Душа пацана

Глава 1. Солнце на перекошенном лице

Лифт не работал, и это было закономерно. Алексей поднялся пешком на восьмой этаж хрущёвки, чувствуя, как под ложечкой сосёт не столько от голода, сколько от едкой, выматывающей пустоты. Он открыл дверь своим ключом, вошёл в тёмный коридор и, не включая света, прислонился спиной к стене. Обои за его спиной были холодными и немного влажными. В квартире пахло пылью и почему-то мокрой газетой — запах бедности, который не выветривается никакими сквозняками.

Сегодня его снова уволили. Это было уже пятое место за последние полтора года. Он работал грузчиком на складе бытовой техники, и бригадир, красномордый мужик с вечно потными подмышками, вызвал его в конце смены и, глядя куда-то в стену, буркнул: «Извини, Лёха, сокращение. Ты парень исполнительный, но сам понимаешь, времена тяжёлые. Получи расчёт в бухгалтерии». Никакого сокращения не было, Алексей знал это точно. Просто вчера он случайно услышал, как бригадир договаривался с каким-то своим родственничком о трудоустройстве. Его место просто освободили. Вежливо, без скандала, поставив перед фактом, как выставляют за дверь надоевшего, но безобидного котёнка.

До склада была автомастерская, куда он устроился учеником механика. Ему нравилось копаться в железе, нюхать бензин и литол, чувствовать руками шершавые поверхности деталей. Но мастер, пожилой дядька с золотыми зубами и вечным перегаром, смотрел на него волком. Алексей не пил, не курил, не матерился через слово и не норовил надуть клиента на лишнюю копейку. Он был инородным телом в этом коллективе, где главным мерилом крутости было умение «раскурочить движок под шашлычок». Его подставили глупо и подло — подбросили в ящик с инструментами дорогой датчик, который якобы пропал со склада. Объяснять он ничего не стал. Ушёл молча, понимая, что оправдываться перед людьми, которые уже всё за тебя решили, — только попусту тратить воздух. Хозяин сервиса, жирный армянин, глядя на него с брезгливой усмешкой, сказал тогда: «Ты не механик, ты философ. Иди лечи душу, а машины мы без тебя починим». И это было обидно. Не потому, что оскорбил, а потому, что был по-своему прав. Душа у Алексея действительно была слишком тонкой для этого мира гаечных ключей и кувалд.

Самым обидным было даже не это. Больнее всего било по нервам то, что происходило этой весной, когда, казалось, небеса на мгновение разомкнули свинцовые тучи и показали ему кусочек настоящего, тёплого счастья. Её звали Лиза. Она работала бариста в маленькой кофейне на проспекте, куда Алексей забегал иногда выпить американо, когда ещё водились деньги. У неё были русые волосы, собранные в небрежный пучок, из которого всё время выбивались прядки, серые, как невская вода, глаза и удивительная привычка морщить нос, когда она смеялась. Их роман был коротким и стремительным, как апрельский снегопад. Прогулки по набережной, остывший кофе, который они забывали пить, увлёкшись разговором, её холодные ладошки в его больших шершавых ладонях. Ему казалось, что он нашёл ту самую гавань, где можно бросить якорь и наконец-то перестать барахтаться в волнах одиночества. Она говорила, что он «не такой, как все», что его доброта — это атавизм, редкий дар, за который она его и полюбила. Он верил этим словам. Он носил их в себе, как святой оберег, когда опять оставался без работы, а на душе скребли кошки.

Предательство Лизы было каким-то анекдотичным, кухонным, отчего становилось ещё гаже. Он пришёл к ней без звонка, купив по дороге букет жёлтых тюльпанов — её любимых. Хотел сделать сюрприз, поддержать в трудную минуту, ведь накануне она жаловалась, что её тошнит от этой работы, от вечно орущего администратора и придирчивых клиентов. Дверь в её съёмную квартиру оказалась не заперта. Он вошёл тихо, хотел окликнуть, но из комнаты доносились звуки. Даже не стоны, а какое-то деловитое сопение, прерываемое короткими фразами. Мужской голос, низкий и уверенный, говорил: «Тебе удобно, малыш?». А её голос, который он так любил, отвечал: «Да, только дверь, кажется, открыта».

