26 записок сталкера

Сталкер протянул руку. Я закричал: «Не трогай!» – но поздно. Пальцы коснулись поверхности, и мир взорвался.

Я не знаю, как описать то, что случилось дальше. Времени не стало. Пространства не стало. Осталось только ощущение полёта через бесконечность, через миллиарды лет, через рождение и смерть звёзд. Я видел, как возникают галактики, как они сталкиваются, сливаются, умирают. Я видел чёрные дыры, пожирающие целые миры. Я видел планеты, на которых зарождалась жизнь, и планеты, где жизнь угасала. И среди всего этого я видел Зону. Но не ту, которую знаю. Я видел её рождение – удар, вспышку, разрыв ткани реальности. Я видел, как сюда, в наш мир, хлынуло что-то извне, из-за пределов, что-то чужое, древнее, голодное. И это что-то смотрело на меня. Сквозь время, сквозь пространство, сквозь саму смерть. У него не было лица, не было формы, но я знал – оно видит меня. И оно довольно.

Очнулся я на краю воронки. Лежу на спине, смотрю в небо, а небо надо мной чужое. Звёзды расположены неправильно, луна висит зелёная, огромная, и два солнца встают над горизонтом – одно красное, другое синее. Я сел, огляделся. Рыжий лес на месте, воронка на месте, но всё вокруг – другое. Воздух пахнет озоном и ещё чем-то сладким, приторным, от чего кружится голова. Рядом со мной сидит Сталкер. Живой, целый, смотрит на меня и улыбается.

Я говорю: «Где мы?». А он отвечает: «Не мы. Ты. Ты где? А я – здесь». И я понял, что он меня видит. Не сквозь, не как тень – видит. Смотрю на свои руки – они плотные, настоящие, с грязью под ногтями. Щупаю пульс – есть. Бьётся, как бешеный. Я жив. Снова жив. Или не снова? Я спросил Сталкера, что случилось. Он пожал плечами и сказал: «Ты коснулся шара. И шар ответил. Ты хотел вернуться к жизни?». Я кивнул. Он сказал: «Ну, будь осторожен в желаниях. Зона исполняет их буквально».

Мы поднялись и пошли. Сначала я думал, что мы в той же Зоне, просто ночь и звёзды какие-то странные. Но чем дальше мы шли, тем сильнее я понимал – это не моя Зона. Моя была мрачной, грязной, опасной. Эта была… красивой. Деревья здесь светились мягким голубым светом, трава переливалась всеми цветами радуги, аномалии танцевали в воздухе, как северное сияние, и не было ни одной твари. Вообще ни одной. Ни слепых псов, ни кровососов, ни контролёров. Только тишина и этот сладкий, дурманящий запах.

Сталкер шёл впереди, уверенно, будто знал дорогу. Я спросил, куда мы идём. Он обернулся и сказал: «К ней. К той, кто создала Зону. Ты же хотел ответов? Так получишь. Все ответы, какие есть. И вопросы тоже».

Мы вышли к центру. Я узнал это место – здесь должен быть Монолит. Но вместо него стоял… цветок. Огромный, выше человеческого роста, с лепестками, сотканными из света. Он пульсировал, дышал, и от него исходило тепло, как от живого существа. Сталкер остановился в двух шагах, поклонился и сказал: «Привёл. Он готов». И цветок раскрылся.

Внутри сидела девушка. Молодая, красивая, с длинными чёрными волосами и глазами, в которых горели звёзды. Она посмотрела на меня и улыбнулась. И в этой улыбке было всё – рождение и смерть, радость и боль, начало и конец. Она заговорила, и голос её звучал у меня в голове, прямо в мыслях: «Ты искал меня. Все вы ищете. Думаете, Зона – это катастрофа, ошибка, проклятие. А я просто… сад. Я сажаю семена в разных мирах и смотрю, что вырастет. Вы – мои цветы. Самые интересные. Самые живые. Самые безумные. Вы умираете и воскресаете, любите и ненавидите, надеетесь и отчаиваетесь. И это прекрасно. Это лучшее, что я видела за миллиарды лет».

