Бывший

Она медленно, очень медленно подняла глаза, хотя каждая клеточка её тела кричала: беги, не смотри, не оборачивайся. И увидела его.

Егор стоял перед ней, и на его лице застыло выражение удивления, почти комичного в своей наигранности. Он изменился за этот год — похудел, осунулся, под глазами залегли тени, а на висках появилась первая седина, которой Алиса раньше не замечала. Эти серебристые нити в волосах были так неожиданны, так чужеродны, что на мгновение ей показалось, будто перед ней стоит незнакомый человек, лишь отдаленно напоминающий того Егора, которого она когда-то знала. Он был одет в старую, потертую куртку и джинсы с протертыми коленями, и выглядел настолько жалким, настолько потерянным, что у Алисы на мгновение сжалось сердце. Но это было лишь мгновение, потому что вслед за этим пришла волна такого липкого, такого удушающего страха, что она физически почувствовала, как у неё подкашиваются ноги.

— Алиса? — произнес он, и голос его дрогнул. — Это ты? Боже, я не могу поверить...

Она хотела ответить, хотела сказать хоть что-то, но язык словно прилип к нёбу. Она стояла и смотрела на него, чувствуя, как внутри разрастается огромная, черная дыра, затягивающая в себя все эмоции, все мысли, все силы. Вокруг них продолжали сновать люди, кто-то извинялся, протискиваясь мимо с тележкой, кто-то громко обсуждал цены на авокадо, но всё это доносилось до неё как сквозь вату, как из другого мира. Реальность сузилась до этого лица, до этих глаз, до этой отвратительной, знакомой до боли улыбки, которая уже начинала появляться на его губах.

— Ты так изменилась, — продолжал он, и на его губах появилась та самая улыбка, которую она так ненавидела. — Выглядишь потрясающе. Я так рад тебя видеть.

— Что ты здесь делаешь? — наконец выдавила она, и голос её прозвучал глухо, словно из-под толщи воды.

— Я? — Егор развел руками, изображая растерянность. — Я здесь живу. Рядом. Уже месяца три. Снимаю квартиру на соседней улице.

Алиса почувствовала, как кровь отливает от лица. Он живет рядом. Он живет в её районе. Он знал, где она, он специально выбрал это место, специально подстроил эту встречу. Всё это не было случайностью, всё это было частью его дьявольского плана. Она могла бы назвать это паранойей, могла бы убедить себя, что совпадения случаются, но что-то в его бегающих глазах, в его слишком быстрой, слишком отрепетированной речи говорило ей: нет, это не совпадение. Это охота. А она — добыча, которая сама пришла в расставленную ловушку.

— Я не знал, что ты тоже здесь, — добавил он, но глаза его при этом бегали, и Алиса видела ложь в каждом его жесте. — Честное слово, не знал.

— Ты лжешь, — сказала она тихо, и в этом коротком слове было столько яда, что Егор на мгновение отвел взгляд.

— Нет, Алис, клянусь тебе. Я понимаю, ты мне не веришь, я бы на твоем месте тоже не верил. Но это правда. Я переехал сюда после... после всего. Хотел начать с чистого листа.

Он сделал шаг к ней, и Алиса инстинктивно отступила, вжавшись спиной в стеллаж с овощами. Несколько помидоров упали с полки и раскатились по полу, но она даже не заметила этого. Всё её внимание было приковано к человеку, стоявшему перед ней, к его глазам, в которых она видела то ли искреннюю боль, то ли искусно разыгранное отчаяние. Она не могла понять, где заканчивается одно и начинается другое, и эта неопределенность была мучительнее любой правды. Если бы он просто злобно усмехнулся, если бы сказал что-то угрожающее, ей было бы легче — она знала бы, как реагировать. Но он играл в раскаяние, и эта игра была настолько убедительной, что заставляла её сомневаться в собственной правоте.

— Алиса, я знаю, что виноват перед тобой, — заговорил он, и голос его снова дрогнул, на этот раз, казалось, искренне. — Я всё знаю. Я был чудовищем. Я был эгоистом. Я разрушил всё, что у нас было.

— У нас ничего не было, — перебила она, и в её голосе наконец появились стальные нотки. — То, что у нас было, это не отношения. Это был ад.

