Эльф и небесная кара

Глава 1. Запретная любовь

Старый кедр, чья кора напоминала сморщенную кожу древнего старца, пах хвоей и пронзительной, звенящей пустотой. Сиреон провел кончиками пальцев по глубокому шраму на его стволе — памяти о той ночи, когда он сорвался с Утеса Шепчущих Ветров, преследуя раненого оленя. Тогда, сорок лет назад, его кости срослись за три дня под песнями целительниц, а кожа затянулась, не оставив и следа. Эльфийская кровь брала свое. Но сейчас, сидя на толстом, оплетенном изумрудным мхом суку, Сиреон чувствовал себя не бессмертным сыном леса, а дряхлым, изможденным человеком.

Лес внизу дышал. Он жил своей собственной, непостижимой для смертных жизнью. Серебряные ивы склоняли свои плакучие ветви к хрустальной глади Зеркального озера, и в их отражении плясали не звезды, а блуждающие огни — духи тумана. В кронах исполинских дубов, чьи кроны уходили за облака, перекликались сонные совы, а по невидимым тропам скользили тени патрульных. Сиреон слышал их шаги, слышал, как трется тетива о кожаную рукавицу на левом предплечье стража, слышал, как бьется сердце молодого оленя в трехстах ярдах к северу. Его слух, зрение и обоняние были острее бритвы из звездного металла. Он был лучшим стрелком Серебряного Оплота, живой легендой, чье имя шептали с благоговением даже седые ветераны Последней Войны.

Но сейчас его лук из белого ясеня лежал без дела у корней кедра. Тетива, сплетенная из волос лунной кобылицы, была ослаблена. Пальцы, способные на лету сбить перо с крыла стрижа, безвольно свисали, и в лунном свете казались неестественно бледными.

Он вспоминал.

Память эльфа — это не цепочка обрывистых событий, как у людей, сгорающих, словно свечи на ветру. Память эльфа — это бесконечная, залитая мягким светом галерея. Сиреон мог закрыть глаза и вернуться в любой день своей трехсотлетней жизни, ощутив на коже тепло того самого солнца, вдохнув тот же воздух.

Он вернулся на тридцать лет назад.

Тогда на границе Сумеречного леса, там, где вековые деревья редеют, уступая место человеческим пашням и гнилым деревням, стояла Великая Сушь. Река Илистая обмелела так, что по ее дну можно было перейти пешком, а зверье, обезумев от жажды, начало выходить к самым стенам Оплота. Совет старейшин отправил Сиреона и еще троих следопытов в Дикие Земли, чтобы найти исток подземных ключей, которые, по древним картам, питали реку.

Люди встретили их стрелами.

Сиреон помнил запах горящей смолы и прелой соломы. Поселение, куда они вышли на пятый день пути, было охвачено паникой. Крыши соломенных хижин провалились под тяжестью собственного жара, а посреди единственной площади, у пересохшего колодца, стояла она.

Она не кричала. Вокруг метались люди, пытаясь сбить пламя с горящего амбара, кто-то выл, прощаясь с нажитым добром, а она просто стояла. Вода в ее ведрах давно превратилась в пар, но она продолжала зачерпывать из пустоты и плескать на почерневшие бревна тонкими, покрасневшими от жара руками.

Ей было около двадцати пяти. По человеческим меркам — почти ровесница, дитя. На ней было простое серое платье, промокшее от пота на спине и прилипшее к лопаткам. Пара прядей выбилась из туго заплетенной русой косы, и мокрые от пара завитки прилипли к ее вискам и шее. Она была покрыта копотью, на лбу чернела полоса сажи, но сквозь всю эту грязь, усталость и страх проступала такая упрямая, яростная воля к жизни, что Сиреон, повидавший сотни прекрасных, бессмертных лиц в Зале Тысячи Свечей, замер.

Его спутники уже обнажили клинки, готовясь проложить путь силой — эльфы не просили разрешения там, где речь шла о спасении целого леса. Но Сиреон шагнул вперед, выходя из тени дуба.