Я стоял и смотрел на неё, и не мог вымолвить ни слова. А она продолжала: «Ты умер, но не ушёл. Ты ответил на зов, но не подчинился. Ты привёл сюда живого, но сам остался собой. Ты особенный. Хочешь остаться здесь? В моём саду, в моей Зоне, где нет смерти и боли?». Я обернулся к Сталкеру. Он стоял, опустив голову, и ждал. Я спросил: «А он? Что с ним будет?». Девушка засмеялась, и от её смеха звезды на небе замигали: «Он? Он часть тебя. Твоя совесть, твоя память, твоя тоска по жизни. Ты создал его сам, когда поверил, что тебя видят. Он не настоящий. Он – твоё отражение».

Я смотрел на Сталкера, и он медленно таял на глазах. Становился прозрачным, растворялся в воздухе, и последнее, что я увидел – его улыбку. Спокойную, благодарную. А потом его не стало. И я остался один перед этим существом, перед этой богиней, перед тем, что создало Зону. Она ждала ответа. А я стоял и думал: что я такое? Кто я? Живой или мёртвый? Человек или тень?

Я вспомнил всё. Каждую смерть, каждую потерю, каждый миг счастья в этом аду. Вспомнил друзей, которых проводил в последний путь. Вспомнил ту девушку на Большой Земле. Вспомнил, как впервые вошёл в Зону – молодым, глупым, полным надежд. И понял: я не хочу уходить. Не хочу в рай, где нет боли. Потому что боль – это часть жизни. Страх – это часть жизни. Смерть – это тоже часть жизни. А без них мы просто… цветы в саду. Красивые, но мёртвые.

Я посмотрел в глаза богине и сказал: «Отпусти меня обратно. В мою Зону. В грязь, в кровь, в смерть. Там моё место. Там я нужен. Тем, кто ещё жив. Тем, кто ещё боится. Тем, кто ещё надеется». Она долго смотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Потом кивнула: «Ты свободен. Иди. Но знай: ты всегда можешь вернуться. Дверь открыта для тех, кто нашёл в себе силы отказаться».

Я открыл глаза и лежал лицом в траву на Кордоне. Солнце вставало, птицы орали, и моя рука сжимала горсть земли. Я приподнялся, посмотрел на ладонь – земля как земля, чёрная, жирная, пахнет прелью и жизнью. И вдруг рядом кто-то кашлянул. Я обернулся. Рядом стоял пацан, молодой совсем, с «калашом» наперевес, и смотрел на меня во все глаза. Спросил: «Ты кто?». Я усмехнулся и ответил: «Сталкер. Бывалый. А ты?». Он представился. И мы пошли вместе. Потому что Зона – это место, где даже после смерти есть работа. Особенно после смерти.

Теперь я снова живой. Или не совсем. Иногда по ночам я слышу тот зов, вижу ту девушку с глазами-звёздами, чувствую сладкий запах её сада. Но я не отвечаю. Я здесь, в грязи, в крови, в смертельном риске, и это – моя жизнь. Единственная, какая у меня есть. И если вы это читаете – берегите свою. Даже если она кажется вам адом. Потому что ад – это когда ничего не чувствуешь. А Зона… Зона чувствовать заставляет. До самого дна. До последнего вздоха. До самой смерти. И после неё.

6 записка

После того, что случилось с той девушкой-цветком и всей этой космической чертовщиной, мне захотелось чего-то простого и человеческого. Ну, насколько это вообще возможно в Зоне. Решил забить на походы к центру, на артефакты и прочую героику – хватит с меня приключений на одно посмертие. Подался на Свалку, к своим. Там всегда есть дело, всегда найдётся компания и, главное, всегда можно выпить и забыться. Хотя забываться мне теперь трудновато – память после той воронки работает как проклятая, помню даже то, чего не было.

