Дочь имперского вора: Тень короны

Глава 1. Крысиный король

Дождь не падал на Дно. Он никогда не падал по-настоящему. Наверху, в Верхнем городе, который его обитатели с презрительным высокомерием называли просто Аскалоном, вода обрушивалась с небес сплошной серебряной стеной, омывая шпили дворцов и заставляя светиться витражи Имперского Собора. Там дождь был чистым, почти священным — сама природа благословляла правящую династию. Но здесь, в лабиринте труб, подпорок и гниющих балок, которые поддерживали брюхо великого города, дождь превращался в нечто иное. Он не падал. Он сочился.

Влага просачивалась сквозь многовековые слои камня, смешиваясь с сажей из тысяч печных труб, с маслянистыми отходами алхимических лабораторий, с кровью, пролитой в бесчисленных драках, и с тем, что оставляли после себя миллионы крыс. Она собиралась в свинцовые капли на ржавых водостоках, висела маслянистой взвесью в воздухе, оседала на языке металлическим привкусом, от которого першило в горле. Эта испарина огромного каменного организма по имени Аскалон была густой, жирной и почти живой. Она проникала повсюду — в одежду, в волосы, в легкие, в самые потаенные мысли. Старожилы Дна говорили, что если долго дышать этим туманом, начинаешь слышать, как город шепчет тебе свои секреты. Правда, те же старожилы редко доживали до седых волос, так что проверить их теорию было затруднительно.

Киара висела на высоте сорока футов, распластавшись тонким, почти невесомым телом по холодному металлу опорной балки старой канализационной развилки. Балка была скользкой от конденсата, покрытой пушистым налетом ржавчины и птичьего помета — даже сюда, в подземелье, каким-то чудом залетали голуби, хотя никто не мог объяснить, чем они здесь питаются. Снизу, из лабиринта кривых улочек и нагромождений хибар, слепленных из чего попало — досок, листового железа, обрывков магических гобеленов, выброшенных аристократами за ненадобностью, — доносились крики. Имперская Стража проводила очередную зачистку.

Она замерла, стараясь даже дышать через раз, чувствуя, как холод просачивается сквозь тонкую подошву кожаных сапог — единственной роскоши, которую она себе позволяла, потому что хорошая обувь для вора важнее, чем хороший нож. Сапоги были сшиты на заказ из шкуры теневой ящерицы, материала гибкого, как шелк, и бесшумного, как сама смерть. Стоили они целое состояние, и Киара до сих пор помнила лицо сапожника, старого горбуна с улицы Кожевников, когда она отсчитала ему монеты, заработанные тремя месяцами опаснейших заказов. Впрочем, оно того стоило. В этих сапогах она могла пройти по битому стеклу в двух шагах от спящего стражника, и тот бы даже не пошевелился.

С такого ракурса факелы внизу казались стаей блуждающих светлячков, рассыпавшихся по грязному лабиринту. Они двигались хаотично, но в их хаосе чувствовалась система — паттерн поиска, который Киара изучила еще в детстве. Сначала — рассеивание, потом — сужение круга, затем — удар в одну точку. Классическая тактика «захлопывающейся ловушки». Рэйвен — здесь, на Дне, она носила это имя, имя-маску, имя-клинок — наблюдала с холодным, почти отстраненным интересом. Она не пряталась в тени, как обычный вор, дрожащий от страха. Она сама становилась тенью. Это не был магический трюк, доступный богатым аристократам с их амулетами отвода глаз, которые стоят больше, чем вся эта дыра вместе с ее обитателями. Нет, ее искусство было иным. Более древним. Более честным. Искусство, въевшееся в мышцы раньше, чем она научилась ходить, раньше, чем выучила первые слова, раньше, чем поняла, кто она такая. Отец начал учить ее, когда ей было три года. «Тень — это не отсутствие света, Киара, — говорил он, и его голос, низкий, успокаивающий, до сих пор звучал в ее памяти, словно отголосок далекого колокола. — Тень — это присутствие тьмы. Научись дружить с тьмой, и она укроет тебя от любого взгляда».

Стражники двигались грубо, с той особой, тупой уверенностью, которую дает человеку форма и осознание собственной безнаказанности. Они ломали хлипкие двери, даже не проверяя, заперты ли те — просто выбивали ударом тяжелого сабатона, превращая в щепки то, что служило кому-то домом. Переворачивали тележки уличных торговцев, и по грязным камням мостовой рассыпались сушеные грибы, крысиные шкурки, дешевые амулеты на удачу и прочий нехитрый скарб, из которого состояла экономика Дна. Крики, плач, звон металла — все это сливалось в привычную какофонию, своеобразную симфонию безнадежности.

