Блондинка алхимичка

Слуга поставил на стол кувшин с водой, миску с хлебом и сыром, и бесшумно исчез. Элинор осталась одна. Она подошла к окну, провела рукой по холодному камню подоконника. Внизу, в замковом дворе, догорали костры, и фигуры людей казались отсюда маленькими, суетливыми, как муравьи, роющие свой муравейник перед грозой. На востоке небо было чистым, и звезды горели ярко, но на севере, над горами, клубилась тяжелая черная туча, и в ней, иногда, вспыхивали багровые зарницы – или то, что люди принимали за зарницы.

Элинор достала из-за пазухи заветный флакон и поставила его на стол, рядом с книгами. Свет единственной свечи, горевшей в комнате, преломился в стекле, и на стене заплясал крошечный, радужный зайчик. Она смотрела на него, и в голове ее проносились обрывки мыслей, быстрые, как те ночные ветра, что гуляли над башнями замка.

Она не собиралась убивать лорда-маршала. Она собиралась сделать нечто более опасное. Она собиралась дать леди Ирене то, что та просила – но не то, что та ожидала получить. Потому что в этой игре, где ставкой был трон, а пешками – жизни тысяч людей, настоящую власть имел не тот, кто убивал, а тот, кто умел менять саму природу вещей. И Элинор, дочь сожженного алхимика, блондинка с глазами цвета выцветшей голубизны, только что сделала свой ход.

Она взяла с полки тонкую книгу, развязала ремешок, и на пожелтевшей странице, при свете свечи, прочла строки, написанные рукой ее отца двадцать лет назад: «Если хочешь изменить мир, не меняй королей. Меняй то, из чего сделаны их короны».

За окном, в черном небе над Серебряными горами, снова вспыхнула багровая зарница. И на этот раз Элинор была почти уверена – это были не зарницы. Это был дракон. И он уже чуял запах грядущей крови.

Глава третья

Ночь в Андер-Граде никогда не была по-настоящему темной. Слишком много веков пропитали эти камни светом факелов, отблесками костров и тусклым сиянием магических светильников, что еще горели в дальних коридорах, забытые ушедшими поколениями. Но эта ночь была особенно тяжелой – воздух в башне сделался вязким, словно невидимые руки мяли его, перемешивая запахи старой пыли, сухих трав и чего-то еще, едва уловимого, кисловатого, что появляется, когда в закрытом помещении долго горит свеча, сжигая последний чистый воздух.

Элинор не спала. Она сидела за столом, подперев голову рукой, и смотрела на разложенные перед собой предметы, как шахматист смотрит на доску перед решающей партией. Три склянки. Одна с мутноватой, желтоватой жидкостью, в которой на дне осела густая взвесь – вытяжка из коры серебряной ивы, собранной в ту самую ночь, когда умер король Олдрик. Вторая – с темно-синим порошком, мелким, как морской песок, и столь же текучим; это были перетертые в пыль кристаллы, которые она добыла из старого гномьего артефакта, купленного за полцарства у перекупщика в портовом городе Торн. Третья склянка была пуста, но именно она была главной – из горного хрусталя, прозрачного, как слеза, с пробкой из слоновой кости, на которой ее отец когда-то вырезал знак алхимического круга, разделенного на четыре части: земля, вода, огонь, воздух.

Рядом лежала книга – та самая, тонкая, перевязанная ремешком. Она была не из королевской библиотеки, как подумала Ирена, а гораздо ценнее. Это был дневник Альдрика, последние записи человека, которого сожгли за то, что он посмел утверждать, будто магия – это не дар богов и не право крови, а всего лишь непознанная формула, доступная любому, у кого хватит ума и терпения. Элинор перелистала страницы, исписанные мелким, нервным почерком, и остановилась на той, где внизу, почти на полях, было приписано: «Истинная алхимия не в превращении свинца в золото. Золото – это лишь металл. Истинная алхимия – в превращении страха в веру. Того, кто овладеет этим, будут бояться больше, чем дракона, и почитать выше, чем короля».

Она закрыла книгу, и в наступившей тишине услышала звук, который ждала уже час – легкий, почти неслышный скрип, а затем шорох подошвы по каменной ступени. Кто-то поднимался по винтовой лестнице, стараясь ступать как можно тише, но опытная охотница улавливала такие вещи даже сквозь толщу камня. Элинор не обернулась, не изменила позы, только пальцы ее правой руки легли на горлышко желтой склянки, а левая скользнула под плащ, где в потайном кармане лежал маленький кинжал с лезвием, смоченным в настое белладонны.