Егор кивнул, опустив голову, и на его лице появилось выражение такой глубокой, такой безнадежной скорби, что у Алисы снова что-то болезненно сжалось в груди. Она ненавидела себя за это. Ненавидела за то, что даже сейчас, после всего, что он сделал, какая-то часть её всё еще жалела его. Она помнила его другим — смешливым, нежным, обаятельным. Помнила, как он читал ей стихи на кухне в три часа ночи, как рисовал смешные картинки на запотевшем стекле, как варил какао, когда она не могла уснуть. Эти воспоминания были отравлены, но они никуда не делись, и теперь они нахлынули на неё, смешиваясь со страхом и отвращением в тошнотворный коктейль.

— Ты права, — произнес он тихо. — Ты абсолютно права. Я не заслуживаю даже того, чтобы ты со мной разговаривала. Но я так долго мечтал о том, чтобы хотя бы увидеть тебя. Хотя бы сказать тебе, как я сожалею.

— Ты сожалеешь? — Алиса горько усмехнулась, и в этой усмешке было больше боли, чем она хотела показать. — Ты хоть понимаешь, что ты со мной сделал? Ты хоть можешь себе представить, через что я прошла?

— Могу, — сказал он, и в его глазах блеснули слезы. — Потому что я прошел через это сам. Через осознание того, что я потерял. Через понимание того, что я всё испортил. Через одиночество, которое я заслужил.

Он снова сделал шаг к ней, и на этот раз Алиса не отступила. Она стояла, парализованная его словами, его видом, его близостью, и чувствовала, как внутри неё борются два противоречивых желания — бежать без оглядки и обнять его, как когда-то давно, когда она еще верила в его искренность. Она чувствовала запах его одеколона — тот же самый, дешевый, резкий, с нотками мускуса, — и этот запах перенёс её в прошлое с такой силой, что на мгновение она перестала понимать, где находится. Супермаркет с его шумом и суетой исчез, осталась только она и он, как тогда, как всегда.

— Я не прошу тебя простить меня, — продолжал он, и теперь его голос звучал так тихо, что ей приходилось напрягаться, чтобы расслышать. — Я не заслуживаю прощения. Но я хочу, чтобы ты знала: я изменился. Я прошел терапию. Я перестал пить. У меня теперь другая жизнь.

— Зачем ты мне это говоришь? — спросила она, и голос её снова дрогнул, выдавая внутреннюю борьбу. — Зачем ты вообще со мной заговорил?

— Потому что я должен был, — ответил он, глядя ей прямо в глаза. — Потому что я не мог просто пройти мимо. Потому что я до сих пор... до сих пор думаю о тебе.

Эти слова ударили её сильнее, чем она ожидала. Алиса почувствовала, как к горлу подступает комок, как глаза начинают предательски щипать, и она изо всех сил попыталась взять себя в руки. Она не могла расплакаться перед ним, не здесь, не сейчас. Она не могла дать ему увидеть свою слабость. Он питался её слабостью, он всегда это делал — пил её слезы, как вино, и становился только сильнее от её боли. Если она заплачет, он победит. Если она покажет, что ей всё еще не всё равно, он поймет, что дверь не заперта.

— Мне нужно идти, — сказала она, и голос её прозвучал слишком резко, слишком отрывисто. — Меня ждут.

— Конечно, — Егор отступил, давая ей пройти. — Я понимаю. Спасибо, что не убежала сразу. Это уже больше, чем я заслужил.

Алиса не ответила. Она схватила свою корзину, которая так и стояла у её ног, и быстрым шагом пошла прочь, не оглядываясь, не останавливаясь, не обращая внимания на людей, которые с удивлением смотрели ей вслед. Она прошла через весь супермаркет, бросила корзину у кассы, даже не думая о продуктах, и выскочила на улицу.

Холодный октябрьский воздух ударил ей в лицо, и только тогда она позволила себе дышать. Полной грудью, глубоко, жадно, как человек, который едва не захлебнулся. Дождь усилился, и теперь это был уже не мелкий морос, а настоящий осенний ливень — косые струи хлестали по лицу, смешиваясь со слезами, которые текли по щекам, и она не пыталась их остановить — они были единственным выходом для той бури, которая бушевала внутри. Вода стекала по воротнику, заливалась в рукава, но она не чувствовала холода, она вообще ничего не чувствовала, кроме этой огромной, черной дыры внутри, которая затягивала в себя все эмоции, все мысли, все силы.

