Богатый и бедный

Глава 1. Кожаный диван и табуретка

Снег в этом году выпал поздно, уже в середине января, и лег на город не пушистым одеялом, а серой, спрессованной коркой. Артём смотрел на него сверху вниз. Его пентхаус на сорок втором этаже стеклянной башни, венчающей деловой центр, продавливал низкие облака своей крышей. Город отсюда казался не живым организмом, а схемой, макетом, собранным из тусклого пластика. Желтые и красные нити дорог пульсировали в такт невидимому сердцу, но пульса этого Артём не чувствовал. Он чувствовал только глухую, вязкую тишину, которая заполняла пространство между панорамными окнами и его кожаным диваном.

Диван стоил как трехкомнатная квартира Андрея. Артём знал это, потому что сам оплачивал счета. Черная, идеально выделанная кожа «наппа» холодила даже через тонкий хлопок домашней рубашки. Она была стерильной, анатомической, лишенной памяти. На ней нельзя было оставить вмятину, продавить ее тяжестью мыслей или просто ссутулиться так, чтобы спинка приняла форму твоего отчаяния. Диван всегда возвращал тебя в исходное положение — в позу утомленного, но безупречного хищника.

Артём провел ладонью по подлокотнику. Ни единой царапины. Ни единого живого пятнышка. В этом доме вообще не было ничего живого, кроме него самого, и тот факт, что он все еще дышал, казался ему досадной технической ошибкой системы.

На журнальном столике из цельного куска черного мрамора, добытого, как уверял дизайнер, в закрытых для смертных карьерах, стояла бутылка односолодового виски. Возраст напитка превышал возраст самого Артёма. Лед в тяжелом граненом стакане давно растаял, превратив благородный янтарь в разбавленную мочу. Артём не притрагивался к нему уже час. Он просто смотрел, как преломляется в стекле свет неоновых вывесок соседнего бизнес-центра.

Скука. Это слово было слишком простым, слишком бытовым для того вакуума, который царил у него внутри. Скука — это когда нечем заняться в очереди. У Артёма же не было самой очереди. Ему не нужно было ждать автобуса, ждать повышения, ждать зарплаты, ждать конца рабочего дня. Время для него не текло, оно стояло густым, неподвижным киселем.

Он взял телефон. Не смартфон из лимитированной серии, который лежал на зарядке, а старый, исцарапанный кнопочный аппарат, купленный вчера в переходе за триста рублей. Экран был тусклым, кнопки нажимались с тугим, механическим щелчком.

Набрать номер было делом трех секунд. — Да, — голос в трубке прозвучал так, словно человек только что закончил колоть дрова или бежать марафон. В нем было дыхание. — Это я, — сказал Артём. — Я догадался, — в голосе Андрея не было ни удивления, ни раздражения. Только ровное, теплое спокойствие. — Счетчик скуки опять зашкаливает? — Он сломался, — Артём подошел к стеклу, прижался лбом к ледяной поверхности. — Спустись ко мне. — Тёма, сейчас половина двенадцатого. У меня завтра в шесть подъем. Бригадир обещал вычесть из аванса, если опоздаю на разгрузку. — Я вышлю машину. С мигалкой и ковровой дорожкой. Андрей, мне физически больно находиться в этой тишине.

На том конце провода повисла пауза. Артём слышал, как на фоне капает вода, как Андрей, видимо, трет уставшее лицо. — Ладно, — наконец выдохнул он. — Высылай. Только пусть твой водитель не смотрит на меня, как на таракана в смокинге. И купи по дороге хлеба. И соленых огурцов. У тебя же в холодильнике только эти ваши молекулярные сферы, которые взрываются вкусом манго. — Я закажу из ресторана. — Из ресторана не надо. Из «Пятерочки». И пельмени. Те, дешевые, в красно-синей пачке. — Андрей, у меня на кухне стоит аппарат молекулярной кухни за полмиллиона евро. — Значит, аппарат сегодня будет курить в сторонке. Жду.