Он не произнес заклинаний. Он просто заговорил. Его голос, привыкший отдавать команды в бою, вдруг стал мягким, обволакивающим, как бархат. — Отойди, — сказал он на чистом человеческом наречии, без певучего эльфийского акцента, который всегда выдавал их с головой. — Амбар не спасти. Ты сгоришь вместе с ним.

Она обернулась. Ее глаза, огромные, цвета мокрого лесного ореха, расширились. В них не было привычного для людей при виде эльфа суеверного ужаса или животной ненависти. Только бесконечное, глухое изнеможение.

Она не отшатнулась. Она лишь крепче сжала дужку пустого ведра. — Убирайся в свой хрустальный замок, остроухий, — хрипло бросила она. — У нас тут дела поважнее, чем слушать твои песни.

Сиреон усмехнулся. Впервые за сто лет кто-то говорил с ним без придыхания. — Твои дела закончатся тем, что ты потеряешь сознание, и огонь заберет тебя, — он подошел ближе. От нее пахло дымом, кислым молоком и чем-то неуловимо цветочным — дикой ромашкой. — Я могу отвести тебя к реке.

— Сама дойду, — огрызнулась она, но в этот момент ее колени подкосились.

Она начала падать вперед, прямо на раскаленные угли у порога амбара. Сиреон оказался рядом быстрее, чем человеческий глаз успел моргнуть. Он подхватил ее, и ощущение теплой, хрупкой, смертной плоти в его руках ударило его, как разряд молнии.

Люди закричали. Его спутники шагнули из тени, и их сияющие доспехи из мифрила ослепили крестьян. Началась бы резня, но Сиреон поднял свободную руку. — Мы уходим, — бросил он своим. — Воды. Быстро.

Он нес ее на руках через все селение. Она была тяжелой для человеческого женщины, но для него — легче пушинки. Она бормотала что-то бессвязное, проклиная засуху, старосту и «проклятых лесных духов». А он смотрел на ее лицо, на то, как дрожат черные от сажи ресницы, и понимал, что его трехсотлетнее сердце, не знавшее ни страха, ни боли, только холодную сосредоточенность стрелка, только что разбилось вдребезги.

Он принес ее к реке. Его спутники, ворча, наполнили все колодцы в деревне из своих магических фляг, но Сиреон этого уже не видел. Он сидел на берегу, держа ее голову на своих коленях, пока она жадно пила студеную воду.

— Зачем? — спросила она, отдышавшись. Ее голос сел. — Зачем вы нам помогаете? Люди рубят ваши деревья. Мы — враги. — Рубят дураки, — ответил Сиреон, перебирая пальцами ее мокрые, пахнущие дымом волосы. — Лес дает вам жизнь. Вы — часть его дыхания. Просто вы этого не слышите. — А ты, значит, слышишь? — она прищурилась, и в ее ореховых глазах впервые мелькнуло что-то похожее на интерес, а не на страх. — Я — Сиреон из Дома Серебряной Ветви, — представился он по всей форме. — Лучник Оплота. — Анастасия, — буркнула она, садясь и отряхивая подол. — Просто Анастасия. И мне плевать, из какой ты там ветки. У меня корова недоеная, а амбар сгорел.

Она ушла, даже не кивнув на прощание. А Сиреон остался сидеть на берегу до самого заката.

Он начал приходить к границе каждую неделю. Это было безумием. Нарушением всех мыслимых и немыслимых уставов. Эльф, страж Серебряного Оплота, тратящий время на границе с землями короткоживущих. Его пытались остановить. Командир патруля, его старый друг Лианэль, вызвал его на Совет Чести. — Ты позоришь свой род, — говорил Лианэль, и его красивое, вечно юное лицо искажала брезгливость. — Ты опускаешься до их уровня. Скоро ты начнешь есть их грязное мясо и спать на соломе. — Их солома пахнет лучше, чем высокомерие некоторых бессмертных, — спокойно ответил Сиреон.

Его не изгнали. Его заслуги в войне были слишком велики. Но за ним установили слежку.

А он сходил с ума. Он, никогда не знавший лихорадки, теперь горел. Стоило ему закрыть глаза, как он видел ее руки, ее упрямый подбородок, слышал ее хриплый смех. Он приносил ей дары из леса, которые она принимала с грубоватой крестьянской практичностью: отборную дичь, которая не портилась неделями, целебные травы, от которых ее старая корова давала вдвое больше молока, и куски светящегося в темноте лунного камня, которые она, поворчав, приспособила вместо лампы в курятнике.