Их было слишком много. Киара прищурилась, пытаясь сосчитать точное количество точек света, но их перемещение было слишком беспорядочным. Не меньше трех десятков, возможно — больше. Это не просто проверка. Даже для показательной порки пары нелегальных торговцев или для конфискации дешевого наркотика, который здесь называли «дурман-пыль», не высылают столько людей. «Дурман-пыль» вообще была проблемой, на которую Империя смотрела сквозь пальцы — дышащие этой дрянью обитатели Дна были тихими и покладистыми, они не устраивали восстаний, не требовали права голоса, они просто медленно умирали, освобождая место для следующих. Идеальная модель управления для любого тирана. Но сейчас здесь явно искали что-то конкретное. Или кого-то.

Прямо под ней, в узкой расщелине между покосившимися домами, которые, казалось, держались только благодаря взаимной ненависти и многолетним наслоениям грязи, возникла короткая, жестокая сцена. Двое громил в тяжелых доспехах с гербом Аскалонского Грифона на наплечниках — мифическая тварь с телом льва и головой орла, символ имперской власти, — прижали к облупившейся кирпичной стене тощего мужчину в рваном плаще. Мужчина был настолько худ, что, казалось, его кости вот-вот прорвут пергаментную кожу. Он даже не кричал. Кричат те, у кого еще осталась надежда. Этот просто мелко трясся, словно лист на ветру, пока капитан стражи, высокий офицер с неестественно длинной, по-змеиному гибкой шеей, что-то тихо и вкрадчиво ему говорил. Киара не слышала слов — расстояние было слишком велико, да и вечный гул подземных рек искажал звуки, превращая их в неразборчивый шум. Но она видела движение губ офицера, и этого было достаточно. Она умела читать по губам с семи лет — отец настоял на этом навыке, считая его одним из важнейших в арсенале шпиона. «Уши тебе отрежут, глаза выколют, но если ты останешься жива, ты должна уметь понимать врага, даже когда он стоит к тебе спиной и молчит», — говорил он.

«Где он?» — спрашивал офицер, и в его беззвучном шепоте было что-то более страшное, чем в самом громком крике. Спокойствие. Холодное, расчетливое спокойствие человека, который знает, что получит ответ. Вопрос был задан не один раз. Он повторялся с методичностью капающей воды — «Где он? Где он? Где он?» — пока не превратился в издевательскую мантру.

Офицер ждал ответа терпеливо, как паук, наблюдающий за бьющейся в паутине мухой. Но мужчина в рваном плаще, этот жалкий обитатель Дна, у которого, казалось, не было ничего — ни денег, ни здоровья, ни будущего, — лишь мотал головой, и в этом движении было нечто, похожее на достоинство. Глупое, бессмысленное достоинство, которое удивляло и вызывало невольное уважение. Последовал удар. Быстрый, жестокий, профессиональный — не размашистый замах дилетанта, а короткий тычок стальным налокотником, который рассек бровь до кости. Голова бедняги мотнулась в сторону, как сломанная кукла, и из раны хлынула кровь, густая, почти черная в тусклом свете факелов. Киара поморщилась, но не от самого удара — за свою жизнь она видела и похуже. Ее поморщила глупость стражников. Их патологическая неспособность понять психологию тех, кого они преследовали. На Дне так не допрашивают. Здесь боль — это разменная монета, валюта, которую тратят каждый день. Ребенок, родившийся в этих трущобах, к десяти годам испытывает больше физических страданий, чем аристократ за всю свою жизнь. Человек, живущий в этих катакомбах, готов принять смерть за пару медяков, готов улыбаться палачу, потому что завтра все равно не наступит. И никакая грубая сила не развяжет ему язык.

Она уже собиралась скользнуть дальше, к переходу в нижний ярус, где находилась ее цель — лавка старьевщика, когда взгляд офицера внезапно метнулся вверх. Это движение было резким, неестественным, словно кто-то дернул его голову за невидимую нить. Киара застыла, вжавшись в балку с такой силой, что заныли ребра, а острый край металла впился в бедро. Она задержала дыхание, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, гулкое и предательски громкое. Взгляд длинношеего скользнул по ржавому металлу, по темным потекам, по клочьям паутины. На секунду он задержался на конденсате, капающем сверху — обычная вода, ничего особенного, — и ушел в сторону. Уровень восприятия — ноль. Пустышка. Но мурашки все равно пробежали по спине, холодные и липкие, как лапки насекомого.