Дверь открылась без стука. На пороге стоял не тот слуга, что провожал ее вечером, а мальчик – худой, большеглазый, в бархатной куртке с золотыми драконами. Принц Лотар. В руке он сжимал тусклый фонарь, чей свет едва достигал середины комнаты, оставляя углы в густой, непроглядной тени.

– Я знал, что вы не спите, – сказал он тихо, с той странной взрослой уверенностью, которая бывает у детей, вынужденных слишком рано стать серьезными. – Мама говорит, что те, кто работает с ядами, спят мало, потому что боятся проснуться мертвыми.

Элинор медленно убрала руку со склянки, но кинжал не выпустила.

– Твоя мама права, принц. Но я работаю не с ядами. Я работаю с лекарствами. Просто иногда грань между ними тоньше, чем лезвие бритвы.

Мальчик сделал шаг вперед, и свет фонаря упал на его лицо. Оно было бледным, с синими тенями под глазами, и в уголке губ засохла корочка – то ли от ветра, то ли от того, что он кусал губы, стараясь не заплакать, когда взрослые рядом говорили о войне и смерти. Он посмотрел на стол, на разложенные склянки, и в его глазах мелькнуло не детское любопытство, а что-то более тяжелое – давнее, выученное.

– Вы убьете лорда Фаррелла? – спросил он прямо, без обиняков. – Мама сказала, что вы сделаете так, чтобы он перестал стоять на пути. Я знаю, что это значит.

Элинор помолчала, разглядывая мальчика. Восемь лет. В его возрасте она уже умела читать, писать и отличать сулему от купороса, но она никогда не спрашивала взрослых, кого они собираются убить. Или, может быть, спрашивала, просто забыла. Те годы были слишком темными, чтобы помнить их в подробностях.

– А ты этого хочешь? – спросила она, и вопрос прозвучал жестче, чем она намеревалась. – Чтобы лорд Фаррелл умер?

Лотар опустил глаза, разглядывая носки своих сапог – дорогих, из мягкой кожи, но уже изношенных, потому что он, как и все дети, любил бегать, и запреты матери не могли это изменить.

– Я не знаю, – сказал он после долгой паузы. – Лорд Фаррелл был другом моего отца. Он приносил мне деревянного дракона, когда я болел прошлой зимой. Но теперь он говорит, что я не настоящий принц, потому что родился вторым. А мама говорит, что он врет, потому что король сам назвал меня наследником перед смертью. Я не знаю, кто говорит правду. Я вообще не знаю, что такое правда.

Элинор смотрела на него, и где-то глубоко внутри, в том самом месте, которое она считала давно омертвевшим, что-то сжалось. Она вспомнила другого мальчика – себя, девочку в грязном платье, стоящую на рыночной площади, где горел костер, и запах горелого мяса смешивался с запахом цветущей липы. Она тогда тоже не знала, что такое правда. Она знала только, что те, кто говорил громче всех, сжигали ее отца, а те, кто молчал, смотрели и кивали.

– Правда, – сказала она медленно, подбирая слова так же тщательно, как подбирала ингредиенты для сложной реакции, – это то, что остается, когда сгорает вся ложь. И иногда, чтобы увидеть правду, нужно сначала разжечь огонь. Но огонь бывает разный. Есть тот, что жжет, и есть тот, что освещает.

Она встала из-за стола, подошла к окну и отодвинула тяжелую портьеру, пропуская в комнату тусклый, звездный свет. На севере, над Серебряными горами, туча разрослась, закрыв половину неба, и в ее глубине теперь то и дело вспыхивали багровые прожилки, похожие на кровеносные сосуды гигантского тела.

– Ты видел дракона, Лотар? – спросила она, не оборачиваясь.

Мальчик подошел ближе, встал рядом с ней у окна, и его голова едва доставала ей до плеча.

– Нет. Только на картинках в книгах. И на гобелене в тронном зале. Там король Артан убивает дракона копьем, и из раны течет кровь, и из крови вырастают цветы. Мама говорит, что это сказка, потому что драконов нельзя убить, можно только приручить.