Гудки.

Артём нажал кнопку на селекторе внутренней связи. — Григорий, спустись к магазину внизу. Список скину на почту. Хлеб. Пельмени. Огурцы бочковые. Водки возьми, только нормальной, не из моей коллекции. — Артём Викторович, может, осетрины? Икорки? — в голосе водителя, прослужившего в семье двадцать лет, звучала профессиональная забота. — Гриша, если ты сейчас скажешь слово «фуа-гра», я уволю тебя через аннулирование гражданства. Просто сделай, что сказано. И подгони «Роллс» к центральному входу. Мой друг не любит подземные паркинги. У него от них клаустрофобия.

Дорога до окраины заняла семнадцать минут. «Роллс-Ройс» плыл по разбитому асфальту спального района, как ледокол по битому стеклу. Контраст был оглушающим. Там, на сорок втором этаже, мир был стерилен и геометричен. Здесь он был хаотичен, шумен и пах человеческим жильем: жареной картошкой, мокрой псиной из подъезда, выхлопными газами старых автобусов.

Артём не был в этой части города лет пять. С тех пор, как продал долю в строительном бизнесе, который когда-то начинал его отец, и ушел в «чистое инвестирование» — занятие, суть которого сводилась к перекладыванию цифр из одной виртуальной ячейки в другую.

Девятиэтажка Андрея выглядела уставшей. Серая, в грязных подтеках, с ржавыми балконами, на которых сушилось белье. Лифт не работал. Артём пошел пешком. На четвертом этаже он остановился, чтобы перевести дыхание. Не от одышки — от давящей, чужой реальности. Здесь стены были тонкими. Он слышал, как за одной дверью плачет ребенок, за другой ругаются супруги, за третьей бубнит телевизор. Весь этот сгусток чужой, настоящей жизни давил на его диафрагму.

Дверь квартиры сорок восемь была обита потертым, когда-то коричневым дерматином. Из-под обивки в районе замка торчал пожелтевший поролон. Артём поднял руку, чтобы нажать на звонок, но передумал. Он просто постучал костяшками пальцев.

Андрей открыл мгновенно, словно стоял за дверью. На нем были старые спортивные штаны с вытянутыми коленями и выцветшая футболка с логотипом какой-то рок-группы. От него пахло морозом, металлом и немного машинным маслом. — Проходи, — он посторонился, пропуская Артёма в узкий коридор. — Раздевайся. Сумку можешь там бросить.

Артём шагнул внутрь и замер. Это был шок. Не культурный, не социальный — физический. Квартира Андрея была маленькой, метров сорок общей площади, но она дышала. В ней было тесно от вещей, но эта теснота не давила, а обнимала. Справа — крошечная кухня, отделенная от комнаты лишь выступом стены. Слева — сама комната.

Пол. Артём опустил глаза. Паркет. Старый, советский, скрипучий. Но он был натерт до тусклого, медового блеска. Каждая дощечка хранила на себе следы времени. И запах. Здесь пахло деревом, старыми книгами, заваренным дешевым чаем и чем-то неуловимо пряным, как сухие травы. В пентхаусе Артёма пахло озоном от очистителей воздуха, дорогим парфюмом и деньгами. Там не было запаха времени. Там была стерильность морга.

— Разувайся, — скомандовал Андрей, уже шурша чем-то на кухне. — Пол чистый.

Артём нагнулся, развязывая шнурки на дорогих ботинках. Ему вдруг стало стыдно за свои носки — новые, из египетского хлопка, за которые он отдал сумму, равную пенсии старушки из соседнего с Андреем подъезда. Он аккуратно поставил ботинки на коврик, стараясь не нарушить идеальный порядок чужой прихожей. На стене висели крючки. На одном — потрепанная кожаная куртка. На другом — женское цветастое платье. Детских вещей не было.

— Иди сюда, — позвал Андрей из комнаты. — Только голову не разбей о люстру.