Прихожу на базу, а там переполох. Сидоровна, наша местная торговка, бегает вокруг своего ларька и машет руками, как мельница. Рядом толпа сталкеров ржёт, аж за животы держатся. Я подхожу, спрашиваю у Шустрого, что за цирк. А он, утирая слёзы, рассказывает. Представляете, к Сидоровне приперся «сталкер»… вернее, сталкерша. Девка лет двадцати, в новеньком камуфляже, с начищенным «калашом», и давай торговаться. Сидоровна ей цену за артефакт называет, а та глазами хлоп-хлоп и говорит: «А можно я вам не артефакт, а рецепт предложу? Я из дома принесла, мама готовила. Очень вкусно, пальчики оближешь». Сидоровна аж поперхнулась. Сталкеры, кто это слышал, попадали. А девка, представьте, обиделась. Говорит, вы тут все с ума посходили со своей Зоной, нормальной еды не видели. И давай из рюкзака банки доставать. Соленья, варенья, компоты. Серьёзно. Компоты в трёхлитровых банках. В Зону притащить трёхлитровые банки – это ж надо додуматься.

Я подошёл поближе, смотрю. Девчонка симпатичная, глаза горят, щёки румяные – откуда только румянец в Зоне? – и на всех смотрит как на врагов народа. Сидоровна от смеха уже икнула раз двадцатый, а девка ей банку с огурцами суёт: «Вы попробуйте сначала, потом будете смеяться! Я сама солила, по бабушкиному рецепту!». Тут уже я не выдержал, спрашиваю: «Ты как сюда попала, красавица? Экскурсию заказала или по ошибке зашла?». Она на меня зыркнула, подбоченилась и выдаёт: «Я сталакер! Я артефакты ищу! А вы тут все… некультурные!».

Народ уже по стенкам ползёт. Кто-то икнул, кто-то всхлипнул, кто-то сполз на пол и дёргается в конвульсиях. А она стоит, румяная, как наливное яблочко, и банку с огурцами к груди прижимает, будто я у неё сейчас ребёнка отниму. Я спрашиваю: «И много артефактов нашла?». Она гордо так: «Целых два!» – и выкладывает на прилавок. Глазам своим не верю. «Пустышка» и «капля». Самые простые, самые дешёвые. Их даже новички за хабар не считают, выбрасывают обычно. А она их на чистую тряпочку положила и смотрит на Сидоровну с таким видом, будто ей сейчас миллион должны. Сидоровна уже говорить не может, только рукой машет и икает.

Тут Лось, здоровый детина, который обычно молчит как рыба, подаёт голос: «А ну-ка, дай огурец попробовать». Девка встрепенулась, открыла банку – и по Свалке поплыл такой запах, что у меня, у покойника, слюни потекли. Настоящий, домашний, с укропом и чесноком. Лось взял огурец, хрустнул, зажмурился и говорит: «Продай». Девка аж подпрыгнула: «За артефакты!». Лось выложил на прилавок три «пустышки» и «каплю». Девка глаза вытаращила, собрала всё в рюкзак и вручила Лосю банку. А Лось, довольный, отошёл в сторону и давай хрумкать. Остальные сталкеры сгрудились вокруг, смотрят на банку, как голодные псы, и облизываются. Я смотрю на это и думаю: «Господи, куда катится Зона?».

Через час у Сидоровны была самая оживлённая торговля за последние пять лет. Девка, которую все уже звали Компотовной, продавала свои припасы. Банка огурцов шла за три «пустышки». Банка помидоров – за две «кровь камня». А за банку вишнёвого компота Лысый, местный авторитет, отдал редкий артефакт «золотую рыбку», который полгода назад нёс из самого центра. Компотовна сидела на ящике, считала выручку и светилась как начищенный самовар. Я подсел к ней, спрашиваю: «Слушай, а зачем ты вообще в Зону припёрлась?». Она на меня посмотрела серьёзно так и говорит: «Я на проводника училась. Думала, буду группы водить, экскурсии. А там теория, карты, лекции – скукотища. А тут бабушка рецепт передала, я и подумала: а почему бы не совместить? В Зоне всегда еда нужна, а нормальной нет. Я ж походила тут немного, посмотрела, чем вы питаетесь – тушняк, сухпай, концентраты. Это ж нельзя так, организм портится. А мои огурчики – натуральные, витаминные. И артефакты ваши… они ж непонятно из чего. А огурец – он огурец и есть. Надёжный».