Алексей стоял в коридоре, всё ещё сжимая в руках влажные от уличного холода стебли тюльпанов, и смотрел на своё отражение в тёмном стекле серванта. Лицо у него было бледное и какое-то перекошенное, словно сквозь воду. Он аккуратно, почти бесшумно положил букет на тумбочку для обуви, вышел и прикрыл за собой дверь, стараясь, чтобы замок щёлкнул как можно тише. Она даже не узнала, что он приходил. Спускаясь по лестнице, он не чувствовал ничего, кроме звенящей, морозной ясности в голове. Ему хотелось не плакать, не крушить стены, а просто сесть на корточки и засмеяться. Господи, ну за что? За что снова эта дурацкая сцена в духе дешёвой мелодрамы? Он не искал её потом, не писал сообщений, не унижался вопросами: «Почему? Кто он?». Она сама через день набрала его номер, её голос дрожал: «Лёш, нам надо поговорить. Так вышло, я запуталась. Ты слишком хороший, понимаешь? С тобой надо быть идеальной, а я так не умею. Ты давишь своей чистотой». Вот так. Не пьёшь, не бьёшь, не изменяешь — и это становится обвинением. Ты давишь своей чистотой. Лучше бы ударил, честное слово, было бы не так нелепо.

Он не ответил ей тогда, просто сбросил звонок и зашёл в продуктовый магазин купить буханку самого дешёвого хлеба. Денег в кармане было ровно на батон и пол-литра кефира. И вот сейчас, стоя в тёмном коридоре своей квартиры на восьмом этаже, он вспоминал эти тюльпаны, этот скрип чужой кровати и слова о чистоте, которая якобы душит. Друзья? Какие друзья. Был у него один приятель, Серёга, с которым они с детского сада за одной партой. Серёга был тем ещё прохвостом, вечно вляпывался в истории, занимал деньги и пропадал. Алексей тянул его, тащил, как баржа тащит гнилую лодку. Месяц назад Серёга попросил его стать поручителем по микрозайму. Клялся мамой, что это «просто подпись», что он отдаст через неделю. Через неделю Серёга исчез, отключил телефон, а вчера Алексею позвонили из микрофинансовой организации и вежливым, кладбищенским голосом сообщили, что он должен солидную сумму. Сумму, которую ему сейчас даже представить страшно. Ирония судьбы: его предал последний человек, которого он считал товарищем. И сделал это не с ножом в подворотне, а банально, почти скучно — с помощью шариковой ручки и договора.

Алексей прошёл на кухню, не снимая обуви. Здесь было хоть немного светлее от уличных фонарей. Он открыл кран, набрал в стакан мутноватой тёплой воды и выпил залпом. В зеркале над раковиной он увидел своё лицо. Молодой ещё совсем парень, двадцать четыре года, а под глазами уже залегли глубокие серые тени. Каштановые волосы давно пора стричь, они торчат в разные стороны, придавая ему вид то ли художника-неудачника, то ли беспризорника. Взгляд затравленный, но странное дело — в самой глубине зрачков ещё теплился какой-то непотопляемый огонёк. Он смотрел на себя и не узнавал. Где тот пацан, который с золотой медалью закончил школу, который верил, что мир открыт перед ним, как свежий альбомный лист? Где его планы о техническом институте, о карьере инженера, которую пришлось бросить на третьем курсе, потому что умерла мать, и надо было выживать? Отец ушёл из семьи давно, канул в неизвестном направлении, даже на похороны бывшей жены не явился. И остался Алексей один. Один на один с этой чудовищной, равнодушной, железобетонной реальностью.

Он выложил из карманов куртки жалкие мятые купюры — его расчёт за последнюю неделю. Денег хватит на пару дней скромной еды и на проезд, если совсем не шиковать. Надо снова идти на поклон в центр занятости, вписываться в бесконечные списки безработных, обивать пороги отделов кадров, где на него будут смотреть как на пустое место. Надо будет как-то решать вопрос с долгом за Серёгу, иначе коллекторы и суды. Вся эта лавина проблем навалилась на него разом, сжала голову ледяными тисками. Воздух в кухне стал плотным, вязким. Обычный человек в такой момент либо запил бы горькую, уйдя в запой недели на две, либо озлобился на весь белый свет, начав мстить и крушить всё вокруг. А может быть, вышел бы на балкон и посмотрел вниз, на мокрый асфальт, с каким-то липким, тошнотворным любопытством.

