Богатый и бедный
- -
- 100%
- +
Запах хлеба. Артём отломил горбушку. Он не стал резать — нож казался здесь неуместным, слишком цивилизованным. Хлеб поддался пальцам с тихим, уютным треском. Пар, пахнущий кориандром и кислым тестом, ударил в лицо. Артём откусил.
Это был удар. Вкус был сложным. В нем была кислинка долгой расстойки, сладость ржаной муки, горечь кориандра и едва уловимый, землистый оттенок. Хлеб жил во рту. Он не был просто топливом. Он был историей. Артём закрыл глаза.
— Ты чего застыл? Пельмени остынут, — раздался голос за спиной.
Артём вздрогнул. Он не слышал, как открылась дверь. Андрей стоял на пороге кухни. С него капало. На ногах — резиновые сапоги, с которых на белоснежный мраморный пол стекала бурая жижа. Сам он был в грязной спецовке, от которой несло сыростью и канализацией. Лицо серое от усталости, но глаза — ясные, блестящие.
— Извини, — Андрей кивнул на свои ноги. — Не хотел наследить. Но там такое… В общем, премию дали. Он похлопал себя по нагрудному карману. Тот характерно оттопыривался.
Артём молча кивнул на стол. — Садись. Я пожарил. — Вижу, что пожарил, — Андрей стянул сапоги прямо в коридоре, оставшись в сырых шерстяных носках, и прошел к столу. — Угли ты пожарил. Но пахнет съедобно.
Он сел на высокий барный стул. Тот жалобно скрипнул под его весом. Андрей схватил хлеб, откусил огромный кусок, зажевал, зажмурившись от удовольствия. — Господи, — прошамкал он с набитым ртом. — Настоящий. Не этот ваш, поролоновый, из супермаркета.
Артём смотрел, как Андрей ест. Тот не пользовался салфеткой. Он вытирал руки о грязную штанину спецовки. Он хватал пельмени пальцами, макал их в сметану прямо из банки и отправлял в рот, не стесняясь капающего жира. Он был абсолютно, первобытно счастлив.
— Три тысячи, — сказал Артём, наливая ему воды в стакан. — Ага, — Андрей кивнул, не переставая жевать. — Начальник участка расщедрился. Сказал, что мы подвал за три часа выкачали, когда обычно сутки уходит. — Что ты на них купишь? — Наташке сапоги зимние возьму. Старые совсем протекают, она всю зиму с мокрыми ногами. Себе вон, — он кивнул на карман, — болгарку присмотрел в ларьке. Старая сгорела. А остаток… матери переведу. У нее лекарства дорогие.
Андрей говорил об этом так же буднично, как Артём обсуждал покупку акций на бирже. Для Андрея это была не трагедия, не подвиг. Это была механика жизни. Течь в бюджете — работа — деньги — закрытие течи.
— Я сегодня утром смотрел на город, — сказал Артём. — И думал. Я управляю активами на десятки миллиардов. У меня в подчинении сорок тысяч человек. Я решаю, закроется ли завод в Сибири или будет работать еще десять лет. Я сижу в советах директоров, где люди грызут друг другу глотки за полпроцента прибыли. Я не сплю по ночам, потому что волатильность на азиатских рынках может обесценить мой портфель на сто миллионов за ночь. Я пью таблетки от давления. Я живу в стерильном аквариуме. И я пуст.
Андрей слушал, откинувшись на спинку стула. Он допил воду, вытер рот тыльной стороной ладони. — А я сегодня утром смотрел, как вода из унитаза хлещет в коридор, — сказал он. — И думал. Если я не заткну эту дыру, затопит щиток. Если затопит щиток, погаснет свет. Если погаснет свет, встанут лифты. Если встанут лифты, баба Зина с восьмого этажа не спустится в магазин. Баба Зина — ветеран труда, ей восемьдесят пять, она без кефира не может. Значит, я должен лезть в это говно по колено. И я полез. И мы с пацанами заткнули. И свет горит. И баба Зина сейчас пьет свой кефир.