– Твоя мама снова права, – сказала Элинор. – Драконы – это не звери. Они старше людей, старше эльфов, старше, может быть, даже самих гор. Они помнят то, что было до того, как первые короли начали считать свои владения. И они не умирают. Они просто засыпают. А когда просыпаются, они ищут не золото, как думают глупцы, а то, что они потеряли.

– А что они потеряли? – голос мальчика стал тише, почти шепотом, словно он боялся, что дракон за окном может его услышать.

– Веру, – сказала Элинор. – Они потеряли веру в то, что мир еще можно спасти. И поэтому они выбирают сторону не тех, кто сильнее, а тех, кто больше похож на них – тех, кто тоже потерял веру.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием свечи. Где-то далеко внизу, в замковом дворе, ударил колокол – глухой, тяжелый звук, возвещавший смену ночной стражи. Лотар вздрогнул, но не отступил от окна.

– Вы знаете, как сделать так, чтобы дракон прилетел? – спросил он. – Не чтобы убивать, а чтобы… чтобы он выбрал правую сторону?

Элинор посмотрела на него сверху вниз, и в ее глазах, выцветших до прозрачной голубизны, отразились далекие зарницы.

– Я знаю, как сделать так, чтобы дракон увидел правду, – сказала она. – Но это опасно. Не для меня, для тех, кто окажется рядом. Потому что драконья правда не похожа на человеческую. Она обжигает.

Мальчик молчал долго, так долго, что Элинор уже подумала, не уснул ли он стоя, но потом он поднял голову, и в его глазах было что-то твердое, недетское.

– Мой отец умер не от болезни, – сказал он вдруг, и голос его дрогнул, но не сломался. – Я слышал, как мама говорила с капитаном Маской. Она сказала: «Снадобье сработало быстрее, чем мы думали». Я не знаю, что такое снадобье. Но я знаю, что после того, как отец выпил вино перед сном, он больше не проснулся.

Элинор замерла. Внутри у нее все оборвалось, но лицо осталось неподвижным, как маска. Она знала, что король умер не своей смертью – об этом шептались в каждом городе, в каждой таверне. Но услышать это от восьмилетнего мальчика, который стоял сейчас перед ней, такой маленький и такой страшный в своей правоте, было совсем другим делом.

– Зачем ты мне это говоришь? – спросила она тихо.

Лотар посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде не было ни страха, ни отчаяния – только какая-то холодная, взрослая решимость.

– Потому что вы не такая, как другие, – сказал он. – Вы приехали не за золотом. Вы приехали за книгами. А те, кто приезжает за книгами, ищут правду. Я хочу, чтобы вы ее нашли. Всю. И тогда, может быть, дракон прилетит не к маме и не к Эдвину. Может быть, он прилетит к правде.

Он развернулся и направился к двери, волоча за собой фонарь, который бросал длинные, пляшущие тени на каменные стены. У порога он остановился, не оборачиваясь.

– Я прикажу страже, чтобы вас пропустили в библиотеку, – сказал он. – У меня есть свой ключ. Мама не знает. А вы никому не говорите, что я приходил. Иначе… – он замолчал, и плечи его вздрогнули, но голос остался твердым. – Иначе меня запрут в башне, как прошлый раз, когда я сказал прислуге, что короля отравили.

Дверь за ним закрылась, и шаги его затихли вниз по лестнице, медленные, осторожные, как у человека, который привык прятаться в собственной крепости.

Элинор осталась одна. Она стояла у окна, глядя на багровые всполохи над горами, и в голове ее крутились обрывки мыслей, быстрые, как ртуть. Мальчик, восьмилетний мальчик, только что открыл ей то, что могло стоить жизни и ей, и ему. И он сделал это не из страха и не из детской наивности. Он сделал это потому, что в мире, где взрослые торговали правдой, как торговцы на рынке торгуют гнилым мясом, он хотел найти хоть одну душу, которая не продалась.

Элинор подошла к столу и взяла в руки хрустальную склянку – пустую, с вырезанным на пробке алхимическим кругом. Она повертела ее в пальцах, и свет свечи, преломившись в гранях, рассыпался по стене крошечными, радужными брызгами.

– Что ж, старина, – сказала она тихо, обращаясь к пустой комнате, но в ее голосе слышалось то же странное спокойствие, с каким она въезжала в ворота. – Кажется, у нас появился новый заказчик. И он платит не золотом.