Алексей стоял у окна, глядя на ночной двор, засыпанный неубранным мартовским снегом, который уже превратился в чёрное месиво. Во дворе компания подростков орала под гитару, фальшивя и матерясь. Жизнь кипела. Где-то там, за горизонтом, люди радовались, строили планы, занимали друг у друга деньги и не отдавали, целовались с чужими девушками и спали спокойно. А он стоял здесь, на своей кухне, у разбитого корыта, имея за душой лишь пару сотен рублей, предательство друзей, измену любимой и полное отсутствие перспектив. Положение было аховым. Таким аховым, что дальше просто некуда. Глубже дна не бывает. Это и было самое настоящее, холодное и склизкое дно.

И вот тут-то, среди этого безнадёжного, мёртвого космоса, произошла удивительная, почти не поддающаяся рациональному объяснению вещь. Сперва дрогнул уголок рта. Затем натянулись скулы. Губы, обветренные и сухие, растянулись в стороны, обнажая зубы. Алексей улыбался. Он улыбался своему отражению в тёмном стекле, и от этой улыбки по спине у него самого пробежал холодок, но это был холодок не страха, а какого-то странного, освежающего восторга. Он смотрел на себя — битого, униженного, кинутого всеми, кому доверял, — и улыбался так широко и открыто, словно ему только что сообщили о выигрыше в лотерею.

Что это было? Идиотизм? Шок? Помешательство рассудка от перегрузок? Ни то, ни другое, ни третье. Просто Алексей так был устроен. Такой уж у него был внутренний стержень, сделанный, казалось, не из стали, а из какого-то негнущегося, упрямого дерева, которое гнётся до самой земли под напором урагана, но стоит буре стихнуть — выпрямляется обратно, весело пружиня ветвями. Он не умел ненавидеть долго. Он не мог гнить изнутри, пережёвывая обиду и зависть. Обида, полежав в нём пару часов, превращалась в какую-то житейскую мудрость, а зависть он отсекал на корню, как вредный сорняк. Ну уволили. Ну и что? Значит, не его место. Значит, эти мешки с сахаром и вечно орущий бригадир — не та вершина, на которую ему стоит взбираться. Ну предала Лиза? Сердце при этих словах ещё сжималось, давило тупой болью, но даже сейчас, стоя в темноте, он вдруг ясно понял, что не нужна ему баба, которая «задыхается от его чистоты». Глупость какая. Разве можно задыхаться от чистоты? От грязи задыхаются, от вони, от лжи. Ну а Серёга... Серёгу было просто жалко. По-человечески, брезгливо жалко, как жалко наркомана, который украл у матери последнее золотое кольцо. Значит, не было друга. Был мираж. Была пустота в форме человека. И эту пустоту надо просто вычеркнуть из памяти.

Он не сдавался. Словно внутри у него была спрятана тугая, мощная пружина, которая с каждым новым ударом судьбы сжималась всё сильнее, накапливая колоссальную потенциальную энергию. Он верил в себя с упорством муравья, который тащит соломинку, верит, что построит муравейник, даже если по нему только что прошёлся сапог. Откуда бралась эта вера? Возможно, он впитал её с молоком матери. Та, помнится, вечно уставшая, работавшая на двух ставках медсестрой, никогда не жаловалась. Даже когда её бросил муж, даже когда денег не хватало до получки, и они ели пустые макароны с маргарином, она говорила: «Ничего, Лёшенька, глазки страшатся, а ручки делают. Прорвёмся. Мы ж сильные». И прорывалась. И вырастила его, и дала путёвку в жизнь, пока рак не сожрал её за считанные месяцы. Вот это была трагедия. А всё остальное — так, временные неприятности. Подумаешь, уволили. Подумаешь, денег нет. Это всё решаемо, пока ноги ходят, а руки могут держать инструмент.

Он отошёл от окна, включил наконец свет на кухне. Лампочка под засаленным плафоном зажглась тусклым жёлтым светом. Алексей налил себе ещё стакан воды, отрезал краюху хлеба, намазал тонким слоем старого, уже засахарившегося варенья, которое осталось с прошлой осени, и начал жевать. Вкус был кисло-сладкий, бодрящий. Он ел и думал. Нет, не думал, он мечтал. Мечта о будущем была его главным наркотиком. Он рисовал в своём воображении светлые, почти стереоскопически яркие картины того, как всё изменится. Вот он находит работу. Не просто шабашку, а нормальное, мужское дело, где пригодятся его светлая голова и его золотые, растущие откуда надо руки. Вот он выплачивает долг за этого придурка Серёгу, скидывая это ярмо со своей шеи. Вот он встречает девушку — не такую ветреную и красивую снаружи, а настоящую, с которой можно будет разговаривать ночи напролёт, которая не испугается его бедности, потому что увидит в нём тот самый стержень. Он видел свой будущий дом. Не эту убитую двушку с запахом газет, а что-то маленькое, но своё, уютное. Может быть, получится выкупить участок за городом и построить дом? А почему нет? Руки-то есть.