Андрей взял еще кусок хлеба. — Знаешь, в чем разница между твоими миллиардами и моим кефиром? — спросил он. — В масштабе? — горько усмехнулся Артём. — В отдаче, — жестко ответил Андрей. — Твои миллиарды — это цифры. Они существуют только в головах таких же сумасшедших, как ты. Ты передвигаешь нолики. Сегодня они есть, завтра их съела инфляция. Что останется от твоего самого удачного контракта через сто лет? Пыль. А от этого хлеба, — он поднял горбушку, — останется запах. Этот хлеб накормил меня. Он дал мне силы чинить ту трубу. Моя мать съест булку, которую я куплю на остаток премии, и у нее перестанет скакать сахар. Это физика. Это материя. Твои деньги — это галлюцинация. Мой хлеб — это реальность.
Артём молчал. Слова Андрея не были философским конструктом. Они были тяжелыми, как те трубы, и прямыми, как удар молотка. — Я ненавижу свою жизнь, — тихо сказал Артём. — Это хорошо, — кивнул Андрей. — Ненависть — отличный двигатель. Главное, чтобы он тебя не сжег. — Я хочу… — Артём запнулся. — Я хочу понять, как это работает. Как ты это делаешь. Как можно радоваться трем тысячам и горелым пельменям. — Я не радуюсь горелым пельменям, — фыркнул Андрей. — Я радуюсь тому, что у меня есть руки, чтобы их съесть. И желудок, чтобы их переварить. И друг, который, несмотря на свой ватник и миллиарды, стоит у плиты и портит продукты, потому что ему тошно одному.
Андрей посмотрел на Артёма в упор. — Ты хочешь понять? — Хочу. — Тогда в пятницу у тебя выходной. — У меня не бывает выходных. Биржа не спит. — В пятницу, — повторил Андрей, чеканя каждое слово, — ты отключаешь телефоны. Все свои спутниковые, золотые, платиновые. Выкидываешь сим-карту. Гришу отпускаешь к жене. А сам берешь рюкзак и приезжаешь ко мне в восемь утра. Мы едем в область. — Куда? — Ко мне на дачу.
Артём моргнул. — У тебя есть дача? — У меня есть шесть соток глинозема, — ухмыльнулся Андрей. — Сарай, который косится на юг, сортир, который косится на север, и баня. Баня — единственное, что там стоит ровно. И печь. Русская. Глиняная. — Зачем? — Затем, что мы будем жить, — Андрей встал, отнес тарелку в раковину. — Ты будешь жить. А не управлять процессом жизнедеятельности. Мы будем колоть дрова. Носить воду из колодца. И разговаривать. — О чем? — О смысле жизни, — Андрей пожал плечами. — Ты же этого хотел. Только мы не будем сидеть на кожаных диванах. Мы будем сидеть на гнилых досках. И если ты будешь ныть, я заставлю тебя перекопать грядку под чеснок.
Артём смотрел на широкую спину друга. На грязную спецовку, на резину сапог. Вчера он спустился в ад, чтобы сбежать от скуки. Сегодня он понял, что ад — это и есть жизнь. Настоящая, горячая, пахнущая потом и землей.
— В восемь утра, — сказал Артём. — Не опаздывай, — Андрей уже шел к выходу. — И оденься так, чтобы не жалко было сжечь.
Дверь за ним закрылась. Артём остался один. В пентхаусе пахло остывшим маслом и дорогим кофе. Но теперь этот запах казался фальшивым. Ноздри еще щекотал призрак кориандра и кислого теста.
Он подошел к панорамному окну. Город внизу гудел. Там, в своих стеклянных клетках, сидели такие же, как он. Люди-функции, люди-алгоритмы. Они думали, что владеют миром, потому что могут купить его карту. Но они забыли, как выглядит сама земля.
Артём достал из кармана брюк платиновую карту. Посмотрел на нее. Кусок металла, дающий доступ к бесконечности. Он сжал пальцы. Хруст. Карта переломилась пополам. Тонкий, как бумага, платиновый пластик треснул с тихим, сухим звуком.
