Белый волк

Глава 1. Гора Серебряного Ветра

Рассвет над Пределом Семнадцати Зубцов наступал не так, как внизу, в долинах. Там солнце просто отодвигало полог ночи, заливая мир золотом. Здесь же оно воевало. Первые лучи бились о ледяные пики, раскрашивая их из мертвенно-серого в пронзительно-розовый, а затем в слепящую белизну, от которой слезились глаза даже у тех, кто прожил наверху всю жизнь. Воздух был колким, чистым до хруста. Каждый вдох обжигал легкие льдом и дарил пьянящее чувство пустоты, словно внутри становилось больше места для самого неба.

Алиса стояла на краю тренировочной площадки, вырубленной прямо в скале. Под ее ногами, обутыми в мягкие кожаные сапоги, стыла каменная крошка. На ней была простая туника цвета мокрого пепла, перехваченная широким поясом, и штаны из оленьей кожи. Никакой брони. Броня давала ложное чувство безопасности, а Генри по прозвищу Белый Волк учил только одной истине: безопасность — это миф, придуманный трусами. Есть лишь скорость, внимание и безупречная геометрия тела.

Ей было двадцать. Гильдия «Серебряная Стая» приняла ее восемь лет назад, когда ей едва исполнилось двенадцать, а руки еще помнили тепло материнской кухни. Сейчас эти руки стали жилистыми, покрытыми сетью тонких шрамов, а плечи приобрели тот хищный разворот, который бывает у людей, чьим единственным домом стало небо над пропастью.

В руках она держала меч. Для постороннего взгляда это был просто кусок отлично кованной стали длиной в три локтя, прямой, с простой крестовиной. Но те, кто понимал, видели текучую синеву дамасского узора вдоль лезвия. Меч назывался «Дыхание», и он весил почти двенадцать фунтов. Ни одна женщина во внешних землях не смогла бы поднять его двумя руками, не говоря уже о том, чтобы танцевать с ним.

— Опусти центр тяжести, Лисенок, — голос раздался со стороны казарм. Спокойный, глубокий, лишенный возраста.

Генри вышел на площадку. В свои пятьдесят с лишним он двигался абсолютно бесшумно. Его седые волосы были стянуты в тугой хвост на затылке, а левую половину лица пересекал старый шрам, уходящий под глазницу, — след когтей пещерного медведя-шатуна. Одет он был лишь в полотняные штаны, несмотря на утренний мороз. Кожа Белого Волка давно потеряла чувствительность к холоду.

— Ты машешь им, будто пытаешься отогнать мух, — продолжил Генри, остановившись в десяти шагах от нее. — Меч тяжелее тебя. Если ты будешь использовать силу рук, через час твои дельты забьются молочной кислотой, и клинок выпадет сам.

Алиса ничего не ответила. Она закрыла глаза.

Она перестала чувствовать ветер, треплющий пряди ее русых волос. Перестала слышать скрип снега на дальних склонах и редкий крик орла. Она направила все свое сознание вниз, сквозь ступни, сквозь замерзший камень площадки, туда, где спал древний гранит горы.

Гильдия называла это «укоренением». Мистики южных монастырей называли это сбором Ци. Старик Бартоломью, библиотекарь гильдии, ворчал, что это просто законы рычага и гравитации, возведенные в абсолют. Как бы то ни было, результат был одинаковым.

Мир сузился до двух точек: центра ее ладоней, сжимающих рукоять, и острия клинка.

Она начала движение. Не рукой. Бедром. Левое бедро плавно провернулось вокруг воображаемой оси, проходящей через макушку. Энергия пошла вверх по позвоночнику, закручиваясь спиралью. Плечо осталось расслабленным. Локоть прижался к ребрам.

Первый взмах шел горизонтально, на уровне груди. Обычный воин вложил бы в него силу толчка ног. Алиса позволила силе самой прийти к ней. Клинок рассек воздух, но привычного свиста не последовало. Вместо этого раздался звук рвущегося пергамента — низкий, утробный гул.

Воздух перед лезвием уплотнился. Это не был визуальный обман. Температура упала на несколько градусов. Молекулы воды в утреннем тумане мгновенно кристаллизовались, образовав идеально ровную, полупрозрачную плоскость шириной в ярд. Лезвие прошло сквозь эту невидимую преграду, и плоскость лопнула.