Артём выпрямился и шагнул в комнату. Посреди нее стоял деревянный стол. Круглый, на толстых резных ножках. Столешница была испещрена кругами от горячих кружек, мелкими ожогами от сигарет и глубокими царапинами. В центре стола темнело выжженное пятно — кто-то когда-то поставил на него что-то раскаленное. Вокруг стола стояли два стула и табуретка.

Стулья были под стать столу — тяжелые, дубовые, с вытертыми до светлого дерева спинками. А табуретка была простой, грубо сколоченной, явно самодельной.

— Садись, — Андрей кивнул на один из стульев. — Я как раз воду поставил.

Артём опустился на стул. Дерево под ним глухо вздохнуло, принимая вес. Оно было теплым. Не от батарей — оно само по себе излучало накопленное за десятилетия тепло чужих рук, локтей, разговоров. Артём положил ладони на столешницу. Дерево было шершавым, живым. Он провел пальцем по глубокому шраму у края. — Это я в девятом классе лобзиком промахнулся, — Андрей поставил на стол две разномастные кружки. Одна — толстая, фаянсовая, с отбитой у основания эмалью. Другая — стеклянная, с выцветшим рисунком ягод. — Хотел скворечник сделать. Получилась братская могила для комаров.

Он сел на табуретку. Она стояла ровно, не шатаясь, хотя выглядела так, будто должна была рассыпаться от одного взгляда. Андрей был крупным мужчиной, и на хрупкой конструкции он смотрелся как медведь на детском стульчике, но табуретка держала его вес с какой-то упрямой гордостью.

— А это, — Андрей похлопал ладонью по самодельному сиденью, — моя первая попытка работы с деревом. После того как батя меня из дома выгнал. Мне было семнадцать. Я ее в подъезде нашел, на помойке. Отшкурил, ножки выровнял. С тех пор она меня ни разу не подвела. Надежнее любого кресла.

Артём смотрел на эту табуретку, и ему хотелось плакать. Не от жалости к Андрею, а от острого, пронзительного понимания собственной ничтожности. Его кожаный диван никогда не знал, что значит быть найденным на помойке и спасенным. Его диван был рожден в идеальном вакууме, чтобы сразу стать троном. Эта табуретка прожила целую жизнь, прежде чем стать мебелью.

— Скворечник, — хрипло повторил Артём, не узнавая собственного голоса. — Выбросил, — Андрей разливал кипяток по кружкам, бросая туда по чайному пакетику самого дешевого сорта. — А стол этот от деда остался. Он столяром был. Говорил, что дерево — оно как человек. Если его полировать до потери пульса, оно сдохнет. Ему дышать надо. Видишь, как оно светится? Это оно от радости. Его тут любят.

Андрей придвинул к Артёму тарелку. На ней лежал нарезанный крупными кусками черный хлеб, щедро посыпанный солью, и горсть квашеной капусты, от которой шел острый, пробирающий до слез дух. Рядом стояла банка огурцов.

— Водка греется, — сказал Андрей, кивнув на подоконник, где стояла запотевшая пол-литровая бутылка. — Пусть дойдет до комнатной. Пить ледяную — только рецепторы убивать.

Артём взял кусок хлеба. Ржаной, влажный, тяжелый. Он откусил. Вкус ударил по языку, как молот. Соль, кислота капусты, сладость хлеба. В его пентхаусе еда была искусством, концепцией, инсталляцией. Здесь она была просто едой. Жизнью.

— Зачем ты приехал? — Андрей откинулся на спинку стула, сцепив руки на затылке. Табуретка под ним даже не скрипнула. — Только не говори, что за философским диспутом. Ты выглядишь так, будто тебя пропустили через шредер. — Меня и пропустили, — Артём положил хлеб на стол. — Только шредер был из чистого золота. Меня повысили, Андрей. — Поздравляю, — Андрей налил чай в стеклянную кружку. — Теперь ты можешь купить еще один остров? — Я теперь могу купить небольшую страну, — Артём смотрел, как от кружки идет пар. — Я теперь мажоритарный акционер. Я владею заводами, газетами, пароходами. Я — вершина пищевой цепочки. — И? — И мне хочется выйти в окно.