— Хватит тащить мне свои волшебные побрякушки, — говорила Анастасия, вытирая руки о передник. — Лучше бы крышу помог залатать. Твоя магия супа не сварит. — Я могу наколдовать тебе любые самоцветы, — смеялся Сиреон, помогая ей месить тесто. Его руки, привыкшие к тетиве, были слишком нежными для грубой работы, и она постоянно отбирала у него скалку. — Мне не нужны самоцветы. Мне нужно, чтобы дождь пошел.

Однажды, в ночь летнего солнцестояния, когда граница между мирами истончилась, он привел ее в лес. Настоящую, вглубь, за Завесу Тишины, куда не ступала нога человека со времен Исхода.

Лес принял ее. Деревья не шарахались, не пытались схватить ветвями. Мох светился под ее ногами мягким зеленым огнем, а ночные цветы поворачивали свои венчики ей вслед. — Почему они… живые? — прошептала она, прижимаясь к его плечу. Впервые за все время их знакомства в ее голосе не было насмешки. Только священный трепет. — Потому что ты не несешь в себе зла, — ответил Сиреон. — Люди несут в лес топоры и злобу. А ты принесла себя.

В ту ночь, под сенью Древних Деревьев, под пение, которое не способно издать ни одно живое существо, они стали едины.

Смертная женщина и бессмертный эльф. Это было невозможно. Это было против самой природы, против законов Творения. Их тела не должны были подходить друг другу, но они подошли с пугающей, абсолютной точностью. Сиреон, познавший за триста лет сотни холодных, совершенных эльфийских дев, впервые узнал, что такое огонь. Что такое боль, потому что любить смертную — это с первого мига знать, что ты ее потеряешь. Что такое жизнь, потому что в ее хрупком теле пульсировала такая яркая, отчаянная сила, какой не было во всем его бессмертном народе.

Она засыпала на его груди, и он слушал, как замедляется ее сердце, как выравнивается дыхание. Он мог бы остановить время для нее. Мог бы забрать ее в Оплот, умолять магов крови даровать ей эльфийское долголетие. Но он знал — она увянет. Магия лишь сожжет ее изнутри. Она должна была прожить свой короткий, ослепительно яркий человеческий век.

Их тайная связь длилась пять лет. Пять лет украденного, запретного счастья. Пять лет, в которые Сиреон научился лгать. Он лгал Совету, лгал друзьям, лгал самому себе, убеждая, что его походы к границе — лишь патрулирование.

А потом Анастасия заболела. Не от магии, не от проклятия. Обычная человеческая лихорадка, черная гниль, что приходит с болотными туманами.

Сиреон нашел ее в бреду. Он сидел у ее постели трое суток. Он, лучший целитель Оплота, чьи руки могли срастить раздробленные кости, был бессилен. Его магия, созданная для бессмертных, отторгала ее смертную плоть. Каждая попытка влить в нее жизненную силу лишь сжигала ее сосуды. — Не надо, — прошептала она на исходе третьего дня, нащупав его руку. Ее кожа была сухой и горячей, как песок в пустыне. — Не мучай меня. Дай… уйти. — Я не могу, — его голос дрогнул. По идеальной, не знающей морщин щеке эльфа скатилась первая за двести лет слеза. — Анастасиэль, я не могу. — Дурачок, — она слабо улыбнулась. — Посиди со мной. Просто… не оставляй одну.

Она умерла на рассвете, когда первые лучи солнца пробили туман над болотом. Ее сердце просто остановилось. Сиреон держал ее за руку и чувствовал, как тепло уходит из пальцев, как тяжелеет рука, как жизнь, эта хрупкая, смешная, упрямая искра, покидает ее навсегда.

Он похорониил ее на той самой поляне, где они впервые познали друг друга. Он не позволил ей гнить в холодной земле человеческого погоста. Он вырастил вокруг ее могилы круг из каменных дубов, чьи корни сплелись в нерушимый саркофаг, а кроны навсегда закрыли это место от дождя и снега.

А через месяц он понял, что она оставила ему.