Взрыв ветра ударил в лицо стоящему вдалеке Генри. Седые волосы старика взметнулись, а незажженная трубка, которую он держал в зубах, вылетела изо рта и покатилась по камням. Поток воздуха, созданный простым горизонтальным ударом, прошел еще тридцать футов, сорвав тонкий слой наста с дальнего края площадки, и врезался в защитную стену крепости. Камни кладки загудели, как огромный колокол.

Алиса не остановилась. Движение бедра перетекло в поворот корпуса. Она нырнула под собственный порыв ветра, используя его инерцию. Ее ноги, казалось, едва касались земли, но каждый шаг вбивал новые трещины в вековой камень.

Второй удар пошел снизу вверх, диагонально. Классический восходящий kesagiri.

Но классическим он оставался ровно до середины траектории. Когда клинок достиг уровня плеча, запястье Алисы совершило невозможное микродвижение — кисть вывернулась внутрь, добавляя вектор вращения самому лезвию. Дамасская сталь превратилась в смазанную синюю дугу.

И снова физика отказалась работать по учебникам. Взмах не просто разрезал воздух. Он вытянул из пространства влагу, пыль и остаточное тепло, создав вакуумный коридор. А природа, как известно, боится пустоты. Наружный воздух ринулся заполнить этот провал со скоростью пушечного ядра.

Смерч высотой в два человеческих роста сформировался и рассеялся за долю секунды. Он вырвал из промерзшей земли тренировочный столб из цельного дуба, вкопанный на четыре фута, переломил его пополам и швырнул щепки в сторону оружейной.

Тишина вернулась оглушающей. Только гудело в ушах да медленно оседала каменная пыль.

Алиса открыла глаза. Грудь тяжело вздымалась, но дыхание было глубоким, контролируемым. По вискам стекал пот, тут же превращаясь в ледяную корку. Мышцы спины вибрировали от пережитого напряжения, но пальцы крепко, уверенно держали рукоять «Дыхания».

Генри подошел к обломкам дубового столба. Наклонился, поднял щепку размером с палец. Она была срезана так чисто, словно прошла сквозь толщу воды, а не плотную древесину.

— Центровка сместилась на последнем дюйме, — сказал он, выпрямляясь. Голос звучал ровно, без удивления или восторга. За восемь лет он привык. — Если бы там стоял человек, твой второй удар отрубил бы ему голову вместе с правой ключицей. Аккуратность для мясников, Лисенок. Твоя задача — заканчивать бой до того, как он начнется.

Он бросил щепку обратно.

— Еще десять связок. И замедлись. Скорость без контроля — это просто паника, принявшая форму удара.

Генри отошел к краю площадки и сел на перевернутую деревянную кадку, достав кисет с табаком. Он дал ей пространство. Тренировка ученицы такого калибра требовала интимности между телом и пространством; лишние зрители ломают концентрацию.

Но они все равно смотрели.

Вся мужская часть Гильдии «Серебряная Стая» собралась на галерее верхнего бастиона и у входа в кузни. Двадцать человек. От юнцов-рекрутов, чьи пушок на щеках еще не знал бритвы, до ветеранов вроде Одноглазого Магнуса, чей левый глаз закрывала кожаная повязка, а спину навсегда согнуло после встречи с лавиной.

Они занимались своими делами. Кто-то правил точилом секиру, кто-то чистил сбрую, кто-то делал вид, что внимательно изучает карту перевалов. Но никто не работал. Руки замерли. Разговоры стихли сами собой пятнадцать минут назад, когда первые порывы «серебряного ветра» — фирменного знака Алисы — начали сотрясать стекла в казармах.

Молодой рекрут Томас, принятый всего месяц назад, смотрел на девушку так, будто видел воплощение древних легенд. Внизу, в городах баронов, женщины ткали полотно, рожали детей и варили эль. Здесь, на высоте девяти тысяч футов, правила иная арифметика. Выживание стоило слишком дорого, чтобы делить его по половому признаку. Но даже здесь, среди закаленных убийц чудовищ и наемников, то, что делала Алиса, выходило за рамки понимания.

— Третий год рвет камни, — тихо произнес Магнус, обращаясь скорее к своему протезу левой руки, чем к собеседникам. — Я помню день, когда эта девчонка впервые подняла «Дыхание». Думали, хребет себе сломает. А она сломала опорный брус в подвале. Просто попытавшись сделать замах в тесноте.