Дело было не в самом офицере. От его взгляда веяло не просто человеческим вниманием. В нем чувствовался отголосок поискового заклинания, того самого, которое адепты Имперской Академии называли «Оком Возмездия», а обитатели Дна — «нюхачом». Это было мерзкое, липкое ощущение, словно кто-то проводил по твоей коже мокрой рыбой, заглядывая под одежду, под кожу, в самую душу. Значит, среди них есть маг. Ищейка. И это осложняло дело. Обычных стражников можно обмануть, обвести вокруг пальца, отвлечь шумом. Но ищейка — это совсем другой уровень. Ищейки чуют магию, чуют страх, чуют само намерение. Говорят, что они способны уловить даже учащенное сердцебиение, если оно вызвано чувством вины. Впрочем, это, скорее всего, были просто страшилки. Но проверять на практике не хотелось.

Киара медленно, очень медленно выдохнула, позволяя теплому воздуху смешаться с холодным туманом. Пар ее дыхания был единственным, что могло ее выдать, но она давно научилась дышать так, чтобы пар рассеивался мгновенно. Пора уходить. Сегодня она спустилась в нижние ярусы не ради праздного любопытства и не ради того, чтобы пощекотать нервы, наблюдая за облавами. У нее была работа. Конкретная, оплаченная на треть вперед работа, от которой зависела ее репутация и ее кошелек в ближайшие недели. Ей нужно было попасть в Архив Пыльных Книг — громкое название для вонючей лавки старьевщика по имени Орфей, — чтобы забрать пакет старых карт водостоков. Карты, на которых были отмечены давно забытые ходы, построенные еще до основания Аскалона, когда на этом месте стояли руины какой-то более древней цивилизации.

Зачем они ей? Это был заказ. Обычная работа, одна из многих. Клиент, представившийся вымышленным именем и заплативший золотом — настоящим, имперским, с профилем Императора, а не стертыми медяками Дна, — хотел попасть в старый склеп под Храмовой площадью. Зачем? Это не ее дело. Правило номер один, которому отец учил ее с пеленок: никогда не задавай лишних вопросов. Знание — это не сила, как говорят глупцы. Знание — это ответственность. А ответственность — это бремя, которое вор не может себе позволить. «Ты не рыцарь на белом коне, Киара. Ты инструмент. Инструмент не спрашивает мастера, зачем его берут в руки. Он просто делает свою работу», — говорил Шепот.

Здесь, на Дне, выживают по-разному. Кто-то торгует телом — самым дешевым товаром, который всегда в цене, пока ты молод и здоров. Кто-то торгует дешевыми проклятиями, купленными у списанных армейских магов, которые не брезгуют подработать на стороне. Кто-то выращивает грибы на стенах заброшенных туннелей, грибы, которые светятся в темноте и вызывают видения, похожие на пророчества. А она, Рэйвен, торговала скрытностью. И доступом. Ни одна дверь, ни один замок в этом городе, будь он механическим, магическим или даже живым — да, существовали и такие, выращенные из плоти магических существ, — не мог устоять перед ее пальцами. Это был талант, редкий даже среди одаренных. И она берегла его, как берегут последнюю монету в голодный год.

Она бесшумно оттолкнулась от балки. Движение было почти неуловимым — легкий толчок, поворот корпуса, и вот она уже летит по воздуху, распластавшись, как белка-летяга, чтобы поймать следующий выступ. Приземление было мягким, как поцелуй. Ни звука, ни скрипа. Только легкое колебание воздуха, которое тут же рассеялось в тумане. Она двигалась по лабиринту верхних ярусов — старых технических галерей, где когда-то проходили трубы парового отопления, — словно призрак. Двигаться так, словно у тебя нет веса, ее научил Шепот. Призрак из прошлого снова мелькнул перед глазами, и она не стала его прогонять. Иногда воспоминания были единственным, что согревало.