Я сидел, слушал её и чувствовал, как мир переворачивается. Сто лет в Зоне, видел всякое – мутантов, аномалии, выбросы, смерть, воскрешение, богов инопланетных. Но чтобы сталкеры дрались за банку солёных огурцов – это новое слово в сталкерской практике. Компотовна тем временем собрала хабар, закинула рюкзак на плечи и говорит: «Ладно, пойду я. Надо ещё варенья принести. У вас тут с десертами совсем беда». И ушла. В неизвестном направлении. А сталкеры долго смотрели ей вслед, и в глазах у многих читалось: «Вот это настоящий сталкер. Не то что мы».

Наутро про неё ходили легенды. Кто-то клялся, что видел, как она кормила слепого пса варениками. Кто-то рассказывал, что она предлагала кровососу борщ, и тот, по слухам, даже попробовал и ушёл довольный. А Сидоровна, придя в себя, первым делом прикупила у залётных торговцев партию стеклянных банок и теперь смотрит на всех с подозрением, бормоча что-то про рыночную экономику и нечестную конкуренцию. Я сижу на бочке, курю и думаю: может, и правда она – новое оружие против Зоны? Артефакты, мутанты, аномалии – это всё фигня. А вот солёный огурец, он и в Зоне огурец. И душа после него теплеет. И Зона отступает, потому что где пахнет укропом, там смерть как-то не приживается.

Сегодня снова пошёл на Свалку. Думал, может, Компотовна вернулась. Нет, не вернулась. Зато нашёл на пороге Сидоровниного ларька банку с этикеткой: «Для самого вежливого сталкера. Спасибо, что не смеялись». И подпись: «Компотовна». В банке – вишнёвое варенье. Сидоровна, увидев меня с банкой, аж подскочила: «Продай!». Я посмотрел на неё, на сталкеров, которые уже стягивались как мухи на мёд, и говорю: «Варенье не продаётся. Оно для души». Открыл, макнул палец, попробовал. И знаете… я вдруг вспомнил детство. Лето, бабушкин сад, вишни, которые мы рвали прямо с дерева и ели, перемазывая лица соком. И стало тепло. Не от солнца – от воспоминания. Зона отступила, стёрлась на миг, осталась только эта сладость на языке и покой в сердце. Может, и правда, не артефактами едиными жив сталкер. Может, и правда, бабушкины рецепты – лучшее лекарство от всего этого безумия.

Компотовна, если ты это читаешь – возвращайся. Тут без тебя скучно, и огурцы у Сидоровны резиновые. А я, если что, свою банку варенья ни за какие артефакты не отдам. Она теперь моя. Моя маленькая, сладкая, человеческая победа над Зоной.

7 записка

После той истории с Компотовной и её вареньем я долго ходил сам не свой. Не потому что случилось что-то страшное – наоборот, слишком уж тёплым, слишком человеческим было то прикосновение к нормальной жизни. А в Зоне, как известно, нормальное – оно и есть самое подозрительное. Когда начинаешь чувствовать себя человеком, а не зверем, не тенью, не функцией по выживанию – жди беды. Зона такого не прощает. Она ревнивая, как баба, у которой мужик загулял. Чуть расслабишься – и всё, пиши пропало.

Я сидел на Кордоне, у догорающего костра, и смотрел, как последние угли тлеют, переливаясь алым. Глаза слипались, но спать не хотелось. Вернее, хотелось, но я боялся. После того путешествия в «сад» сны у меня стали странными. Я перестал видеть кошмары – это была бы норма, к ней мы все привыкли. Я стал видеть… правду. Слишком ясную, слишком отчётливую, такую, от которой хочется выть и биться головой о стену. В этих снах я был собой, но собой настоящим. Без масок, без брони, без той корки цинизма, которой мы все здесь обрастаем как ракушками. Я чувствовал всё, что когда-либо чувствовал, и помнил всё, что когда-либо забыл. И просыпался с таким ощущением, будто с меня содрали кожу.