— Тише ты, старая калоша, — шикнул на него Марко, лучший лучник гильдии, чья левая рука была татуирована сложной вязью меток натяжения тетивы. — Хочешь, чтобы она услышала? У нее слух, как у рыси. Расстроится опять. Три дня будет ходить мрачнее тучи и жрать одну репу.

Все знали историю ее силы. Она не родилась такой. Первое время ее тренировки выглядели жалко. Она была быстрой, юркой, но любой щитоносец среднего звена ломал ее защиту одним хорошим толчком. Все изменилось в ночь Великого Обвала.

Тогда северный склон Предела проснулся. Миллионы тонн слежавшегося льда и гранита пошли вниз, грозя похоронить под собой нижний двор крепости, где жила половина гильдии. Мужчины схватились за кирки и начали лихорадочно укреплять подпорную стену. Они понимали, что проигрывают физике. Стена трещала.

Алиса тогда дежурила на внешней стене. Ей было четырнадцать. Она увидела, как многотонный валун, сорвавшийся сверху, летит точно на группу строителей. Времени кричать не было.

Она прыгнула. Не побежала, а именно прыгнула с десятиметровой высоты, выставив вперед руки. Инстинкт самосохранения должен был превратить ее тело в мешок с переломанными костями. Но вместо этого она встретила падающий камень.

Она не пыталась его оттолкнуть. Она приняла его вес в свой центр, пропустила энергию падения сквозь себя в землю и… расширилась. Позже она описывала это как ощущение, что ее кости на мгновение стали полыми, а мышцы — стальными тросами. Она создала встречный импульс.

Камень рассыпался в мелкую щебенку. Сама Алиса пролежала без сознания три дня с треснувшими ребрами, но люди внизу выжили.

С того дня отношение к ней изменилось. Исчезла снисходительность старших братьев. Появилось нечто иное. Почти религиозный трепет. Эти двадцать мужчин могли голыми руками разорвать волка, они ходили против вооруженных отрядов и спускались в логова горных троллей. Но они знали предел человеческой плоти. А Алиса своим существованием доказывала, что предела нет. Есть лишь недостаток концентрации.

Они уважали ее тишину. Она никогда не повышала голоса. Никогда не кичилась силой. После тренировок она всегда шла помогать на кухне чистить котлы или штопать порванную амуницию младших. Она лечила травами раны, которые сама же случайно наносила рекрутам во время спаррингов, если увлекалась.

Сейчас, делая очередную связку, она чувствовала их взгляды спиной. Теплые, тяжелые, полные опеки.

Свинг. Воздух застонал. С крыши конюшни, находившейся в тридцати футах, сдуло целую полосу соломы.

Поворот. Выпад. Ледяной наконечник невидимого копья вонзился в расщелину скалы на другой стороне ущелья, выбив фонтан гранитной пыли.

Для них она была не женщиной. Она была стихийным бедствием, которое научилось носить человеческую одежду и улыбаться уголками губ. Они доверяли ей свои спины в патрулях. Знали: пока Алиса держит «Дыхание», никакая тварь, спустившаяся с Вечных Льдов, не подберется к лагерю ближе чем на бросок топора. Ее сила была их страховкой. Их гарантией того, что они вернутся к своим очагам.

— Достаточно, — голос Генри прозвучал мягче обычного.

Алиса замерла. Клинок смотрел острием в зенит. Она сделала резкий выдох, выпуская напряжение из мышц кора. Медленно, очень медленно опустила меч. Лезвие вошло в снег у ее ног, растопив его до черной земли. Пар зашипел.

Она подошла к наставнику.

Генри набил трубку, высек кресалом искру и затянулся. Сизый дым смешался с морозным паром его дыхания. — Сегодня лучше, — констатировал он. — Ветер перестал быть злым. Стал острым. Злой ветер разрушает всё подряд. Острый выбирает, куда бить. — Я хотела спросить, мастер, — Алиса убрала меч в ножны, закрепленные за спиной. Рукоять торчала над правым плечом. — Почему мы называем это «Серебряным ветром»? В книгах магистра Беренгара написано про «Стальной шквал» и «Удар пустоты».

Белый Волк усмехнулся, отчего шрам на его лице побелел еще сильнее. — Потому что Беренгар писал свои книги, сидя в теплой библиотеке Ордена, попивая подогретое вино. Он никогда не слышал, как звучит настоящий удар. Мы живем на серебре, Лисенок. Посмотри на наши горы.