Артём разжал ладонь. Две половинки упали на мрамор. Он не почувствовал потери. Он почувствовал, как с плеч свалилась невидимая, но чудовищно тяжелая гиря.
Оставшиеся до пятницы два дня превратились для него в пытку. Отец звонил трижды. Первый раз — чтобы отчитать за сорванную встречу с японскими инвесторами. Второй — чтобы сообщить о покупке новой яхты. Третий — чтобы спросить, не сошел ли Артём с ума, потому что финансовый директор докладывает, что наследник заблокировал себе доступ к управлению счетами, оставив только лимитированную карту на пять тысяч в день.
— Я отдыхаю, папа, — сказал Артём в трубку, глядя, как рабочие внизу монтируют очередной стеклянный саркофаг. — От чего ты отдыхаешь? — взвился отец. — От денег? От власти? Я в твои годы спал по три часа, чтобы построить то, что ты сейчас проедаешь! — Именно поэтому ты сейчас лежишь в клинике в Швейцарии с третьим инфарктом, — спокойно ответил Артём. — А я хочу попробовать лечь на землю. Говорят, помогает.
Он сбросил вызов.
В четверг вечером к нему приехал психоаналитик, выписанный отцом из Лос-Анджелеса. Пожилой, благоухающий сандаловым деревом мужчина в очках без оправы. — Мистер Фальконе, — начал он, принимая из рук Григория стакан артезианской воды. — Я ознакомился с вашим графиком. Резкое прекращение деловой активности, отказ от контактов, деструктивное поведение… Это классический синдром выгорания на фоне экзистенциального кризиса. Мы можем проработать это. — Не нужно, — Артём сидел в кресле, одетый в простые джинсы и черную футболку. — Я не выгорел. Я только начинаю гореть. — Но ваша аура… она темнеет. Вы подавляете свои истинные потребности в доминировании. — Моя истинная потребность сейчас — это мозоли на руках, — Артём вытянул вперед свои ладони. — Смотрите. Видите? Вчера я пытался открыть банку с солеными огурцами голыми руками. Банка победила. Но я чувствую свои пальцы.
Психоаналитик смотрел на него с профессиональным ужасом человека, столкнувшегося с неизлечимой болезнью. — Вы понимаете, что отказ от контроля — это форма пассивной агрессии по отношению к собственному потенциалу? — Я понимаю, что мой потенциал чуть не свел меня в могилу от скуки, — Артём встал. — Спасибо, док. Ваш чек Григорий проведет. А теперь извините, мне нужно выспаться. Завтра я колю дрова.
В пятницу в семь утра Артём стоял перед зеркалом в прихожей. На нем были старые армейские штаны, купленные вчера в магазине для охотников, тяжелые ботинки с железным носом и фланелевая рубашка в клетку. Он выглядел как ряженый. Как сын миллиардера, решивший поиграть в работягу. Но когда он поднял с пола старый брезентовый рюкзак, плечо отозвалось привычной тяжестью. В рюкзаке лежала бутылка настоящей водки, палка краковской колбасы, два килограмма репчатого лука и пачка соли.
Телефон он оставил на тумбочке. Выключенным.
— Григорий, — сказал он в селектор. — Я уехал. Ключ у охраны. — Артём Викторович, может, бронежилет под рубашку? Район там неспокойный, — голос водителя звучал искренне обеспокоенно. — Бронежилет не влезет под фланель, Гриша. Езжай спать.
На улице было морозно. Воздух пах выхлопными газами, но Артём впервые за долгое время вдохнул его полной грудью, не фильтруя через климатическую установку. Он вызвал обычное такси.
Водитель, хмурый мужик на старой «Киа», всю дорогу слушал шансон и материл пробки. Артём не делал ему замечаний. Он смотрел в окно на спальные районы, которые вчера казались ему гетто, а сегодня выглядели просто местом, где живут люди.