Она поставила склянку на стол, рядом с книгой отца, и провела пальцами по выцветшим страницам. Слова, написанные двадцать лет назад, смотрели на нее с бумаги, и в них не было ни капли сомнения: «Когда мир катится в пропасть, спасает его не тот, кто сильнее, а тот, кто помнит, зачем он здесь».

За окном снова ударил колокол, и на этот раз звук его был резче, тревожнее. А может, ей только показалось. Внизу, в замковом дворе, залаяли собаки, и чей-то голос выкрикнул команду, сразу оборвавшуюся, словно ее перерезали ножом. Элинор подошла к окну и увидела, как по внутреннему двору, держась теней, скользнула группа всадников – человек пять, в темных плащах, с низко надвинутыми капюшонами. Они въехали через боковые ворота, которые редко открывались, и направились к восточному крылу – к леди Ирене.

Гонцы. Тайные гонцы, которых посылают только тогда, когда обычные слова уже не работают, а нужно передать то, что нельзя доверить бумаге. Элинор проследила за ними взглядом, пока они не скрылись за баррикадами наемников, и в голове ее сложилась картина, ясная и холодная, как зимнее небо.

Ирена готовилась к чему-то. Не к обороне – к удару. И этот удар должен был случиться скоро, может быть, завтра или послезавтра. И в этом ударе алхимичке отводилась роль то ли оружия, то ли жертвы. Но у Элинор были свои планы. И с той минуты, как маленький принц переступил порог ее комнаты и сказал слова, которые никто не должен был слышать, эти планы изменились.

Она взяла со стола желтую склянку, вылила содержимое в пустую хрустальную, добавила щепотку синего порошка и поставила смесь на медленный огонь в маленькой медной чаше, что нашлась среди инструментов. Жидкость закипела почти сразу, но не бурно, а как-то лениво, выпуская на поверхность пузырьки, которые лопались с едва слышным шепотом. Цвет ее начал меняться – из желтого в янтарный, из янтарного в густой, кроваво-красный, а потом, когда Элинор добавила три капли собственной крови из уколотого пальца, смесь вдруг стала прозрачной, чистой, как родниковая вода, и от нее пошел легкий, едва уловимый запах – не цветов и не трав, а запах грозы, озона и горячего металла.

Элинор смотрела на эту прозрачную жидкость, и в глубине ее глаз, выцветших и спокойных, отражалось пламя свечи.

– Это не яд, – сказала она вслух, словно отец, чья книга лежала рядом, мог ее слышать. – И не лекарство. Это зеркало. В нем отражается не лицо, а суть. Тот, кто выпьет это, увидит правду. Всю. И это будет либо его спасение, либо его смерть. Смотря какую правду он захочет увидеть.

Она перелила жидкость в маленький стеклянный флакон, который носила на груди, и спрятала его под плащ. Свеча догорала, и комната погружалась в темноту, но на севере, над горами, багровые всполохи становились все ярче, и теперь уже не было сомнений: это был не грозовой разряд. Дракон просыпался. И его пробуждение чувствовалось в самом воздухе – тяжелом, напряженном, готовом вспыхнуть от одной искры.

Элинор легла на жесткую койку, не раздеваясь, положив руку на грудь, туда, где под тканью плаща пульсировало тепло маленького флакона. Она закрыла глаза, но не спала – ждала. Ждала утра, когда ей предстояло войти в залу к леди Ирене и сказать то, что определит судьбу этого королевства. Или, может быть, не утра – она уже не была уверена, что доживет до утра, потому что внизу, в коридорах восточного крыла, слышались шаги – тяжелые, быстрые, шаги людей, которые несут приказ.

Но она не боялась. Страх, как учил ее отец, – это всего лишь реакция организма на недостаток информации. У нее было достаточно информации. И был рецепт. И была правда, которую ей доверил мальчик с глазами, слишком взрослыми для его лет.

Внизу, в замковом дворе, ударили в набат. Один раз, другой, третий. И в этом звуке было что-то окончательное, необратимое – как скрежет засова, который захлопывается, отрезая путь к отступлению.

Элинор улыбнулась в темноте, и улыбка ее была похожа на ту, что появляется у алхимика, когда в реторте, наконец, выпадает нужный осадок.