Андрей долго молчал. Он не смотрел на Артёма с жалостью или осуждением. Он смотрел на него так, как механик смотрит на дорогой, но безнадежно сломанный двигатель.

— Высота большая? — спросил он наконец. — Сорок второй этаж. — Хороший вид, должно быть. Только смотреть некому. — Вот именно, — Артём закрыл лицо руками. — Понимаешь, я достиг всего. Того, что мой отец строил кровью, я приумножил цифрами. У меня есть всё. Ямета, яхты, женщины, которые стоят дороже этих яхт. Я могу не работать до конца своих дней. И мне невыносимо. Каждое утро я просыпаюсь и понимаю, что день уже закончился. Он пустой. Он — ноль. Я пытаюсь заполнить его покупками, поездками, экстремальным спортом. Я прыгал с парашютом в Новой Зеландии. Знаешь, что я чувствовал, когда летел вниз? — Что? — Ничего. Я думал о том, что если разобьюсь, мне не придется придумывать, куда потратить вечер. Это не жизнь. Это витрина. Я стою в самом дорогом магазине мира, всё принадлежит мне, но я сделан из стекла. Меня можно протереть тряпочкой и поставить на полку.

Андрей слушал, медленно помешивая чай ложкой. Ложка была алюминиевой, погнутой.

— Ты просто замерз, — сказал он тихо. — Что? — Ты замерз изнутри. У тебя там, в твоей башне, идеальная температура. Двадцать два градуса. Влажность сорок процентов. Ни сквозняков, ни пыли. А жизнь — она требует трения. Тебе не от чего отталкиваться. Когда у тебя нет проблем, ты начинаешь создавать их сам, но они получаются картонными. Ты прыгаешь с парашютом не чтобы испугаться смерти, а чтобы выложить фото в сеть. Ты покупаешь картины не чтобы плакать перед ними, а чтобы закрыть дыру в налоговом отчете.

Андрей встал, подошел к старому, пузатому холодильнику, который гудел, как турбина. Достал бутылку водки, свернул пробку. — У меня проблема, — сказал Андрей, разливая прозрачную жидкость по граненым стопкам, которые достал из навесного шкафа. — У меня Наташка из третьего подъезда опять долг требует. Пять тысяч. Сказала, если до пятницы не отдам, ноги повыдергивает. А у меня аванс только в следующий вторник. Вот это, Тёма, проблема. У нее в глазах не цифры, у нее в глазах монтировка настоящая. А у тебя что? Акции упали? Так они и подняться могут. Это не монтировка. Это игра.

Он пододвинул стопку Артёму. — Пей. И ешь. Хлеб, он всё грехи впитывает.

Артём взял стопку. Стекло было холодным, чуть липким. Он посмотрел на Андрея. Тот поднял свою, кивнул, не чокаясь, и выпил залпом. Его кадык дернулся, он крякнул, схватил щепоть капусты и отправил в рот. Лицо его порозовело, на лбу выступила испарина.

Артём выдохнул и тоже выпил. Водка обожгла горло, упала в желудок тяжелым, горячим ядром. Мир качнулся. Не от опьянения — от контраста. Вкус дешевого спирта смыл с рецепторов память о многолетнем виски. Это было грубо, честно и абсолютно реально.

— Я не могу так жить, — сказал Артём, когда смог снова дышать. — Я не умею. Я пытался. Я спускался в метро. Инкогнито. Садился в вагон и ехал до конечной. Думал, может, там, среди людей, которые едут на заводы, я пойму, в чем смысл. — И как? — Андрей уже резал хлеб для второй порции. — Я купил весь этот состав. Чтобы он катался по кругу, а я сидел там один. Скинул машинисту годовую зарплату, чтобы он делал вид, что ничего не происходит. Я пытался купить реальность, Андрей. Но она не продается.