Высокий мужчина с серебряной прядью в черных как смоль волосах — наследственная черта их рода, доставшаяся и ей. Ладони, вечно пахнущие маслом и медью, с въевшейся в поры металлической пылью. Глаза — серые, как грозовое небо, глаза, которые могли быть холодными, как лед, когда он смотрел на врагов, и теплыми, как летний вечер, когда он смотрел на нее. «Ты — не воздух, Киара. Воздух слишком заметен — он заставляет пламя колебаться, он сушит губы, он поет в печных трубах. Ты — вода. Ты не исчезаешь, ты просто огибаешь препятствие. Будь водой, дочка. Вода терпелива. Вода точит камень. Вода находит путь там, где его нет». Эти слова стали ее мантрой, ее религией, ее единственным наследием.

Его казнили десять лет назад на Дворцовой площади. Ей тогда было семь, почти восемь — возраст, когда воспоминания уже не стираются, а врезаются в память раскаленным железом. Она помнила каждую секунду того дня, хотя прошло уже столько лет, что другие дети на ее месте забыли бы. Но она была не другим ребенком. Она была дочерью Шепота. Она помнила холодное осеннее утро, серое небо, затянутое тучами, и толпу — огромную, колышущуюся, как море, толпу, пришедшую поглазеть на казнь. Помнила запах жареных каштанов и свежей крови, смешивающиеся в тошнотворный коктейль. Помнила эшафот, черный от времени и пролитой на него влаги, и палача в красном капюшоне, и судью, зачитывающего приговор монотонным голосом, словно перечисляющего список покупок. Помнила, как замер гул толпы, как наступила та особенная, звенящая тишина, какая бывает только перед чем-то ужасным. Помнила свист опускающегося топора — звук, который до сих пор преследовал ее в ночных кошмарах. И помнила лицо матери, стоящей рядом, — лицо, в котором не было слез, только ледяная, пугающая решимость.

Голова легендарного Имперского Вора упала в корзину, и толпа взревела — одобрительно, восторженно, злорадно. Шепот, державший в страхе всю знать Аскалона, вор, укравший драгоценности у самого Императора, человек, который однажды пробрался в спальню Императрицы и оставил на ее подушке розу — не в знак любви, а в знак того, что он может это сделать, — оказался обычным человеком, у которого можно отрубить голову. Эта мысль потрясла маленькую Киару сильнее, чем сама казнь. Отец, который казался ей богом, неуязвимым и вездесущим, умер как простой смертный. Империя постаралась на славу. Они выставили его посмертную маску на всеобщее обозрение в Зале Трофеев Имперского Дворца, как чучело вороны в огороде — чтобы неповадно было. Маску из зачарованного серебра, которая запечатлела его черты в момент смерти: спокойное, даже умиротворенное лицо, словно он знал что-то, чего не знали его палачи. Киара никогда не видела эту маску, но слышала о ней столько раз, что могла нарисовать ее по памяти.

Она сглотнула комок, подступивший к горлу — горький, как желчь, — и ускорила шаг. Воспоминания были роскошью, которую она не могла себе позволить. Не сейчас. Сейчас время для работы. Работа спасала ее. Работа не давала думать, не давала чувствовать, не давала вспоминать. Пока ты занят делом, ты жив. Остановишься — и прошлое накроет тебя, как могильная плита.

Лавка Орфея находилась в самом сердце «Крысиного Гнезда» — района, получившего свое название не просто так. Это был запутанный лабиринт узких проходов, где дома лепились друг к другу, как соты в улье, где крысы были не паразитами, а соседями, полноправными членами общества, где даже воздух, казалось, был пропитан отчаянием и агрессией. Сюда боялись заходить даже имперские стражники в одиночку — только группами, с факелами и оружием наготове. Говорили, что в Крысином Гнезде можно войти, но нельзя выйти — не потому, что здесь лабиринт (хотя лабиринт тоже был), а потому, что местные жители не любили чужаков. Особенно чужаков в форме.

Однако сегодня облава докатилась и сюда. И это было плохим знаком. Очень плохим. Киара почуяла неладное за два поворота до цели. Запах. Горелый пергамент. Не старый, затхлый запах плесени, которой были пропитаны все книги на Дне. Не привычный аромат пыли и времени. А едкий, свежий дымок, который щипал ноздри и заставлял слезиться глаза. К нему примешивался еще один запах — сладковатый, тошнотворный, похожий на горелое мясо. Запах, который невозможно спутать ни с чем другим. Запах человеческой плоти, опаленной магией.