Ко мне подсел Лось. Тот самый, что огурцы у Компотовны купил. Он вообще мужик молчаливый, философствовать не любит, но в тот вечер его прорвало. Видно, тоже что-то на душе накипело. Посидели, помолчали. Потом он достал флягу, плеснул мне в кружку и говорит: «Слышь, сталкер. Ты ж вроде как того… умер и вернулся. Скажи, есть там что-нибудь? Ну, после смерти?». Я усмехнулся, глотнул обжигающей жидкости и задумался. Вопрос простой, а ответа у меня не было. Я ведь и сам не понял, что со мной случилось. Был – не было. Жил – не жил. Вернулся – не вернулся. В Зоне вообще с этим сложно – границы между жизнью и смертью здесь такие зыбкие, что иной раз идёшь по тропе и не знаешь, по эту ты сторону или уже по ту.

Я ему и говорю: «Понимаешь, Лось, там нет ничего такого, чего бы мы здесь не знали. Те же страхи, те же мысли, только без тела. А без тела страшно по-другому. Здесь страшно, когда больно, когда холодно, когда пуля в живот прилетает. А там страшно, когда пусто. Когда ты есть, а зацепиться не за что. Ни за костёр, ни за водку, ни за бабу, ни за врага. Просто ты и твои мысли. И мысли эти, они как аномалии – жгут почище любой "жгучей проволоки"». Лось помолчал, покрутил в руках кружку и спросил: «А смысл? Ну, всего этого? Зачем мы здесь? Зачем всё это?».

И тут я понял, что он прав. Мы никогда не задаём себе этого вопроса. Слишком заняты выживанием. Слишком заняты добычей хабарра, поиском жратвы, войной с бандитами и мутантами. А если остановиться хоть на минуту и спросить себя: «Зачем я здесь? Ради чего я встаю каждое утро и лезу в самое пекло?» – ответа нет. Или есть, но такой, что лучше б его не было.

Я рассказал Лосю одну историю. Про молодого сталкера, которого встретил лет пять назад. Звали его Клещ. Пацан совсем, лет двадцати, пришёл в Зону за славой и деньгами. Глаза горят, энтузиазма через край, все ему расскажи, покажи, научи. Я тогда ещё живой был, по-настоящему живой, и взял его с собой в рейд. Думал, походит месяц-другой, либо сгинет, либо поумнеет. А он выжил. И поумнел. Да так, что я сам удивился. Через год он уже ходил в одиночку в самые гиблые места и возвращался с хабаром, какой мне и не снился. Я спрашивал: «Как ты это делаешь?». А он пожимал плечами и говорил: «Я Зону не врагом считаю. Я её… понимаю. Она живая. С ней можно договориться, если не врать и не пытаться обмануть. Она обман не прощает. А правду – принимает».

Я тогда не понял, что он имел в виду. Решил, пацан перемудрил, крыша поехала от постоянного напряжения. А потом Клещ исчез. Просто не вернулся из одного похода. Мы искали, ходили по следам, но ничего не нашли. Ни тела, ни вещей, ни оружия. Будто Зона его проглотила и не подавилась. Я долго горевал, а потом забыл. Как забывают всех, кто уходит туда, откуда не возвращаются.

И вот недавно, когда я был там, в «саду», я увидел Клеща. Он сидел на поляне среди светящихся цветов и улыбался. Я подошёл, спросил: «Ты как здесь? Ты что, умер?». А он засмеялся и говорит: «Нет, сталкер. Я не умер. Я нашёл то, что искал. Помнишь, я тебе говорил про понимание? Так вот, я понял. Зона – это не место. Это состояние. Это способ видеть мир без иллюзий. Здесь, снаружи, люди живут во сне. Думают, что они живут, а на самом деле спят. Спят и видят сны про деньги, про любовь, про счастье. А Зона будит. Больно, жестоко, но будит. И ты начинаешь видеть реальность такой, какая она есть. Пустую, страшную, но настоящую. И в этой пустоте ты вдруг находишь себя. Настоящего. Без масок, без вранья, без надежд. Просто себя. И это – самое страшное и самое прекрасное, что может быть».