Андрей перестал резать хлеб. Положил нож. Посмотрел на Артёма долгим, тяжелым взглядом. — Ты не реальность покупал. Ты покупал анестезию. А она кончилась. — Что мне делать? — голос Артёма дрогнул. Впервые за десять лет в нем звучала не скука, а животный, первобытный страх. — Скажи мне. Ты же… ты же счастливый. Я смотрю на тебя и вижу, что ты целый. У тебя ничего нет, но ты — целый. А я пустой, как этот стакан.

Андрей взял стакан Артёма, подошел к раковине, открыл кран. Струя воды ударила о дно с громким, чистым звуком. Он наполнил стакан до краев. — У тебя есть всё, — сказал он, возвращаясь к столу. — Значит, тебе нечего терять. — Это и пугает. — Это и освобождает.

Андрей сел обратно на свою табуретку. Он взял стопку Артёма, в которой теперь была вода, и свою, пустую. — Смотри, — он поставил пустую стопку на край стола. — Это ты. Пустой. Ветер дунет — она упадет и разобьется. А теперь… — он взял стакан с водой и поставил рядом. — Это я. Полный. Воды по края. Центр тяжести внизу. Попробуй, толкни.

Артём неуверенно ткнул пальцем в стакан Андрея. Тот качнулся, вода плеснула через край, но стакан устоял. — Видишь? — Андрей усмехнулся. — Меня можно трясти, у меня можно забрать эти стены, этот стол, эту табуретку. У меня можно забрать даже Наташкин долг. Останусь я. И вода во мне останется. А тебя толкать не надо. Тебя сквозняк из кондиционера снесет.

Артём смотрел на воду в стакане. — Как мне наполниться? — тихо спросил он. — Где взять эту воду? — Нигде, — отрезал Андрей. — Ее нельзя взять. Ее можно только наработать. Мышцами. Спиной. Руками. — Я могу нанять людей. Построить мост. Дать работу тысячам. — Ты дашь им работу, а себе оставишь скуку. Тебе нужно самому взять в руки лопату. Не золотую, с инкрустацией, а обычную, совковую. И копать. Не для отчета, не для лайков. Для себя. Пока ладони не сотрешь в кровь. Пока спина не переломится. Только через собственное физическое бессилие приходит понимание, зачем ты вообще дышишь.

Андрей вдруг наклонился через стол, схватил Артёма за воротник дорогой рубашки и притянул к себе. — Вставай, — сказал он жестко. — Прямо сейчас. — Куда? — Артём опешил. — Ко мне на работу. — Ты с ума сошел? Нас не пустят даже на проходную. У меня охрана больше, чем весь твой ЖЭК. — Плевать. Мы перелезем через забор. — Меня узнают. — Я тебя загримирую. Наденешь ватник. — У меня нет ватника. — У меня есть. От отца остался. Воняет солярой, зато настоящий.

Артём смотрел на руку Андрея, сжимающую его воротник. Рука была красной от мороза и тяжелой работы, с черными каемками под ногтями. Эта рука держала его крепче, чем любые контракты и банковские гарантии.

— Зачем тебе это? — спросил Артём. — Зачем тебе возиться со мной? Я же для тебя — пустое место. Симптом социальной болезни. — Затем, — Андрей отпустил воротник и откинулся на спинку стула. — Затем, что если ты сейчас выйдешь отсюда и поедешь в свою башню, ты либо нажрешься до смерти, либо шагнешь с балкона. А мне потом Наташка скажет, что я плохой друг, раз не уследил. А у меня и так с ней проблемы. Так что давай, обувайся. Гриша твой, поди, уже околел там, в «Роллсе».

Артём посмотрел на свои руки. Они были бледными, мягкими, с идеальным маникюром. — Я не знаю, как держать лопату, — признался он. — Научу, — Андрей встал и пошел в коридор. — Главное — не бойся ударить себя по ноге. Больно будет, зато сразу поймешь, что живой.

Он вернулся, бросив на колени Артёму что-то тяжелое, колючее и пахнущее бензином. Ватник.