Как он посмел? Как он посмел явиться в её жизнь с этими жалкими извинениями, с этим наигранным раскаянием, с этими дешевыми манипуляциями? Он не изменился, он не мог измениться, потому что такие люди не меняются. Он просто нашел новый способ добраться до неё, новую маску, новую роль. Роль раскаявшегося грешника, роль несчастного страдальца, роль человека, который осознал свои ошибки и теперь хочет только одного — попросить прощения. Но она знала его слишком хорошо, чтобы купиться на эту игру. За этими жалобными словами, за этими дрожащими руками, за этими фальшивыми слезами скрывался всё тот же хищник, который однажды едва не уничтожил её.

Но самым страшным было другое. Где-то глубоко внутри, в той части её души, которую она считала давно мертвой, что-то шевельнулось. Что-то, похожее на сочувствие. Что-то, похожее на память о тех временах, когда она любила его и верила, что эта любовь может его спасти. Она помнила, как держала его за руку в больнице, когда у него случился приступ паники. Помнила, как он плакал у неё на плече после очередной ссоры, обещая, что всё изменится. Помнила, как он смотрел на неё в первые месяцы их отношений — так, словно она была единственным источником света в его темном мире. И эта память была опаснее любой угрозы, потому что именно она могла заставить её снова открыть дверь, снова впустить его, снова поверить.

Она дошла до дома на автопилоте, не помня дороги, не замечая людей, машин, светофоров. Город расплывался перед глазами, как акварельная картина, попавшая под дождь, и она двигалась сквозь этот размытый мир, словно призрак, не ощущая ни собственного веса, ни холода, ни времени. В квартире было тихо и пусто — Марк еще не вернулся. Алиса сбросила пальто прямо на пол, сняла обувь и прошла в ванную, где долго умывалась холодной водой, пытаясь смыть следы слез и вернуть себе способность мыслить здраво.

Она не должна была убегать. Она должна была остаться и спокойно, холодно объяснить ему, что между ними всё кончено, что она не хочет его видеть, что его извинения ничего не значат. Но вместо этого она сбежала, как испуганная девочка, и теперь он знает, что всё еще имеет над ней власть. Знает, что она боится. А его это только раззадорит. Страх был его топливом, его наркотиком, и она только что дала ему дозу, сама того не желая.

Когда Марк вернулся вечером, Алиса сидела на диване с книгой, которую не читала, и делала вид, что всё в порядке. Она улыбнулась ему, поцеловала в щеку, спросила, как прошла встреча. Он начал рассказывать о переговорах, о том, что инвестор оказался сложным, но перспективным, и Алиса кивала, вставляя дежурные реплики, в то время как мысли её были далеко. Она смотрела на его лицо, на его губы, которые шевелились, произнося слова, на его руки, которыми он размахивал, описывая что-то важное, и чувствовала себя предательницей. Он был здесь, рядом, живой, настоящий, любящий, а она была где-то далеко, в холодном супермаркете, в объятиях своего прошлого.

— Ты какая-то бледная, — заметил Марк, внимательно глядя на неё. — Всё в порядке?

— Да, всё хорошо, — солгала она. — Просто устала. Голова болит.

— Может, принести тебе таблетку? Или сделать чай?

— Спасибо, не нужно. Я, наверное, просто прилягу.

Она ушла в спальню, сославшись на усталость, и легла в кровать, уставившись в потолок. Марк не стал её тревожить, но она чувствовала его беспокойство сквозь закрытую дверь. Он всегда чувствовал, когда с ней что-то не так, и это делало её ложь еще более мучительной. Она слышала, как он ходит по квартире, как заваривает себе чай, как тихо переговаривается с кем-то по телефону, и каждый звук его присутствия был для неё одновременно утешением и укором.

Она не могла ему рассказать. Не сейчас. Не потому, что не доверяла, а потому, что боялась его реакции. Боялась, что он решит вмешаться, устроить разборки, и тогда всё станет только хуже. Боялась, что он посмотрит на неё другими глазами — глазами человека, который понимает, что ввязался в чужие проблемы, в чужую драму, в чужой кошмар. Он не знал её прошлого полностью, он знал только общие контуры, только то, что она сочла нужным рассказать. И теперь она боялась, что правда, если она выйдет наружу, разрушит то хрупкое счастье, которое они построили вместе.

Алиса закрыла глаза и попыталась успокоиться, но перед мысленным взором снова и снова всплывало его лицо. Похудевшее, осунувшееся, с темными кругами под глазами. Его дрожащий голос, его слова о том, что он изменился, что он думает о ней. И где-то в глубине души, в том самом месте, которое она считала мертвым, снова шевельнулось что-то тёплое, что-то, похожее на жалость.