– Игра началась, – сказала она тихо, обращаясь к теням, к горам, к дракону, что ворочался в своем многовековом сне. – И теперь уже никто не сможет сделать вид, что он не игрок.

Глава четвертая

Набат над Андер-Градом бил ровно семь ударов, когда в дверь комнаты Элинор постучали. Не вежливый, церемонный стук слуги, а резкий, требовательный, от которого задребезжала щеколда. Она уже была на ногах – не спала всю ночь, сидя у окна и наблюдая, как багровые всполохи над горами медленно гаснут, уступая место серой, промозглой заре. В предрассветном свете замок казался высеченным из свинца, тяжелым и мертвым, и только движение фигур на стенах – дозорные, сменившиеся дважды за ночь, – напоминало о том, что здесь еще теплится жизнь.

Она открыла дверь, держа руку под плащом, нащупывая холодную сталь кинжала. На пороге стоял незнакомый человек – не слуга, не наемник Маски, а кто-то другой, в добротном, но неброском камзоле темно-зеленого цвета, с лицом, которое трудно было запомнить: ни молодой, ни старый, ни красивый, ни уродливый. Такие лица бывают у профессиональных гонцов, у шпионов и у палачей, которым приходится каждый день смотреть в глаза людям, которых они ведут на смерть.

– Леди Ирена требует вас к завтраку, – сказал он голосом, не выражающим ничего. – Немедленно.

– А если я не голодна? – спросила Элинор, не двигаясь с места.

Человек в зеленом моргнул – единственное движение, выдавшее в нем живое существо.

– Леди Ирена сказала «требует», а не «приглашает». Разница, полагаю, вам знакома.

Он не стал дожидаться ответа, развернулся и зашагал вниз по лестнице, не оборачиваясь, словно был абсолютно уверен, что она последует за ним. И она последовала. Потому что в этом замке, где каждое утро могло оказаться последним, отказ от приглашения королевы-матери был равносилен приговору.

Коридоры восточного крыла встретили ее запахом жареного мяса и свежего хлеба – странный, почти издевательский запах для места, которое готовилось к осаде. Наемники, попадавшиеся навстречу, были сыты, вооружены до зубов и, судя по их лицам, спали эту ночь не больше, чем она. Они провожали ее взглядами – не теми, которыми мужчины обычно провожают женщину, а теми, которыми мясник провожает барана, прежде чем опустить нож. Она была для них инструментом, и инструменты, которые перестают быть полезными, в этом мире долго не живут.

Малая зала, куда ее ввели, за ночь переменилась. Стол, вчера еще пустой, теперь ломился от яств: запеченные куропатки в меду, серебряные блюда с фруктами, высокие кувшины с вином и эльфийской настойкой, которую подавали только по великим праздникам. Но главным украшением стола были не яства, а люди, сидевшие за ним.

Леди Ирена восседала во главе, в том же черном платье, но с другой брошью на груди – золотой дракон, сжимающий в лапах рубин, величиной с голубиное яйцо. Эту брошь носила только королева. Вчера ее не было. Сегодня она появилась, и это было заявлением более громким, чем любой герольд.

По правую руку от Ирены сидел капитан Маска. Он ел с той же механической, неестественной медлительностью, с какой делал все остальное, и стальная маска его, блестевшая в свете свечей, делала этот процесс отталкивающим – металл соприкасался с металлом, и каждый глоток вина, каждый кусок мяса исчезал в узкой прорези, оставляя зрителя в мучительном недоумении: что же там, под этой гладкой сталью, человек или механизм?

Но не они приковали взгляд Элинор, когда она переступила порог. Слева от Ирены, на месте, которое должно было принадлежать наследнику, сидел не принц Лотар. Там сидел незнакомый мужчина – лет пятидесяти, с густой проседью в рыжих волосах, одетый в дорожный плащ из тонкой шерсти, под которым угадывалась кольчуга, слишком легкая для человека его возраста и положения. Лицо его было изрыто оспой, но глаза – маленькие, цепкие, цвета болотной зелени – смотрели на Элинор с той спокойной, уверенной наглостью, которая бывает у людей, привыкших торговаться за жизни так же легко, как другие торгуются за лошадей.

Ирена, не предложив сесть, не поздоровавшись, указала на незнакомца длинным, унизанным кольцами пальцем:

– Это лорд Корвин. Он прибыл сегодня ночью. С севера.