Он ел хлеб, запивал водой и улыбался. Со стороны это выглядело бы безумно. В три часа ночи, в пустой квартире, на краю финансовой и личной пропасти сидит парень и улыбается, кроша батон на грязный линолеум. Но ему было плевать, как это выглядит. Он знал главный секрет: тьма не любит, когда ей улыбаются в лицо. Тьма, неудачи, предательство — все эти монстры питаются твоим страхом, твоими слезами, твоим отчаянием. А когда ты, избитый и окровавленный, вдруг поднимаешь голову и начинаешь смеяться, они теряются. Они не знают, что с таким делать. Как можно победить того, кто радуется своей битве?

Именно это и произошло сегодня. Его душа, душа обычного пацана с рабочих окраин, прошла ещё одну закалку. Его предали, обманули, швырнули в грязь лицом, а он встал, отряхнулся и сказал миру: «Ну всё? Это всё, что ты можешь?». Он не кричал этого вслух. Он просто смотрел в окно, на затянутое тучами небо, на котором не было видно ни одной звезды, и в глазах его звёзд было гораздо больше. Вера в себя — это ведь не просто глупая самоуверенность. Это точное, математически выверенное знание того, что тебе дана жизнь, а значит, тебе даны и силы с ней справиться.

Завтра он проснётся в семь утра. Обольётся холодной водой, чтобы взбодриться. Сварит себе самый дешёвый пакетированный кофе без сахара. Наденет свою единственную приличную рубашку и пойдёт на биржу труда. Он будет стоять в очередях, заполнять анкеты, вежливо улыбаться усталым тётенькам в окошках. Он будет искать любую возможность. Возможно, пойдёт разгружать вагоны на станцию, а вечером выйдет на подработку курьером на старом, скрипучем велосипеде. Он не боится работы. Он боится только одного — потерять вот этот свет внутри себя. Потерять способность улыбаться, когда больно. Потерять надежду, когда вокруг беспросветная чернота. А пока эта способность при нём, он непобедим.

Он доел хлеб, смахнул крошки в раковину и выключил свет. Квартира снова погрузилась в темноту, но теперь эта темнота не казалась зловещей. Это была просто ночь. А любая ночь рано или поздно заканчивается рассветом. Алексей прошёл в комнату, лёг на скрипучий диван, не раздеваясь, и укрылся старым пледом. Тело ломило от усталости, в ногах гудела слабость. Он закрыл глаза и представил себе необъятное пшеничное поле и солнце, которое встаёт из-за горизонта, заливая всё вокруг золотом. В это поле он и шагнёт завтрашним утром. Прямо с порога своей обшарпанной пятиэтажки. И плевать, что за окном пока что грязный снег и серый асфальт. Для него там уже взошло солнце. Его личное, упрямое солнце на перекошенном, но улыбающемся лице. Всё только начинается. Самая тёмная ночь — это ещё не конец истории, это лишь первая глава, после которой обязательно будет вторая.

Глава 2. Асфальтовая лилия

Утро встретило его колючим, промозглым ветром и серой моросью, висящей в воздухе. Алексей вышел из подъезда ровно в семь, как и планировал, чувствуя бодрящий холодок на коже после ледяной воды. Старая куртка, протёртая на рукавах, грела плохо, но он шёл быстро, почти бежал, разгоняя кровь. Город только просыпался. Дворники лениво скребли асфальт, сгоняя в кучи остатки грязного снега. Где-то под ногами уже журчали робкие ручейки. Весна наступала.

Центр занятости встретил его знакомым запахом хлорки и бумажной пыли. Очередь была длинной, разношёрстной. Здесь стояли люди с потухшими глазами, в которых уже поселилась хроническая, застарелая безнадёга. Кто-то нервно теребил папку с документами, кто-то тупо смотрел в экран дешёвого телефона, кто-то дремал, прислонившись к стене. Алексей не чувствовал себя частью этой толпы. Да, он был безработным, но внутри него всё ещё горел тот самый огонёк, который не давал плесневеть душе.

— Следующий, — раздался равнодушный голос из окошка.