Она ненавидела себя за это. Ненавидела за то, что после всего пережитого она всё еще способна испытывать к нему что-то, кроме отвращения. Ненавидела за то, что его фальшивые слезы нашли отклик в её сердце, которое должно было давно окаменеть. Ненавидела за то, что даже сейчас, лежа в постели с человеком, который действительно её любит, она думала о другом — о том, кто когда-то был её тюрьмой, её болью, её самым страшным кошмаром.

За окном шумел дождь, стучал по подоконнику, стекал по стеклу, и этот звук, обычно успокаивающий, сейчас казался зловещим, словно кто-то невидимый скребся в окно, пытаясь проникнуть внутрь. Алиса прислушивалась к нему, и ей мерещились шаги на лестничной клетке, шорох у двери, чье-то дыхание за стеной. Она знала, что это просто нервы, что это просто страх, который играет с ней злые шутки, но ничего не могла с собой поделать.

Где-то в глубине души она понимала: эта встреча — только начало. Егор не уйдет просто так, не растворится в толпе, не исчезнет из её жизни снова. Он вернулся, и теперь всё будет зависеть от того, хватит ли у неё сил противостоять ему. От того, сможет ли она отличить правду от лжи, искренность от манипуляции, любовь от одержимости.

Но в эту ночь, слушая шум дождя и тихое дыхание Марка за дверью, она не находила в себе этой уверенности. Она была просто напуганной женщиной, которая когда-то сбежала от кошмара и теперь обнаружила, что кошмар вернулся, и на этот раз он пришел с цветами и извинениями, которые было так легко принять за правду.

Глава 3. Раскопки

Тишина, воцарившаяся после той случайной, но оттого не менее оглушительной встречи в супермаркете, оказалась обманчивой, как штиль перед девятибалльным штормом. Алиса знала это, чувствовала каждой клеточкой своего измученного, натянутого до предела тела, каждой обострившейся мыслью, что затишье перед бурей не будет долгим, но всё равно оказалась фатально не готова к тому, что последовало дальше. Прошло два бесконечно долгих, тягучих, как патока, дня, и за это время она успела почти убедить себя, что столкновение было чистой случайностью, что Егор действительно просто оказался в том же районе по делам, что он не станет преследовать её снова. Почти убедила. Почти поверила. Почти позволила себе расслабиться, почти разрешила себе дышать полной грудью.

А потом началось.

Это было похоже на то, как если бы кто-то невидимый и безжалостный начал медленно, с садистским наслаждением, расшатывать единственную опору, на которой держался её хрупкий, с таким трудом восстановленный мир.

Первое сообщение пришло поздно вечером в понедельник, когда за окном сгущалась сырая, промозглая мгла. Алиса сидела на кухне с чашкой давно остывшего, горького чая и тупо просматривала бесконечные рабочие документы, пытаясь отвлечься от грызущего чувства тревоги, поселившегося под сердцем. За окном моросил мелкий, нудный дождь, стучал по жестяному отливу, и этот монотонный звук действовал на нервы, сливаясь с тревожным гулом мыслей. Телефон завибрировал, и она машинально бросила взгляд на экран, ожидая увидеть очередное уведомление из рабочего чата или безликую рассылку из магазина. Но это был незнакомый номер, и текст сообщения заставил её сердце не просто замереть — оно рухнуло вниз, в какую-то ледяную бездну.

«Ты помнишь тот дождливый вечер в ноябре, когда мы сидели на кухне и слушали старый джаз? Ты сказала, что это самый уютный момент в твоей жизни. Я до сих пор храню тот плейлист».

Алиса смотрела на эти строки, и пальцы её дрожали так сильно, что она едва не выронила телефон на кафельный пол. Она знала, кто это. Знала еще до того, как дочитала до конца, до того, как смысл этих слов пропитал её сознание ядом. Знала, потому что никто другой на свете не стал бы писать ей о том вечере, о том плейлисте, о тех словах, которые она произнесла когда-то давно, в другой жизни, в другой реальности, которую она так старательно, по крупицам, пыталась стереть из памяти. Эти слова были украдены из сокровенного архива её души, и теперь он швырял их ей в лицо, как доказательство своей власти.