Корвин. Элинор знала это имя. О нем шептались на всех трактах от Торна до Серебряных гор. Лорд Корвин из Пограничного Марша был тем самым бароном, который первым открыто поддержал Ирену, когда остальные еще делали вид, что соблюдают нейтралитет. Он контролировал северные перевалы – единственный путь, по которому в Андерион могли прийти подкрепления от союзников. И его появление здесь, в восточном крыле, в предрассветный час, означало только одно: время выжидания кончилось. Ирена готовилась к удару.

– Садитесь, дочь Альдрика, – сказала Ирена, и голос ее звучал мягко, почти ласково, что было страшнее любого крика. – Мы обсуждали вас всю ночь. Лорд Корвин очень хотел познакомиться с женщиной, которая обещает нам победу.

Элинор села на свободный стул напротив Маски, чувствуя, как под плащом пульсирует тепло флакона. Она не притронулась к еде, но взяла кубок с вином, просто чтобы занять руки.

– Я не обещаю победы, – сказала она спокойно. – Я обещаю работу. Результат зависит от того, насколько точно соблюдены условия.

Лорд Корвин отложил нож, которым только что кромсал куропатку, и уставился на нее своими болотными глазами.

– Условия, – повторил он, и в голосе его прозвучала насмешка. – Моя леди говорит, что вы хотите доступ в королевскую библиотеку. В нижние уровни. Вы, должно быть, считаете, что там хранятся ответы на все вопросы. Я был в этой библиотеке, госпожа алхимичка. Там только пыль и паутина. И кое-какие книги, которые умные люди предпочли бы сжечь много лет назад.

– Возможно, – сказала Элинор, не отводя взгляда. – Но я не из тех, кто боится пыли. Или книг.

Корвин усмехнулся, обнажив крупные, лошадиные зубы.

– А я слышал, что вы боитесь другого. Я слышал, что вы боитесь остаться без заказчика. Что в этом городе, где каждый второй готов продать родную мать за медяк, вы – единственная, кто работает на совесть.

– Лорд Корвин, – перебила Ирена, и в голосе ее прозвучало предостережение. – Мы здесь не для того, чтобы оскорблять нашу гостью. Мы здесь для того, чтобы решить, стоит ли нам продолжать с ней дело.

Она повернулась к Элинор, и в ее глазах, огромных, темных, горел тот самый лихорадочный огонь, который Элинор заметила вчера. Но теперь к нему прибавилось что-то еще – нетерпение, граничащее с отчаянием.

– Вы сказали вчера, что можете сделать так, чтобы лорд Фаррелл перестал быть проблемой. Я жду доказательств. Не обещаний – доказательств. Потому что у меня есть и другие предложения, и они, – она бросила быстрый взгляд на Корвина, – гораздо более… прямые.

Элинор медленно поставила кубок на стол, и в тишине, наступившей после этого движения, она услышала, как за тонкой стеной кто-то затаил дыхание. Она знала, что сейчас каждая секунда на счету, что одно неверное слово – и она вылетит из этого замка быстрее, чем успеет произнести заклинание, которого на самом деле не знала.

– У меня есть рецепт, – сказала она, и голос ее звучал ровно, как струна. – Он не убивает. Он показывает. Я могу приготовить зелье, которое заставит лорда Фаррелла увидеть правду о смерти короля Олдрика. Всю правду. И тогда вопрос о его поддержке решится сам собой.

За столом воцарилась тишина. Такая глубокая, что слышно было, как в соседней комнате пролетела муха, ударившись о стекло. Леди Ирена побелела. Это было не метафорическое «побелела» – краска отхлынула от ее лица так быстро, что казалось, будто кто-то невидимой рукой стер с него все краски, оставив только восковую бледность. Ее пальцы, сжимавшие край стола, побелели тоже, и драгоценные кольца вдруг стали казаться слишком тяжелыми для этих тонких, дрожащих рук.

Лорд Корвин, напротив, медленно покраснел – багровая волна поднялась от шеи к щекам, к лбу, и остановилась у корней рыжих волос, сделав его лицо похожим на печеное яблоко.

– Это шутка? – спросил он, и голос его стал ниже, опаснее. – Вы предлагаете королеве-матери сварить отвар, который расскажет первому маршалу королевства о том, как…