Андрей ждал его у подъезда. Он был уже на ногах — бодрый, румяный с мороза. На нем был тот же ватник, те же штаны. — О, — протянул Андрей, оглядывая Артёма с ног до головы. — А ты прямо как с картинки «Пионер-герой». Только лицо слишком холеное. Ничего, ветер обветрит.
Он кивнул на старенькую, но ухоженную «Ниву» цвета болотной грязи, стоявшую у бордюра. — Прошу. Мой транспорт.
Артём открыл дверь. В салоне пахло бензином, овчиной и дешевым освежителем воздуха «Елочка». — Пристегиваться не учу, — сказал Андрей, поворачивая ключ. — Мертвому припарки, а живому тут недалеко.
«Нива» завелась с пол-оборота, кашлянула сизым дымом и тронулась. Они ехали молча около часа. Город сменился пригородом, потом пошли поля. Снег здесь лежал чистый, не тронутый реагентами. Небо было огромным, низким, свинцовым.
Артём смотрел на проносящиеся мимо деревни. Покосившиеся заборы, старухи в валенках, дымящиеся трубы. — Здесь время остановилось, — сказал он. — Здесь оно течет правильно, — ответил Андрей, не отрывая взгляда от дороги. — Здесь зима — это зима. Нужно топить, иначе сдохнешь. Это лучший мотиватор в мире. Не квартальный отчет, Артём. Мороз.
Они свернули на разбитую грунтовку. Машину затрясло. — Почти приехали, — Андрей сбросил скорость.
Домик Андрея нельзя было назвать дачей в привычном понимании. Это была настоящая русская изба-пятистенок, маленькая, вросшая в землю по самые окна. Сруб из почерневшего от времени бревна. Крыша, крытая потемневшим шифером. К нему лепился сарай и знаменитый сортир-скворечник.
Андрей заглушил мотор. — Ну, с прибытием в реальность, — он хлопнул ладонью по рулю. — Вылазь.
Артём вышел. Тишина ударила по ушам. Здесь не было гула города. Здесь был только свист ветра в проводах и редкое карканье ворон. Воздух был таким чистым, что от него кружилась голова. Он пах снегом, прелой листвой и дымом.
— Дыши, — сказал Андрей, доставая из багажника топор и вязанку дров. — Пока легкие не привыкнут. — Я чувствую запах, — прошептал Артём. — Это свобода, — Андрей закинул дрова на плечо. — Пошли. Печку надо растопить, пока не околели. И воды натаскай из колодца. Ведра в сенях.
Андрей ушел в дом. Артём остался стоять посреди участка. Шесть соток. Белый, нетронутый снег. Он подошел к поленнице. Взял в руки топор. Деревяное топорище было холодным и шершавым. Артём поставил чурбак на колоду. Поднял топор. Руки дрожали от непривычного веса.
Он ударил. Промахнулся, топор со звоном отскочил от мерзлого дерева, едва не ударив его по ноге. Артём выругался. Он снова занес топор. Прицелился. Ударил. Лезвие вошло в дерево на пару сантиметров и застряло.
Артём дергал. Топор не поддавался. Он пыхтел, краснел, мышцы, не привыкшие к такой статической нагрузке, горели огнем. — Не так, — раздался голос Андрея.
Он подошел бесшумно. Взял топор за середину топорища, рядом с застрявшим лезвием. — Смотри, — сказал он. — Ты бьешь кистью. Это для забивания гвоздя. А топор — это продолжение твоей спины.
Андрей поставил ногу на чурбак, качнулся всем корпусом, используя инерцию, и с коротким, сухим «хэк» расколол чурбак пополам. Топор остался в дереве, но раскол был идеальным. — Понял механику? — Андрей легко выдернул лезвие. — Теперь ты.
Он сунул топор Артёму. Артём кивнул. Он встал иначе. Расставил ноги. Положил руки выше. Он представил, что бьет не рукой, а всем телом. Удар. Чурбак с треском развалился.
Осколок дерева отлетел и ударил Артёма по щеке. Боль была резкой, горячей. Он поднес руку к лицу. На пальцах осталась кровь. Артём посмотрел на кровь. Потом на расколотое дерево. И засмеялся.