Она скользнула в узкий проем, который даже язык не поворачивался назвать переулком — скорее, трещина в каменном массиве, образовавшаяся то ли от землетрясения, то ли от неосторожного применения боевой магии много веков назад. Стены здесь были такими узкими, что ей приходилось двигаться боком, ощущая спиной холодный, влажный камень, а плечи царапали противоположную стену. Наконец трещина расширилась, и Киара оказалась на крошечной площади, которая служила чем-то вроде перекрестка в этом муравейнике. Обычно здесь кипела жизнь: стояли тележки с жареными крысами на палочках (деликатес Дна, который она так и не смогла заставить себя попробовать), сидели гадалки, обещающие предсказать судьбу по потрохам голубей, толкались местные выпивохи. Сейчас площадь была пуста. Лишь несколько брошенных тележек, перевернутых в спешке, да лужи какой-то темной жидкости, в которой отражался свет далекого пожара.

Дверь в лавку Орфея, тяжелая, массивная, обитая железными полосами с вкраплениями рун защиты — старик не жалел денег на безопасность, — была распахнута настежь. Рун больше не было. Они оплавились, стекли по металлу причудливыми потеками, словно воск свечи. Кто-то сломал защиту грубой силой, просто перегрузив контур таким количеством энергии, что он не выдержал. Это требовало огромной магической мощи. Киара знала только одну организацию, способную на такое. Имперский Корпус Боевых Адептов. «Молоты».

Изнутри валил дым — густой, черный, маслянистый. Он стелился по потолку, выползал в дверной проем, поднимался вверх, к сводам пещеры, где терялся в вечной темноте. Киара инстинктивно присела за грудой битого кирпича — остатками какой-то стены, рухнувшей то ли сегодня, то ли сто лет назад. Сердце стучало где-то у горла, громкое и навязчивое, как барабан. Она заставила себя дышать медленно и глубоко, подавляя выброс адреналина. Паника — враг. Паника — это смерть. Это тоже урок отца. «Когда страшно, сосчитай до десяти, прежде чем действовать. Страх проходит, глупость — нет».

Облава? Нет. Это не стиль Имперской Стражи. Обычные стражники, даже самые жестокие, оставляют после себя кровь и крики. Они ломают кости, выбивают зубы, насилуют и грабят, но никогда — никогда — не используют огонь. Огонь в подземном городе — это общая угроза. Огонь не различает правых и виноватых. Он пожирает воздух, которого и так не хватает. Он распространяется по вентиляционным шахтам, охватывая целые кварталы. Одна искра — и все Дно может превратиться в братскую могилу. Это понимали даже стражники. «Молоты» — другое дело. Им было плевать.

Она прикрыла глаза, сосредотачиваясь на внутреннем слухе — еще одном навыке, отточенном годами тренировок. Отсечь шум собственного сердца. Отсечь гул подземных рек. Отсечь далекие крики, продолжающиеся где-то в других частях Дна. Слушать только ближайшее пространство. Тишина. Только потрескивание догорающих балок внутри здания — звук, похожий на хруст костей, — да звон собственного пульса, отдающийся в висках. Ни шагов, ни голосов, ни дыхания. Те, кто это сделал, уже ушли. Но как давно? Минуту? Час? Она не могла сказать.

Киара скользнула внутрь, низко пригибаясь под клубами черного дыма, стелющимися по потолку, словно грозовые тучи. Жар ударил в лицо, сухой и агрессивный. Лавка представляла собой печальное зрелище. Стеллажи с книгами — гордость Орфея, собиравшего свою коллекцию десятилетиями, — рухнули, как карточные домики. Страницы, вырванные из переплетов, устилали пол бело-черным ковром, и многие из них уже тлели, сворачиваясь в трубочки и рассыпаясь пеплом от малейшего движения воздуха. Пергамент, папирус, бумага — вся история этого места превращалась в дым. Но самое странное — разрушение было выборочным. Книги просто разбросаны, словно кто-то искал что-то конкретное и не нашел. А вот стол Орфея, тяжелый дубовый монолит, который, по слухам, стоял здесь еще до основания Аскалона, был расколот надвое магическим ударом. Не сломан, не разбит топором, а именно расколот — ровная трещина проходила точно по центру, словно скальпелем рассекли. Под столом находился тайник. Раскрытый и пустой. Его содержимое исчезло.