Я слушал его и не понимал. А сейчас, сидя у костра с Лосем, кажется, начинаю понимать. Зона – это зеркало. Самое честное зеркало в мире. Она не показывает тебе твоё лицо – она показывает твою душу. И если у тебя внутри гниль, ты увидишь гниль. Если пустота – увидишь пустоту. Если страх – Зона будет пугать тебя до потери пульса, пока ты не перестанешь бояться. А если любовь… ну, любовь здесь тоже есть. Только она другая. Не та, сладкая и приторная, а горькая, как полынь, и сильная, как смерть.

Лось дослушал, кивнул и сказал: «Значит, всё, что мы здесь переживаем – это не случайность? Мы сами это выбираем?». Я пожал плечами: «Не знаю. Может, выбираем. А может, нас выбирают. Есть вещи, которые не понять умом. Их можно только прочувствовать. До костей, до дрожи, до крика. И когда прочувствуешь – либо сойдёшь с ума, либо станешь свободным. Третьего не дано».

Он встал, бросил окурок в костёр и ушёл в темноту. А я остался. Сидел и смотрел, как искры улетают в небо, сливаясь со звёздами. И думал о том, что мы все здесь – и сталкеры, и бандиты, и военные, и учёные – мы все ищем одно и то же. Только называем по-разному. Кто-то ищет артефакты, кто-то – приключения, кто-то – смерть, кто-то – себя. А Зона смотрит на нас и ждёт. Она терпеливая. Она может ждать вечность. Потому что для неё мы – как муравьи, ползающие по ладони. Иногда смешные, иногда жалкие, но всегда – живые. А жизнь для неё – это самое ценное, что есть. Даже такая искалеченная, переломанная, вывернутая наизнанку, как наша.

Под утро я уснул прямо у костра. И впервые за долгое время мне ничего не снилось. Просто темнота, тишина и покой. Наверное, это и есть счастье. Когда внутри так пусто и тихо, что даже Зона не может туда залезть. Проснулся от холода – костёр давно погас, солнце ещё не встало, и роса вымочила меня до нитки. Лежу, смотрю в серое небо и чувствую, как по щеке течёт капля. То ли роса, то ли слеза. Теперь уже не разобрать. В Зоне всё смешалось – дождь и кровь, слёзы и вода, жизнь и смерть. И только одно остаётся чистым – выбор. Каждую секунду, каждую минуту мы выбираем. Идти или стоять, стрелять или миловать, верить или сомневаться. И от этих маленьких выборов зависит всё. Даже то, кем мы станем после смерти.

Я поднялся, отряхнулся и пошёл к Сидоровне. Спросить, не появлялась ли Компотовна с новыми огурцами. Потому что философия философией, а жрать хочется всегда. Даже мёртвым.

8 записка

Сидоровна встретила меня хмурым взглядом и подозрительным прищуром. Я сразу понял: что-то случилось. Она не предложила чаю, не начала привычно торговаться, а просто ткнула пальцем в сторону своего ларька и сказала: "Там тебя ждут. Сказали, сталкер старый, с того света вернувшийся. Ты, что ли?".

Я заглянул за прилавок. На ящике из-под патронов сидел мужик. Лет пятидесяти, в хорошем снаряжении, с "валом" за спиной, но лицо… лицо было нездешнее. Не в смысле "из другой Зоны", а в смысле – с Большой Земли. Такие лица бывают у людей, которые никогда не смотрели в глаза кровососу, не бежали от выброса, не хоронили друзей в воронках от аномалий. Чистое, гладкое, с правильными морщинами – от возраста, а не от жизни. Он поднялся при моём появлении, протянул руку и представился: "Профессор. Можно просто Профессор. Я из Москвы, Академия наук. Ищу одного человека. Вернее, сталкера. Вернее… легенду".

Я руку пожал – ладонь тёплая, мягкая, не мозолистая. Учёный, сразу видно. Сел напротив, достал папиросу, закурил. Спрашиваю: "И кто же этот счастливчик?". Профессор посмотрел на меня внимательно, будто сканировал, и говорит: "Вы. Точнее, не вы, а тот, кем вы были до… до того, что с вами случилось. Мы в институте разработали теорию. Теорию природы Зоны. И мне нужен проводник. Проводник, который сможет отвести меня в самое сердце. К Монолиту. Или к тому, что сейчас на его месте".