Это был не истерический смех богача. Это был смех человека, который впервые за долгое время сделал что-то сам. Что-то настоящее. Что-то, что имело вес, звук и запах.
— Добро пожаловать, — Андрей хлопнул его по плечу так, что Артём пошатнулся. — Первый урок пройден. Теперь бери ведра. Вода сама себя из колодца не достанет.
Артём пошел в сени. Он взял тяжелые оцинкованные ведра. Его руки, привыкшие к сенсорным экранам, саднило от одного прикосновения к холодному металлу. Он подошел к колодцу. Железный ворот заскрипел, как несмазанная телега.
Он наклонился над черной бездной. Там, глубоко внизу, плескалась его жизнь. Настоящая, холодная, требующая усилий. Артём начал крутить ручку. Цепь лязгала. Ведро опускалось все ниже.
В пентхаусе на сорок втором этаже сейчас роботы-пылесосы натирали мрамор до блеска. Биржа открывала торги. Миллиарды цифр неслись по оптоволокну. А здесь, в глухой деревне, наследник огромного состояния крутил ручку колодца, чтобы налить воды для чая.
И впервые за десять лет Артём ди Фальконе чувствовал, что его руки делают именно то, для чего они были созданы. Запах денег остался в городе. Здесь пахло снегом, железом и дымом. И это был запах хлеба, который еще только предстояло испечь.
Глава 3. Стол на двоих
К вечеру пятницы Артём перестал чувствовать собственные пальцы.
День, начавшийся с удара топора по промерзшему дереву, продолжился адским трудом, к которому его холеное тело оказалось катастрофически не готово. Он таскал воду из колодца, пока не сорвал кожу с ладоней о мокрую цепь ворота. Он колол дрова, пока плечи не налились свинцовой тяжестью, а поясница не взвыла от каждого наклона. Он чистил снег тяжелой фанерной лопатой, от которой ныли мышцы предплечий, никогда не знавшие ничего тяжелее серебряной вилки для устриц.
Андрей работал рядом. Он не делал скидку на статус гостя. Он просто жил в своем ритме, и этот ритм засасывал Артёма, как воронка. Когда Андрей останавливался, чтобы вытереть пот со лба, Артём падал на ближайший пенек и пытался восстановить дыхание.
— Не сдыхай, — бросал Андрей, не сбавляя темпа. — Темнеет рано. Если не успеем баню протопить, будешь спать в ледяной кровати.
Баня стала для Артёма отдельным кругом ада. Андрей кидал дрова в топку с такой скоростью, словно хотел сжечь саму зиму. Сухие березовые поленья трещали, камни в каменке гудели, набирая жар. — Ложись, — скомандовал Андрей, когда температура внутри сруба стала невыносимой.
Артём лег на самую нижнюю полку, где жар был чуть менее убийственным. Дерево обжигало даже через простыню. Андрей взял два пучка замоченного в кипятке березового веника. — Дыши носом, — сказал он и начал хлестать.
Первый удар выбил из Артёма дух. Второй — остатки городской спеси. Это была не расслабляющая процедура из спа-салона. Это было избиение. Горячий, влажный воздух хлестал по коже, выбивая токсины, усталость и, казалось, саму душу. Артём вцепился руками в полку, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Терпи, — рычал Андрей, работая вениками в четыре руки. — Выгоняй город.
Когда Артём выполз в предбанник, его кожа горела, как ошпаренная. Он вывалился в снег. Холод ударил по разгоряченному телу так, что перехватило дыхание. Он упал лицом в сугроб, чувствуя, как тает лед на ресницах. Это было больно. Это было невыносимо. Это было божественно.
Он вернулся в баню еще дважды. К третьему заходу тело сдалось. Мышцы обмякли, мозг отключился, осталась только звенящая пустота и чистота.
После бани Андрей выдал ему чистую, хоть и застиранную до мягкости замши льняную рубаху и старые тренировочные штаны. Свою городскую одежду Артём сжег в печи еще днем — фланель не выдержала встречи с колючей проволокой у забора, а джинсы пропитались дегтем и сажей так, что их проще было выбросить.
