал, растворюсь, исчезну, кану в ту небыль, откуда вышел. Но постепенно, день за днём, я учился быть тенью. Двигался бесшумно, прятался в складках местности, помогал ему – предупреждал о засадах, выводил на хабари, отводил от аномалий. Он никогда не благодарил вслух, но я видел, как он иногда останавливается, прислушивается и кивает куда-то в пустоту. Этого было достаточно.

Всё изменилось позавчера. Или вчера. Или сто лет назад – я уже говорил, что время здесь сходит с ума.

Мы шли через Рыжий лес. Место там гиблое даже по меркам Зоны – деревья стоят голые, обугленные, земля под ногами хрустит, будто из костей состоит, и над всем этим висит вечный, рыжий, как ржавчина, туман. Аномалий там почти нет, но есть что-то похуже – тишина. Такая плотная, что уши закладывает, и кажется, что ты оглох навеки. Мы шли уже несколько часов, Сталкер молчал, я парил сзади, и вдруг он остановился как вкопанный. Я подлетел ближе, смотрю – стоит на краю огромной воронки, которой здесь вчера не было. Или была. Или будет завтра. Воронка уходила вглубь метров на пятьдесят, края оплавлены, будто туда ударила молния невероятной силы, и на дне, в самом центре, что-то блестело.

Сталкер спросил: «Видишь?». Я кивнул, хотя он не мог меня видеть. Потом полез вниз. Я за ним. Спускались долго, стены сыпались, ноги скользили по спекшейся глине, и чем глубже мы уходили, тем сильнее меня тянуло туда, вниз, будто сама Зона толкала в спину. На дне лежал предмет. Не артефакт, нет – я таких не видел никогда. Это был шар. Чёрный, абсолютно чёрный, такого цвета, который не отражает свет, а поглощает его, пьёт, как воду в пустыне. Он был размером с человеческую голову и висел в воздухе в полуметре от земли, медленно вращаясь вокруг своей оси. И пока он вращался, я видел в его глубине звёзды. Настоящие звёзды, галактики, туманности – целая вселенная, спрессованная в этот чёрный провал.