Он указал черенком трубки на восточный хребет. Скалы там действительно имели странный, пепельно-металлический оттенок. — Древние жилы метеоритного железа проходят глубоко под нами. Оно меняет состав льда, меняет плотность атмосферы. Когда ты разгоняешь клинок до скорости звука, ты разрываешь не просто азот и кислород. Ты рубишь металлосодержащий туман. Поэтому вспышки такие яркие, синие. Поэтому воздух звенит. Ты сражаешься не с пустотой. Ты сражаешься с самим сердцем этой горы.

Алиса посмотрела на свои ладони. На белые следы от мозолей. — Значит, гора позволяет мне это делать? — Горе плевать, девочка, — серьезно ответил Генри. — Гора вечна. Это ты позволяешь себе брать ее силу. Вопрос в том, зачем тебе столько.

Этот вопрос он задавал ей каждые полгода. И каждые полгода она отвечала одинаково: — Чтобы защищать.

Это была правда, но не вся. Где-то глубоко внутри, там, где обычные люди хранят детские страхи или несбывшиеся мечты, у Алисы жила темная, тягучая потребность. Потребность в весе. Когда она брала в руки «Дыхание», когда заставляла реальность прогибаться под волей своего замаха, она наконец чувствовала себя настоящей. Плотной. Той, кого невозможно сдуть сквозняком чужих решений.

Жизнь в Гильдии подчинялась строгому уставу. Подъем до рассвета. Чистка оружия. Патрулирование северных троп, откуда зимой спускались изголодавшиеся йотуны. Ремонт стен. Сбор редких кореньев на отвесных склонах. Это была честная, понятная жизнь. Жизнь стаи.

Но сегодня утром привычный ритм дал трещину.

Со стороны сигнальной башни, венчавшей самую высокую точку крепости, раздался сухой треск гонга. Один удар. Пауза. Второй. Третий.

Один-два-три. Код внешнего периметра. «Чужаки. Вооруженные. Просят убежища. Намерения неясны».

Галерея над ними мгновенно ожила. Забряцала сталь, зашнуровывались ремни кирас. Двадцать мужчин Гильдии превращались в единый механизм. Без криков, без суеты.

Генри поднялся, притоптав снег сапогом. Лицо его потеряло остатки утренней расслабленности, став похожим на высеченную из гранита маску. — Заканчивай водные процедуры, Лисенок, — бросил он через плечо. — Спускайся в арсенал. Кажется, к нам пожаловали гости с той стороны Хребта Дракона. А оттуда просто так письма не пишут. Обычно приходят сразу с зубами.

Он ушел тяжелой, пружинистой походкой Белого Волка, готового к прыжку.

Алиса осталась стоять на площадке. Утренний ветер налетел с новой силой, пробираясь под тунику. Она посмотрела на свои руки, потом вдаль, на извилистую горную дорогу, змеей уходящую в густой хвойный лес у подножия.

Тренировка закончилась. Танец с воздухом остался позади. Начинался танец с людьми. И люди, в отличие от ветра, редко умели правильно реагировать на серебряные лезвия.

Она вытащила меч из снега. Вытерла капли влаги с дамасской стали мягкой тряпицей. Металл был теплым, почти горячим — он впитал жар ее крови и скорость ее намерения.

Алиса коснулась пальцами лба в коротком салюте пустой площадке, благодаря гору за урок, и пошла к лестнице, ведущей вниз, в теплую, пахнущую кожей, железом и мужским потом утробу крепости. День обещал быть долгим.

Глава 2. Спасённая из пепла

Гонг на сигнальной башне бил мерно, отсчитывая шаги приближающейся угрозы. Ритм «один-два-три» въедался в кости, заставляя кровь бежать быстрее. Но Алиса не слышала его.

Она стояла у края тренировочной площадки, там, где обледенелый камень переходил в отвесную пропасть, и смотрела вниз, на серую ленту тракта. Однако ее глаза видели не заснеженный лес и не каменные осыпи Предела Семнадцати Зубцов. Они смотрели сквозь время. Белый Волк научил ее этому: тело может находиться здесь и сейчас, чтобы держать меч, но разум волен уходить туда, где куется сталь воли. А сталь Алисы была выкована в огне.