Артём взял его. Ткань была грубой, влажной. Он поднес ее к лицу и вдохнул. Запах железа, мазута, чужого пота и дешевого табака. Это не был запах его мира. Это был запах жизни.

Артём медленно встал. Кожаный диван за его спиной остался холодным и равнодушным. Он не шелохнулся, не попытался удержать своего хозяина. Артём начал расстегивать пуговицы на шелковой рубашке. Пальцы не слушались.

— Пельмени кидай в воду, как вода закипит, — крикнул Андрей из коридора, натягивая сапоги. — И не вздумай туда трюфели сыпать, я проверю.

Артём остался один посреди комнаты. Он стоял в одной футболке, сжимая в руках ватник, и смотрел на деревянный стол. На выжженное пятно в центре. На табуретку, которая, казалось, смотрела на него с мудрым прищуром старого мастера.

Он надел ватник. Ткань царапнула шею. Он почувствовал себя так, будто влез в чужую, слишком тесную кожу. Но впервые за долгие годы он что-то почувствовал.

За окном, на сорок втором этаже стеклянной башни, зажглись огни. Город продолжал свою схему. А здесь, в маленькой квартире на окраине, пахло заваривающимся дешевым чаем, солеными огурцами и началом чего-то настоящего.

— Ты долго там? — рявкнул Андрей. — У меня смена начинается! — Иду, — ответил Артём.

Он взял со стола стеклянную кружку с остывшим чаем, допил его горький осадок и шагнул в коридор, к выходу, где его ждала табуретка, ватник и лопата, которой он еще не умел пользоваться. Кожаный диван остался в темноте пустой комнаты. Ему было все равно. Он был просто вещью. А Артём впервые за десять лет почувствовал себя человеком, который может упасть. А значит — мог и подняться.

Глава 2. Запах денег и запах хлеба

Утро среды началось для Артёма с запаха собственного пота и дешевой синтетики. Ватник, который он вчера бросил скомканным на пол в гостевой спальне, успел пропитать дорогую итальянскую мебель ароматом солярки и безысходности. Артём проснулся в пять утра не от будильника, а от ломоты в спине. Тело, привыкшее к ортопедическим матрасам с эффектом памяти, отказывалось признавать плоскую, жесткую поверхность.

Он сел на край кровати. За панорамным окном только начинало сереть. Город внизу еще спал, и только редкие фары машин чертили по мокрому асфальту. Артём посмотрел на свои руки. На костяшках пальцев темнели две ссадины — вчера, перелезая через забор промзоны, где работал Андрей, он сорвался с трехметровой высоты. Андрей поймал его за шиворот ватника, как котенка, и поставил на ноги, даже не сбив дыхания.

— Добро пожаловать в реальный мир, мажор, — сказал он тогда, отряхивая руки. — В следующий раз смотри, куда ноги ставишь. Здесь гравитация настоящая.

Гравитация. Артём потер поясницу. Вчера он провел восемь часов на бетоне, помогая бригаде монтировать какие-то трубы. Он не делал ничего сложного — просто подавал ключи, придерживал тяжелую сталь, пока Андрей затягивал болты, и бегал за кофе в пластиковом стаканчике из грязного ларька. Но эти восемь часов выжгли его дотла. Вернувшись в пентхаус под утро, он рухнул на кровать, не снимая вонючего ватника, и уснул мертвым сном без сновидений.

Телефон на тумбочке завибрировал. Артём взял его. Двадцать семь пропущенных от финансового директора. Двенадцать от юриста. Пять от отца, который звонил через свою секретную линию. Он открыл мессенджер. Сообщение от Андрея пришло в четыре утра: «Тесто подошло. Ставь чайник, если проснешься раньше меня. Хотя куда там тебе».

Артём усмехнулся. Впервые за много лет сообщение от другого человека вызвало в нем не желание делегировать ответ ассистенту, а физическое тепло.