Он подошёл, вежливо поздоровался и протянул документы. Женщина за стеклом, полная блондинка с ярко-красными, точно клоунскими, губами, долго перебирала бумаги, хмурила брови и наконец выдала вердикт:

— По вашей специальности ничего нет. Инженер-строитель без диплома? Молодой человек, вы даже не доучились. Могу предложить вакансию уборщика в торговый центр. Ночные смены. Или дворником в ЖЭК. Больше ничего.

Алексей кивнул, взял направления и отошёл. Уборщик. Дворник. Что ж, это тоже работа. Это не навсегда. Это ступенька. Главное — не останавливаться.

Он вышел на улицу, и тут позвонил телефон. Номер был незнакомый, но он машинально ответил.

— Алло, Алексей? — голос был мужской, уверенный, с хрипотцой. — Меня зовут Дмитрий Сергеевич. Вы оставляли анкету на сайте по подбору персонала ещё месяц назад. Нам срочно требуется помощник на стройку. Объект на окраине, коттеджный посёлок. Работа временная, но платим хорошо. Подойдёте сегодня к десяти?

У Алексея перехватило дыхание. Стройка. Это было именно то, что он хотел. Пусть не инженером, пусть помощником, пусть таскать раствор и кирпичи — но это его стихия.

— Конечно, подойду. Диктуйте адрес.

Он записал адрес на смятом чеке из магазина, сунул в карман и быстрым шагом направился к автобусной остановке. В груди теплилось странное, полузабытое чувство. Предвкушение. Надежда.

Объект находился за кольцевой, среди голых ещё полей и перелесков. Добираться пришлось долго, с пересадками. Когда он вышел из автобуса и зашагал по разбитой грунтовке, перед ним открылся вид на новый коттеджный посёлок. Аккуратные домики из красного кирпича, кое-где уже с крышами, пахли свежей древесиной и цементом. Где-то тарахтел генератор, слышались крики рабочих, лязг металла. Жизнь кипела.

Прорабом оказался тот самый Дмитрий Сергеевич, звонивший ему утром — коренастый мужик лет пятидесяти с обветренным, кирпичного цвета лицом и внимательными, цепкими глазами.

— Значит так, парень, — сказал он, оглядев Алексея с ног до головы оценивающе. — Мне нужен не просто чернорабочий. Мне нужен человек с головой. Вижу, ты не алкаш, руки не трясутся. Пойдёшь помогать каменщикам, раствор месить, кирпич подавать. Но если проявишь себя — оставлю надолго. У нас тут целый посёлок строится, работы невпроворот. Плачу восемьсот в день. Плюс обед за мой счёт. Согласен?

— Согласен, — ответил Алексей, даже не думая.

Ему выдали старую, но крепкую спецовку, брезентовые рукавицы и сапоги. Бригада встретила его настороженно, без улыбок. Мужики всё больше возрастные, битые жизнью, с татуировками на грубых руках и вечным запахом табака. Они покосились на новенького, но ничего не сказали. Алексей понимал, что должен заслужить их уважение. Не словами — делом.

Первый день был адским. Он таскал на носилках цементный раствор, месил его в бетономешалке, подвозил на тачке кирпичи, вязал арматуру, убирал строительный мусор. Ладони горели даже через рукавицы. Спина ныла. Пот заливал глаза, смешиваясь с пылью. Но он работал с какой-то звериной, отчаянной самоотдачей. Он чувствовал, как мышцы наливаются приятной, тёплой усталостью, как голова очищается от всех лишних мыслей. Здесь, на стройке, всё было честно и просто. Есть задача — надо её выполнить. Никто тебя не обманет, не предаст, не упрекнёт в излишней чистоте души. Только ты, материал и результат.

В обеденный перерыв он сидел на штабеле досок, жевал бутерброд с колбасой, выданный прорабом, и смотрел на заходящее солнце. День пролетел незаметно. Рядом присел один из каменщиков, дядька с седыми усами и хитрым прищуром, которого все звали просто Михалыч.

— Откуда такой взялся, шустрый? — спросил он, закуривая. — Вижу, не боишься работы. Это хорошо. Редкость нынче. Молодёжь всё больше в офисах хочет сидеть, попой вертеть да деньги получать. А ты руками, значит.

— Так получилось, — ответил Алексей. — Люблю, когда видно, что сделал.

— Правильно, — одобрительно кивнул Михалыч. — Стройка — дело честное. Ты кирпич положил — он лежит. Раствор замешал — он схватился. Тут не соврёшь, не схалявишь. Это тебе не бумажки перекладывать.