Ей было шесть лет. Или около того — точный день своего рождения она узнала только со слов Генри, когда он нашел ее среди углей. В том возрасте дети обычно помнят вкус материнского молока или колыбельные. Алиса помнила запах жженых волос и сладковатый смрад горелой плоти, который намертво въелся в ее память, смешавшись с ароматом свежего хлеба.

Деревня называлась Тихая Заводь. Название издевалось над реальностью даже тогда. Она никогда не была тихой — кузнец стучал молотом от рассвета до заката, гуси орали так, что перекрывали звон, а по вечерам мужики спорили у трактира до хрипоты. Но в тот день тишина стала абсолютной. Густой, тяжелой, как мокрое шерстяное одеяло.

Алиса лежала под перевернутой телегой, задыхаясь от жара. Дышать приходилось через щель между рассохшимся деревом колеса и землей, втягивая в себя едкий дым пополам с ледяной крошкой поздней осени. Ее правое плечо пульсировало тупой болью — раскаленная цепь, брошенная кем-то из мародеров, прошила кожу. Кровь давно запеклась, склеив рукав льняной рубахи с мясом. Она не плакала. Слезы закончились еще вчера, когда первый крик разорвал вечерний воздух. Сейчас внутри нее была только выжженная пустыня.

Она видела их ноги. Тяжелые сапоги с железными набойками, месящие грязь и тлеющие головешки. Слышала их смех — громкий, сытый, лишенный всякого напряжения. Это были не солдаты регулярной армии; те хотя бы соблюдают видимость порядка. Это были наемники Барона-Паука, люди без знамен, которым заплатили серебром за то, чтобы граница северных земель очистилась от «лишних ртов» перед грядущей зимой.

— Проверь погреба, — раздался голос прямо над ее головой. Телега скрипнула, прогибаясь под чужим весом. — Староста любил прятать сидр внизу. И девок своих тоже.

Второй голос ответил лениво: — Да какие тут девки, Крыс? Одна мелюзга да старухи. Зола одна осталась. Босс сказал жечь всё дотла, чтоб даже сорняк не взошел.

Они пнули колесо телеги. Дерево проскрежетало по камням, сдвигаясь на полфута. Свет резанул по глазам Алисы. Она зажмурилась, вжимаясь в холодную землю. Сердце, казалось, остановилось вовсе. Если они заглянут сюда…

— Ладно, пошли. Жрать охота. В следующем селе хоть амбары целые будут. Шаги удалились. Скрип снега затих.

Но спасение не принесло облегчения. Оно принесло осознание масштаба катастрофы.

Алиса выбралась наружу только спустя час, когда луна начала бледнеть перед рассветом.

Тихая Заводь перестала существовать. От добротных бревенчатых домов остались лишь черные ребра печных труб, тянущиеся к равнодушному небу, словно пальцы грешников. Церковь сгорела изнутри, купол провалился, похоронив под собой всех, кто искал защиты у алтаря. Колокол расплавился и застыл бесформенным куском меди на ступенях.

Снег вокруг деревни был черным. Не грязным, а именно черным — перемешанным с жирной сажей и кровью.

Она шла по главной улице, спотыкаясь о трупы домашнего скота. Гуси валялись с перебитыми шеями, их белый пух разлетелся по всей округе, создавая жуткий контраст с багровым настом. У колодца лицом вниз лежала тетушка Марта, жена пекаря. Из спины у нее торчала рукоять крестьянского тесака. Рядом сидел пес Шмель, положив огромную голову ей на спину. Он был жив. Когда Алиса подошла ближе, пес медленно поднял на нее мутные, полные боли глаза, тихо заскулил и умер — просто перестал дышать, выполнив свой последний долг охраны.

Алиса опустилась на колени рядом с ним. Она больше не чувствовала холода, хотя мороз этой ночью прихватывал лужи коркой толщиной в палец. Онемело все: пальцы ног, лицо, душа. Она посмотрела на свои руки. Они были черными по локоть.

Она пошла к своему дому. Крыша провалилась, обнажив скелет стропил. Внутри было темно и пахло гарью настолько густо, что этот запах, казалось, можно резать ножом.

Отец лежал у порога. Он успел схватить старый охотничий лук, но тетива была перерублена одним ударом тяжелого клинка. Стрела так и осталась зажата в его мертвой руке. Мать нашли у стола. Она пыталась спрятать младшего брата Алисы, Томми, которому едва исполнилось два года, в большой глиняной квашне для теста. Огонь добрался до них первым. Квашня лопнула от жара, превратившись в стеклянный саркофаг. Силуэты матери и ребенка навсегда впечатались в потемневшую керамику.