Киара двинулась дальше, стараясь ступать так, чтобы не хрустеть пеплом и не потревожить тлеющие страницы. Каждый шаг был выверен до миллиметра. Она обошла упавшую балку, переступила через груду обгоревших манускриптов. Орфей нашелся у задней стены, в дальнем углу, куда, видимо, его отбросило ударной волной. Старик сидел, привалившись спиной к обугленному шкафу, который когда-то хранил его самые ценные экземпляры. Он был еще жив. Это было видно по легкому, прерывистому подрагиванию груди, по тому, как дрожали его веки. Но это была та самая жизнь, которая держится на чистом упрямстве и паре минут невыносимой боли. Агония. В груди у него зияла рана — не колотая, не резаная, а какая-то… вдавленная. Края раны были обожжены так, словно его проткнули раскаленным ломом и держали так несколько секунд, прижигая плоть. Кожа вокруг почернела и потрескалась, обнажая мышцы и кости. Запах стоял ужасный. Сырая магия. Боевой адепт высокого ранга.

Киара метнулась к нему, забыв о предосторожности, забыв о возможной засаде, забыв обо всем. Инстинкт самосохранения отключился, уступив место чему-то более древнему и сильному — человеческому состраданию, которое она считала давно похороненным в своей душе. Она опустилась на колени прямо в липкую, еще теплую кровь, которая уже начала сворачиваться, смешиваясь с сажей и пеплом. Липкая жижа хлюпнула под коленями, но она даже не заметила.

— Орфей? — голос прозвучал хрипло, незнакомо, словно принадлежал кому-то другому. Пришлось прочистить горло, выплюнуть противный привкус гари. — Старый плут, кто это сделал? Зачем?

Веки старика дрогнули. Он с трудом разлепил глаза — мутные, затянутые пеленой приближающейся смерти, но все еще сохранившие искру сознания. Он посмотрел на нее, и в глубине его зрачков мелькнуло узнавание. Он узнал в ней не Рэйвен, безликую тень с Дна. Он узнал Киару, дочь Шепота, маленькую девочку, которую когда-то держал на коленях, пока ее отец обсуждал с ним дела в этой самой лавке, целую вечность назад.

— Король... — прошелестел он разбитыми губами. Губы потрескались от жара, и каждое слово давалось ему с невероятным трудом. Пузырь крови лопнул в уголке рта, оставив на подбородке алый след. — Крысиный... слышит всё.

Киара замерла. Крысиный Король. Это имя она слышала с детства, но всегда считала легендой. Детской страшилкой, которой матери на Дне пугают непослушных детей, чтобы те не лазили в старые туннели. «Не ходи туда, а то Крысиный Король утащит тебя в свою нору и сделает своим слугой». Говорят, это существо, слепленное из десятков сросшихся хвостами крыс, которое повелевает всеми паразитами подземелья и видит каждую тень, слышит каждый шепот. Говорят, что его глаза — это глаза всех крыс в городе, что его уши — это уши всех нищих, что его воля — это закон Дна, более непреложный, чем воля Императора. Но Киара знала правду. Отец рассказывал ей, когда она стала достаточно взрослой, чтобы понимать. Крысиный Король — это не монстр. Вернее, не тот монстр, которого рисует воображение. Это человек. Или то, что когда-то было человеком. Глава гильдии нищих, информаторов и убийц, невидимый властелин подземного города, который продавал сведения любому, кто заплатит. У него не было лица, не было имени, не было прошлого. Был только титул и власть — абсолютная, беспрекословная, страшная. И, судя по всему, сегодня он продал Орфея.

— Зачем ты к нему пошел? — с горечью спросила Киара, пытаясь зажать рану ладонью. Ладонь тут же обожгло остаточным жаром магии, но она стерпела. — Зачем ты связался с Королем? Ты же знал, чем это кончается.

Ответом ей было лишь бульканье. Кровь заполняла легкие Орфея, и говорить он больше не мог. Но его рука, костлявая, перепачканная сажей, с обломанными ногтями, внезапно метнулась к воротнику своей рубахи. Движение было отчаянным, полным последних сил. Он рванул ткань, и пуговицы брызнули в стороны, запрыгали по полу. На шее, на простом черном шнурке, туго затянутом узлом, висел кулон. Киара поначалу приняла его за кусок черного стекла, обточенного морем, — такие безделушки продают на рынке по три медяка за горсть. Но, приглядевшись, она поняла, что это не стекло. Это был ограненный камень, тяжелый и холодный на вид, внутри которого, казалось, застыла капля жидкости. Жидкость двигалась, пульсируя в такт ударам сердца. Но сердце Орфея уже почти остановилось. Капля пульсировала в своем собственном ритме.