Я чуть не поперхнулся дымом. Опять к центру? Опять к той девушке с глазами-звёздами? Да я только оттуда выбрался, еле ноги унёс – в переносном смысле, потому что ног у меня тогда почти и не было. Посмотрел на него, как на безумца, и говорю: "Ты хоть понимаешь, профессор, что туда никто не ходит? Что оттуда не возвращаются? Что там сейчас такое, от чего у нормальных людей крыша едет быстрее, чем от контролёра?". Он кивнул спокойно: "Понимаю. Именно поэтому я здесь. Именно поэтому мне нужны вы. Вы были там. Вы вернулись. Вы – уникальный случай. Единственный известный науке пример полного возвращения после… после того, как человек перестал быть человеком в обычном смысле этого слова".

Я затянулся, выпустил дым в потолок и задумался. С одной стороны – дурак дураком, лезет туда, куда и опытные сталкеры боятся соваться. С другой стороны – учёный, значит, не просто так припёрся. У этих всегда есть план, техника, научное обоснование. И если они решили сунуться в самое пекло, значит, есть причина. Спрашиваю: "И что вы хотите там найти? Правду? Смысл жизни? Ответ на главный вопрос?". Профессор улыбнулся, и улыбка у него была грустная: "Я хочу понять, профессор. Просто понять. Почему Зона появилась? Что она такое? Мутация реальности, прорыв из другого измерения, биологическое оружие, божественный промысел? Я всю жизнь посвятил науке, сталкер. Всю жизнь искал ответы. И теперь, когда ответы, возможно, рядом, я не могу не пойти. Даже если это будет стоить мне жизни".

Я смотрел на него и видел – не врёт. И не безумен. Просто человек, который дошёл до края и хочет заглянуть за него. Таких я уважаю. Даже если они наивные и непрактичные. Потому что за этим краем иногда открывается такое, что всю жизнь потом снится. И не факт, что в кошмарах.

Согласился я. Сам не знаю, зачем. Может, потому что Лось своими вопросами задел что-то глубоко внутри. Может, потому что после той встречи в "саду" осталось чувство недосказанности. А может, просто надоело сидеть на Свалке и слушать байки про Компотовну. В общем, собрались мы на следующий же день. Профессор навьючил на себя аппаратуры – мама не горюй. Датчики, сканеры, какие-то коробочки с мигающими огоньками, ноутбук в водонепроницаемом кейсе. Я посмотрел на это богатство и говорю: "Вы хотя бы половину оставьте. Мы не на прогулку идём, там по болотам ползать, по аномалиям прыгать". Он упёрся: "Это необходимо для исследований. Каждый прибор важен". Спорить с учёным – себя не уважать. Взял, сколько влезло, остальное оставил Сидоровне на хранение, и двинули.

Первые два дня прошли на удивление спокойно. Профессор оказался мужиком кремень – не ныл, не отставал, делал всё, что я говорил. Аномалии обходили, мутантов встречали редко – видно, чуяли, что со мной лучше не связываться, или Профессорова аппаратура отпугивала. На ночёвках он включал свои приборы, что-то записывал, бормотал под нос формулы, а я сидел у костра и вспоминал, как раньше ходил этими тропами живым. До всего этого. До смерти, до воскрешения, до встречи с той, кто создала Зону.

На третью ночь случилось то, чего я боялся больше всего. Профессор сидел у костра, возился с ноутбуком, и вдруг замер. Сидит, не шевелится, смотрит в одну точку. Я окликнул его – не реагирует. Подошёл, тронул за плечо – дёрнулся, посмотрел на меня чужими глазами и говорит: "Она здесь. Я слышу её. Она говорит со мной". У меня внутри всё похолодело. Я знал этот взгляд. Так смотрят те, кто ответил на зов. Те, кто идёт в тумане. Я схватил его за грудки, встряхнул, заорал: "Не слушай! Это она, она заманивает! Очнись!". А он улыбается блаженно и шепчет: "Какая красивая… Какая мудрая… Она всё знает, сталкер. Всё-всё. И про меня, и про тебя, и про Зону. Она ждёт. Нам надо идти. Скорее".