Они сидели на крыльце. Солнце садилось за лес, окрашивая снег в цвет разбавленной крови. От земли поднимался пар. — Пошли в дом, — сказал Андрей. — Ужинать пора. И разговор у нас, кажется, серьезный намечался.
Комната в избе преобразилась. Днем это было просто жилище одинокого мужчины: утилитарное, немного запущенное. Сейчас же, при свете керосиновой лампы — электричество Андрей берег и включал только в крайнем случае — помещение дышало уютом. Печь-голландка дышала сухим, обволакивающим теплом. На ней в чугунке что-то томилось, и запах — густой, мясной, с нотками лавра — заполнял собой каждый угол.
Посреди комнаты стоял стол. Тот самый, старый, дубовый, с выжженным пятном и шрамами от лобзика. Сейчас он был накрыт простой клеенкой в синюю клетку. Но выглядел он монументально. Это был не предмет мебели. Это был алтарь.
Артём сел на табурет. Дерево под ним было теплым. Андрей возился у печи. Он ухватом достал чугунок, поставил его на подставку в центре стола. Снял крышку. Пар ударил вверх. В чугунке была картошка. Рассыпчатая, желтоватая, политая растопленным салом, с золотистыми шкварками и кольцами жареного лука. Рядом, в глубокой миске, исходила паром гора квашеной капусты, пересыпанной клюквой и пахнущей антоновкой. На деревянной доске лежали крупно нарезанные ломти сала, пожелтевшего на срезе, с толстой мясной прослойкой.
Андрей достал из старого резного буфета две граненые стопки. Тяжелые, с характерным алмазным узором по граням. А затем — бутылку.
Артём прищурился. В полумраке комнаты, освещенной лишь живым огнем печи и лампой, стекло блеснуло тяжелым, благородным золотом. Андрей поставил бутылку на стол. «Macallan Lalique». Шестьдесят лет выдержки. Артём знал этот виски. В его прошлой жизни он стоил как новый автомобиль. Он пил его в своем пентхаусе, маленькими глотками, катая по языку, чтобы поймать ноты сухофруктов и старого дуба. Он пил его, чтобы заполнить тишину.
Андрей сел напротив. Он не смотрел на бутылку. Он смотрел на чугунок с картошкой. — Ну, — сказал он, беря вилку. — Разговоры разговорами, а жрать хочется.
Он наложил себе полную тарелку картошки, сверху бухнул капусты, взял кусок сала. Ел он жадно, с аппетитом, громко работая челюстями. Артём смотрел на это, потом на бутылку виски. Контраст был настолько абсурдным, что Артём рассмеялся.
— Что? — Андрей поднял на него глаза, не переставая жевать. — Ты только что ел картошку со сковороды, — Артём кивнул на его тарелку. — А на столе стоит виски, за который на аукционе в Лондоне коллекционеры готовы убить друг друга. — А, это, — Андрей махнул вилкой. — Да, батя покойный хранил. На свадьбу мою берег. Да какая там свадьба… — он помрачнел, отправил в рот кусок сала. — Так и стоит. Выпить не с кем.
Артём взял бутылку. Тяжелое стекло легло в ладонь привычно. Он свинтил пробку. Аромат торфа, меда и старой кожи вырвался наружу, перебив запахи капусты и печного дыма. Он налил. Сначала себе — на два пальца, как привык. Золотистая жидкость легла на дно стопки. Потом он налил Андрею.
Андрей посмотрел на свою стопку. Потом на Артёма. — Ты чего налил-то? — спросил он с набитым ртом. — Это же… золото. — Пей, — сказал Артём. — Сегодня можно. Сегодня мы хороним мою прошлую жизнь.
Андрей недоверчиво взял стопку. Поднес к носу, поморщился. — Пахнет больницей, — вынес он вердикт. — И старым сундуком. — Это пахнет временем, — поправил Артём. — Пей.