Она удалила сообщение, не отвечая, и заблокировала номер. Потом посидела еще немного, пытаясь успокоиться, убеждая себя, что это просто единичный случай, что он не посмеет продолжать. Но где-то глубоко внутри, в том самом месте, где живет первобытный страх, она знала, что это только начало. Это была лишь первая капля в том потоке, который вскоре должен был обрушиться на неё.

Следующее сообщение пришло утром, с другого номера, и содержало фотографию. Старый снимок, сделанный на дешевую камеру телефона, на котором они вдвоем сидели на набережной, обнявшись, и улыбались в объектив. Алиса помнила этот день — было ослепительно-жаркое лето, они поехали за город, гуляли до заката, и она тогда чувствовала себя по-настоящему счастливой. Одной из тех редких, обманчивых вспышек счастья, которые заставляли её верить, что всё еще можно исправить, что её любовь способна залечить любые раны. Теперь же это фото выглядело как улика, как вещественное доказательство её слепоты.

«Ты была такой красивой в тот день. Я часто пересматриваю это фото. Ты помнишь, как мы смеялись над тем уличным музыкантом, который фальшиво играл на скрипке?»

Алиса удалила и это сообщение, заблокировала и этот номер. На этот раз она не смогла сдержать слёз, и они текли по щекам, пока она стояла в ванной, вцепившись в холодный край раковины, пытаясь подавить рвущиеся наружу рыдания. Отражение в зеркале пугало её: бледное лицо, красные глаза, в которых плескался ужас. Она не хотела помнить тот день. Не хотела вспоминать, как они смеялись, как он обнимал её, как она верила, что у них есть будущее. Всё это было ложью, всё это было частью его жестокой, многоходовой игры, и теперь он снова пытался затащить её в эту игру, навязать ей роль, которую она отчаянно пыталась отыграть.

К вечеру вторника количество сообщений перевалило за десяток. Они приходили с разных номеров, с разных аккаунтов в мессенджерах, и каждое из них было безжалостным ударом по самому больному месту. Он присылал фотографии их совместных поездок, скриншоты старых переписок, цитаты из песен, которые они когда-то слушали вместе. Он писал о том, как скучает, как жалеет о том, что сделал, как мечтает хотя бы о коротком разговоре. Он напоминал ей о её собственных словах, которые она произносила в моменты близости, и от этого становилось особенно гадко, потому что эти слова были украдены из самого сокровенного, самого интимного. Он будто препарировал её прошлое, вытаскивал на свет самые нежные воспоминания и осквернял их.

Алиса сначала пыталась блокировать каждый новый контакт, но это было всё равно что пытаться остановить воду, сочащуюся сквозь пальцы, или сражаться с гидрой, у которой на месте отрубленной головы вырастают две новые. Он создавал новые аккаунты быстрее, чем она успевала их блокировать, и каждый новый номер, каждый новый профиль был очередным доказательством того, что он не остановится, что он будет продолжать, пока не добьется своего, пока не сломает её снова.

К среде Алиса перестала удалять сообщения. Она просто отключила уведомления и положила телефон экраном вниз, надеясь, что так он перестанет существовать. Но это не помогало — она всё равно чувствовала его фантомную вибрацию, всё равно бросала полные ужаса взгляды на темный экран, всё равно не могла думать ни о чем другом. Он был повсюду, он заполнил собой всё пространство, все мысли, все сны. Даже воздух в квартире, казалось, стал плотным и удушливым, пропитанным его незримым присутствием.

Воспоминания, которые она так старательно хоронила в течение четырнадцати месяцев, начали всплывать на поверхность, словно утопленники, и каждое из них было страшнее предыдущего. Она вспоминала не только счастливые моменты, которые он теперь так настойчиво воскрешал, но и всё остальное. Всё то, что она пыталась забыть, замуровать в самых глубоких подвалах памяти.

Она вспоминала его телефон, который он никогда не выпускал из рук, и то, как он вздрагивал, когда она случайно заглядывала ему через плечо. Вспоминала его вечные исчезновения — то он задерживался на работе, то встречался с друзьями, то просто не отвечал на звонки, а потом появлялся как ни в чем не бывало, с подарками и виноватой улыбкой, и она, дура, прощала его снова и снова. Вспоминала запах чужих духов, который иногда чувствовала от его одежды, и его нелепые объяснения, что это просто новый кондиционер для белья. Вспоминала, как её интуиция кричала об обмане, а он умело затыкал ей рот ласковыми словами и обвинениями в мнительности.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.