Алиса родилась в Серебряном Оплоте, в тайных чертогах, куда Сиреон перенес ее мать за мгновение до смерти. Роды принимала верховная жрица, и даже она побледнела, когда дитя издало первый крик.

В девочке не было эльфийской хрупкости и отстраненности. Она была смуглой, как ее мать, с копной темных, непослушных волос. Но ее глаза… Ее глаза были цвета расплавленного серебра, с вертикальным зрачком, который то сужался в иглу, то расширялся, заполняя всю радужку. Когда она плакала, от ее слез шел пар.

— В ней буря, — прошептала жрица, глядя на младенца. — Древняя, первобытная буря. Кровь лесных духов проснулась в ней, Сиреон. Кровь твоих предков, которую вы, высокомерные глупцы, давно забыли, разбавив ее лунным светом.

Сиреон любил дочь с исступленной, болезненной нежностью. Он видел в ней Анастасию — ее упрямство, ее смех, ее земную, грешную и святую простоту. Но с каждым годом в девочке все отчетливее проступало и его наследие. В три года она сбила стрелой яблоко с головы бегущего оленя. В пять — могла часами сидеть в ледяной воде Зеркального озера, не чувствуя холода, и разговаривать с форелью. Она была гибридом, невозможным существом, живым оскорблением Великого Равновесия.

Совет узнал на седьмой год ее жизни.

Слухи о «ведьминском отродье» в доме лучшего стрелка ползли по Оплоту, как ядовитый туман. Кто-то из прислуги, заметив, как Алиса заставляет увядшие цветы распускаться от одного прикосновения, донес Старейшинам.

Сиреона вызвали в Зал Тысячи Свечей.

Двенадцать фигур в белых одеяниях сидели полукругом. Их лица были бесстрастны, но воздух в зале звенел от сдерживаемой ярости. Чистота крови была догмой. Священной коровой эльфийского народа. Именно она давала им бессмертие, остроту чувств, магию. Смешение с людьми считалось не просто позором — это была биологическая диверсия, гниль, способная со временем уничтожить их расу.

— Ты опозорил Серебряную Ветвь, — произнес Верховный Старейшина, не глядя на Сиреона. Его взгляд был прикован к девочке, которая стояла рядом с отцом, сжимая его руку. — Ты осквернил свой род связью со скотом. — Она была человеком, — голос Сиреона был подобен скрежету стали. — Она была лучшей из всех, кого рождала земля. — Она была прахом, — отрезал Старейшина. — А это, — он ткнул длинным пальцем в Алису, — ошибка. Уродство.

Алиса зашипела. Буквально. Из ее горла вырвался звук, похожий на треск разрываемой ткани, и ее серебряные глаза полыхнули опасным, волчьим огнем. По залу пронесся порыв ледяного ветра, гася половину свечей.

— Довольно, — Старейшина поднялся. — Закон Древних гласит: полукровка не имеет права на жизнь. Кровь должна быть очищена. Дитя должно быть принесено в жертву Истоку, чтобы смыть твой грех, Сиреон.

Сиреон обнажил клинок. Лунная сталь зазвенела, покидая ножны. — Вы пройдете к ней только через мой труп, — сказал он.

Старейшины тоже обнажили оружие. Зал Тысячи Свечей, место мудрости и закона, на мгновение превратился в склеп, где бессмертные готовились убивать друг друга из-за ребенка.

— Остановись, — раздался голос, который Сиреон не слышал пять лет. Голос, который снился ему в самых мучительных, самых желанных снах.

В центре зала, там, где горел вечный огонь, сгущался воздух. Фигуры Старейшин отшатнулись. Из изумрудного, пахнущего дождем и травой тумана шагнула женщина.

На ней не было савана. На ней было то самое серое платье, в котором он впервые увидел ее у горящего амбара. Сажа на ее лице была свежей. Русая коса лежала на плече.

— Анастасиэль? — выдохнул Сиреон, и его колени подкосились.

Она улыбнулась. Той самой, чуть кривоватой, упрямой улыбкой. — Ты плохо следишь за дочерью, лучник, — сказала она, подходя и обнимая Алису. Девочка тут же вцепилась в мать, уткнувшись лицом в ее живот, и ее дрожь прекратилась. — Она чуть не сожгла ваш курятник.