Они чокнулись. Звук был глухим, деревянным — стекло ударилось о дерево стола. Артём выпил. Виски прокатился по горлу жидким огнем. Но на этот раз он не обжег. Он согрел. Он лег на идеально чистое, выбитое баней нутро, как последний отголосок прошлой, искусственной роскоши.
Андрей выпил следом. Крякнул. Глаза его на секунду увлажнились. — Злая штука, — сказал он, хватая картошку. — Но греет. Как печь.
Некоторое время они ели молча. Слышно было только, как трещат дрова в печи, как воет ветер в трубе и как Андрей работает вилкой. Артём тоже начал есть. Он взял кусок сала. Жир таял во рту, соленый, чесночный, настоящий. Он заел его капустой. Кислота ударила по рецепторам, очищая небо. Он запил это виски. Это была самая вкусная еда в его жизни. Не потому, что продукты были редкими. А потому, что они были заработаны.
Когда первый голод был утолен, и чугунок опустел наполовину, Андрей откинулся на спинку стула. Вытер рот рукавом рубахи. — Хорошо, — выдохнул он. — Теперь можно и о вечном.
Артём тоже отодвинул тарелку. Он чувствовал приятную тяжесть в желудке и легкое головокружение от виски. Тепло от печи убаюкивало. — Я сегодня весь день думал, — начал Артём, глядя на пляшущий в печурке огонь. — О деньгах. — Опасная тема, — усмехнулся Андрей. — У тебя от нее обычно тик начинается. — У меня начинается тик, когда денег нет, — Артём налил еще. На этот раз только себе. — А сегодня я понял одну вещь. Деньги — это единственная реальная магия в этом мире.
Андрей перестал улыбаться. Он смотрел на Артёма внимательно, прищурив один глаз от света лампы. — Это ты после бани так поплыл, или всегда так думал? — Всегда, — кивнул Артём. — Просто сегодня я нашел этому физическое доказательство. Смотри.
Он достал из кармана штанов свой старый кнопочный телефон. Тот самый, за триста рублей. — Утром я не мог согреться. Я был куском льда. Что я сделал? Я пошел в лес. Я срубил дерево. Я его распилил. Я натаскал воды. Я сжег это дерево, чтобы получить тепло. Я потратил калории. Я заплатил своим трудом. Понимаешь? Тепло стоило мне боли в спине.
Андрей молчал, крутя в пальцах пустую стопку. — А теперь смотри, — Артём указал на печь. — Если бы я был в городе, в своем доме. Мне было бы холодно. Я бы нажал кнопку на пульте. Котельная в подвале, которой я владею, увеличила бы подачу газа. Через пять минут мне было бы тепло. Я не ударил палец о палец. Я купил время. Я купил физический закон. Я купил тепло, не заплатив за него собственным потом.
Артём наклонился через стол. Его глаза блестели лихорадочным блеском. — Деньги решают всё, Андрей. Всё. Они отменяют гравитацию — у меня вертолет. Они отменяют время — у меня частный джет. Они отменяют смерть — лучшие врачи мира держат меня за руку, если я чихну. Деньги — это не бумага. Это концентрат человеческой жизни. Это тысячи людей, которые отдают свои часы, свои силы, свои таланты, чтобы я мог обменять их на этот виски. Деньги — это высшая форма справедливости. Кто умнее, сильнее, быстрее — тот берет больше жизни.
Он замолчал, переводя дыхание. Бутылка виски в его руке казалась скипетром. Андрей долго смотрел на него. В его взгляде не было зависти. Там была тяжелая, спокойная жалость. — Ты идиот, Тёма, — сказал он наконец. Тихо, но очень отчетливо.
Артём опешил. — Что? — Ты клинический, патентованный идиот, — Андрей взял бутылку, налил себе и Артёму. — Ты путаешь инструменты с результатом. — Деньги — это результат! — Нет, — Андрей покачал головой. — Деньги — это лопата. Очень хорошая, титановая, с эргономичной ручкой. Ей можно копать колодец. Можно посадить сад. А можно проломить голову соседу.