Он встал, прошел в ванную. Огромная комната из черного мрамора и хрома напоминала кабину космического корабля. Он встал под душ. Горячие струи били по плечам, смывая запах чужого завода. Но запах, казалось, въелся под кожу.

Когда Артём спустился на кухню, было уже семь. Григорий, водитель, уже привез заказанные вчера пельмени и хлеб, но, увидев состояние хозяина, молча вызвал клининговую службу и личного массажиста. Массажист, холеный мужчина в белом халате, уже заканчивал разминать икры Артёму, когда тот вырвал ногу. — Хватит, — сказал Артём. — Иди. И скажи Грише, чтобы убрал ватник. Сжечь. — Сжечь? — переспросил Григорий, заглядывая в арку кухни. — Артём Викторович, это же раритет. Чистая шерсть, советская выделка. Сейчас такие только в музеях. Я его в химчистку, пусть в вакуумный пакет упакуют. На память. — В пакет его, — согласился Артём. — Но если я еще раз почувствую в этой квартире запах мазута, память будет короткой.

Массажист ушел. Артём остался один. Он налил себе воды из хрустального графина. Вода не имела вкуса. Он подошел к окну. Его империя просыпалась. Вертолеты службы новостей уже висели над пробками. Сити гудел, как растревоженный улей. Там, внизу, тысячи людей прямо сейчас ненавидели свои будильники. Артём ненавидел тишину.

Он взял телефон и набрал Андрея. Тот ответил после первого гудка, тяжело дыша. — Живой? — прохрипел он. — У нас тут аврал. Трубу прорвало в подвале. Я по колено в дерьме, но зато премию обещали. — Какую премию? — спросил Артём, глядя на свой ухоженный газон на крыше. — В конверте. Три тысячи. На руки. — Андрей, я за минуту зарабатываю больше, чем ты за год. — Я в курсе, — спокойно ответил Андрей. — Потому ты мне и звонишь. Слушай, у меня руки в солидоле. Я тебе в обед наберу. Разморозь пельмени, если жрать хочешь. Только не вари, а пожарь. Так вкуснее.

Связь оборвалась.

Артём положил трубку. Он смотрел на свои руки — ухоженные, с идеальным маникюром. Руки человека, который никогда не держал ничего тяжелее теннисной ракетки и банковской карты. Руки Андрея сейчас были по локоть в ледяной воде и человеческом дерьме. И Андрей был счастлив. Он предвкушал свои три тысячи в конверте.

Артём прошел в гардеробную. Комната размером с квартиру Андрея. Он прошел мимо рядов костюмов, сшитых на заказ в Милане, мимо рубашек, шелк которых стоил как подержанный автомобиль. Он остановился у секции «Casual». Его взгляд упал на джинсы. Настоящие, плотные, из необработанного денима. Он купил их пять лет назад в Токио за полторы тысячи долларов, потому что так делал какой-то модный блогер. Бирка до сих пор болталась на шлевке. Он никогда их не носил.

Артём сорвал бирку.

Пельмени, брошенные на раскаленную сковороду с маслом, шипели и плевались горячим жиром. Артём стоял у кухонного острова, который стоил как чугунный мост, и деревянной лопаткой переворачивал смерзшиеся комки теста. Это было нелепо. Это было неправильно. Это было самым честным действием в его жизни за последние пять лет.

Он выложил подгоревшие с одной стороны пельмени на тарелку. Достал из пакета буханку черного хлеба. Григорий купил «Бородинский». Плотный, влажный, с тмином. Артём прижал его к груди, вдыхая запах.

Запах денег. Всю свою сознательную жизнь Артём ассоциировал успех с запахом. Запахом новой кожи в салоне «Бентли». Запахом дорогого парфюма на шее женщины, имени которой он не помнил. Запахом типографской краски на свежей бумаге — когда он подписывал договор о поглощении очередного конкурента. Деньги пахли холодом, антисептиком и властью. Они пахли так, что у окружающих начинала кружиться голова от желания приобщиться. Но это был запах вакуума.