Алиса не закричала. Она подошла к столу, взяла самый крепкий ухват, которым мать доставала чугунки из печи, и ударила им по останкам квашни. Раз. Второй. Третий. Черепки полетели во все стороны, больно раня осколками ее босые ноги. Она била до тех пор, пока ухват не погнулся, а рука не повисла плетью.

Только тогда боль догнала ее. Физическая, настоящая. Она вспыхнула в плече, в ногах, в легких, отравленных дымом. Мир поплыл. Девочка рухнула на бок прямо посреди черной трухи, которая когда-то была ее жизнью. Последнее, что она увидела перед тем, как тьма милосердно накрыла ее сознание — луч солнца, пробившийся сквозь дыру в крыше и осветивший одинокую муху, ползущую по стене. Жизнь всегда находит лазейку, даже там, где быть ее не должно.

Генри нашел ее случайно.

Белый Волк возвращался с неудачной охоты. Стадо горных козлов ушло выше, на перевалы, куда в такую погоду соваться было самоубийством. Его лошадь устала, сам он промок под ледяным дождем, перешедшим в крупу, и решил срезать путь через низину, где раньше стояла Тихая Заводь. Место считалось дурным уже тогда — слишком близко к землям вольных баронов, которые любили решать территориальные споры огнем.

Его конь захрапел и встал на дыбы, отказываясь идти дальше. Генри натянул поводья, успокаивая животное, и посмотрел вниз.

Среди сплошного черно-серого пейзажа ярким, режущим пятном выделялось пятно цвета. Синее.

Это было платье. Простенькое детское платье в мелкий василек, которое каким-то чудом не истлело в жаре пожарища. Оно зацепилось за кусок обгорелой доски. А под доской, свернувшись в позу эмбриона, лежал ребенок.

Генри спешился. За тридцать лет службы на границе он видел сотни таких картин. Дети, замерзшие в лесах, убитые ради забавы, съеденные зверьем. Обычно он проходил мимо. Гильдия учила прагматизму: один лишний рот в крепости мог стоить жизни кому-то из проверенных бойцов зимой, когда запасы иссякали. Спускать девочку вниз, в долины, означало отдать ее в сиротский дом Ордена Милосердия, откуда дорога вела либо в бордель, либо на каторгу.

Он подошел ближе. Наклонился. Девочка дышала. Редко, поверхностно, но грудь поднималась. На ней не было ни одной целой нитки — тряпье пропиталось водой и грязью. На правом плече зияла страшная, воспаленная рана от ожога.

Генри снял плащ. Закутал в него маленькое, почти невесомое тело. Ребенок не проснулся, только слабо застонал во сне.

— Ну вот и приехали, — вздохнул Белый Волк, глядя на свою уставшую кобылу. — Теперь ты несешь двойной груз, старая развалина.

Дорога в горы заняла три дня.

Первые сутки Алиса металась в лихорадке. Инфекция в ране грозила убить ее вернее, чем наемники Барона-Паука. Она бредила, звала мать, пыталась отползти от кого-то невидимого, кричавшего голосом трактирщика из Заводи.

Генри держал ее руки, не давая разбить голову о деревянные стены своей кельи в верхнем ярусе крепости. Он знал эти конвульсии. Так ломает людей, встретившихся с истинным злом — не мистическим, а самым обычным, человеческим.

На второй день жар начал спадать. Она открыла глаза. Потолок комнаты был низким, сложенным из грубых балок. Пахло сушеными травами, костром и… табаком. Прямо над ней нависло лицо. Седая щетина, шрам через глаз и взгляд, абсолютно лишенный жалости. Только тяжелый, оценивающий интерес хищника, изучающего новую особь в своем ареале.

— Вода, — прохрипела она. Губы потрескались до крови.

Генри приподнял ее голову и поднес к губам деревянную чашку. Она выпила жадно, проливая половину на подбородок. Поперхнулась, зашлась кашлем, от которого легкие готовы были вылететь наружу.

— Тише, — буркнул Генри. — Лопнешь. — Где мы? — спросила она. Голос был похож на скрежет наждачного камня. — Там, где тепло. И где тебя не зарежут во сне. Пока что.