Так, за разговорами и работой, прошла неделя. Алексей втянулся. Бригада его приняла. Оказалось, что мужики, несмотря на суровый вид, были людьми добрыми и отходчивыми. Они оценили его усердие, его молчаливую надёжность, его готовность браться за самое грязное и тяжёлое. Михалыч, оказавшийся каменщиком с сорокалетним стажем, даже начал потихоньку учить его своему ремеслу.

— Смотри, пацан, — говорил он, орудуя кельмой, — кирпич надо класть не просто ровно, а с душой. Дом — он же как человек. У него скелет есть, нервы в виде проводки, кожа в виде штукатурки. И если ты положишь криво, душа у него будет кривая. А в кривом доме и жизнь у людей будет кривая.

Алексей впитывал эти уроки как губка. Он приходил домой, валился с ног от усталости, но чувствовал небывалое, давно забытое удовлетворение. Он снова был на своём месте. Пусть пока в самом низу. Но теперь у него была почва под ногами.

С деньгами стало немного легче. Первую недельную получку он честно разделил: часть отложил на еду, часть на проезд, а ещё часть — в заветный конверт, спрятанный под половицей. Этот конверт был его тайной. Он копил на то, чтобы начать собственное дело. Пока это была лишь мечта, туманная и далёкая, но Алексей уже знал, куда пойдёт дальше. Он хотел стать строителем-отделочником. Научиться делать ремонты под ключ. Спрос на это есть всегда. А когда-нибудь, возможно, и самому построить дом.

Через две недели случилось неожиданное. Его вызвал к себе Дмитрий Сергеевич.

— Слушай, Лёха, — сказал прораб, потирая переносицу. — У нас на соседнем участке стоит дом. Уже под крышей. Хозяин — человек непростой, бизнесмен из города. Ему нужна внутренняя отделка. А бригады у него нет. Я порекомендовал тебя. Скажу честно: рискованно. Но ты парень с головой, руки золотые. Возьмёшься?

— Я же ещё не умею толком, — честно признался Алексей. — Отделку только в теории знаю.

— Научишься. Михалыч поможет. Да и хозяин в курсе, что ты молодой. Он готов дать тебе шанс. Но спрос будет строгий. Если запоришь — голову снесу обоим.

Алексей согласился, не раздумывая. Судьба снова кидала ему вызов. Страшно было до дрожи в коленях. Но страх — это всего лишь эмоция. А дело — это дело. Его надо просто делать.

В тот вечер он вернулся домой поздно. Ноги гудели, в голове шумело от усталости и новых планов. Он зашёл в свою пустую кухню, включил свет и вдруг заметил на подоконнике нечто необычное. В старой, треснувшей кружке, которую он использовал вместо горшка, проклюнулся росток. Он совсем забыл про него. Когда-то, ещё осенью, он воткнул в землю косточку от финика и забыл. А теперь из сухой земли тянулся к свету бледно-зелёный, хрупкий стебелёк с двумя крошечными листочками.

Алексей присел на корточки и долго смотрел на этот росток. Он пророс в темноте, в холоде, в забытьи. Но всё равно нашёл в себе силы пробиться к свету. Разве это не чудо? Разве это не доказательство того, что жизнь невозможно остановить?

Он улыбнулся и бережно полил росток водой из кружки. Это маленькое растение стало для него символом. Тем самым символом надежды, который не купишь за деньги и не найдёшь случайно на дороге. Он вырос здесь, в его доме, из ничего. Так же, как и его вера в себя.

На следующий день он поехал на встречу с заказчиком. Дом оказался большим, двухэтажным, с панорамными окнами и высокими потолками. Хозяин, мужчина лет сорока в дорогом пальто, встретил его на пороге. Он смотрел на Алексея оценивающе, но без высокомерия.

— Дмитрий сказал, ты толковый, — произнёс он, пожимая руку. — Мне нужен не халтурщик, а человек, который сделает всё по уму. У меня здесь будет жить дочь. Хочу, чтобы дом был светлым. Как думаешь, справишься?

— Справлюсь, — ответил Алексей твёрдо. — Обещать не могу, что быстро. Но сделаю так, что стыдно не будет.

Заказчик кивнул и провёл его по комнатам, объясняя, что и где должно быть. Алексей слушал внимательно, запоминал, прикидывал в уме объём работ. Это был огромный проект. Целый дом. Его первый дом. И он должен был стать началом его нового пути.