— Ты… ты не умирала, — Сиреон смотрел на нее, боясь моргнуть, боясь, что видение развеется. — Смерть — это очень скучно, — пожала плечами Анастасия, не выпуская дочь. — И очень громко. Вы, эльфы, вечно усложняете. Я — часть леса. Лес не отдает своих детей так просто. Особенно когда у них рождается внучка с таким характером.

Она подняла глаза на Старейшин. И в ее человеческом взгляде теперь плескалась древняя, зеленая, безжалостная мощь первобытной чащи. — Вы посмеете тронуть мою дочь? — тихо спросила она. — Попробуйте. Посмотрим, как глубоко ваши корни смогут прорасти в гранит.

Старейшины молчали. Магия, исходившая от воскресшей женщины и ее дочери, давила на них физически. Это была не изящная, певучая магия лунного света. Это была тяжелая, пахнущая землей, кровью и медом магия жизни и смерти.

— Закон… — пролепетал один из них. — Ваш закон мертв, — отрезала Анастасия. — А моя дочь — жива. И она останется со мной. И с отцом.

Она взяла Сиреона за свободную руку. Его ладонь прошла сквозь ее плоть? Нет. Она была теплой. Настоящей.

Совет отступил. В ту ночь было решено: изгнание.

Их не убили. Убить дочь Источника, в которой проснулась древняя кровь, было бы самоубийством для всего Оплота. Но оставить их среди Высокого Народа было невозможно.

На рассвете Сиреон, Анастасия и Алиса покинули Серебряный Оплот. Они ушли за Завесу, в земли людей, которые когда-то чуть не сожгли ее заживо.

Сиреон сидел на кедре, возвращаясь в настоящее.

Внизу, в шалаше, сплетенном им из веток ивы по всем правилам человеческого зодчества, спала Анастасия. Ее дыхание было ровным. Рядом с ней, свернувшись клубком, посапывала Алиса. Во сне девочка иногда выпускала когти — маленькие, но острые, как иглы, и ее ресницы, отбрасывающие тени на щеки, отливали металлом.

Сиреон достал из колчана стрелу. На ее древке, там, где обычно эльфы вырезали руны победы, было выцарапано одно слово. «Семья».

Он натянул тетиву. Внизу, на краю поляны, из тени выступила фигура. Это был Лианэль. Его бывший друг, его бывший брат. Он не обнажал клинка. Он просто стоял и смотрел, его лицо было бледным пятном в лунном свете. Он пришел не убивать. Он пришел напомнить, что они — изгнанники. Что за ними всегда будут смотреть. Что их любовь — это вечная мишень.

Сиреон спустил стрелу. Она не была направлена в сердце друга. Она ушла вертикально в небо, прошив нависшую над поляной низкую тучу. Стрела вспыхнула ослепительно белым светом и рассыпалась серебряной пылью, которая медленно, как снег в середине лета, начала оседать на спящий лес.

Это был его ответ.

Он обнял свой лук, был лучшим стрелком, изгнанником, мужем женщины, которая умерла и воскресла, чтобы спасти их дочь. И глядя на них, спящих под падающим с неба звездным серебром, Сиреон впервые за тридцать лет не чувствовал себя ни героем, ни преступником.

Он чувствовал себя дома.

Глава 2. Приговор и разлука

Величие Зала Тысячи Свечей всегда давило на плечи, но сегодня своды из белого мрамора казались каменным склепом. Воздух, обычно пахнущий ладаном и ночной фиалкой, стал тяжелым, наэлектризованным от сдерживаемого гнева. Двенадцать Старейшин восседали на своих высоких тронах, выточенных из костей морского левиафана. Их лица, лишенные возраста и пороков, сейчас напоминали застывшие маски из лунного камня.

Слово взял Элиандар, Хранитель Печати Корня. Его голос, лишенный всяких эмоций, резонировал под куполом, заставляя пламя в золотых чашах дрожать. — Сиреон из Дома Серебряной Ветви, — провозгласил верховный судья, — ты обвиняешься в нарушении Первого Договора. Ты допустил прикосновение к смертной плоти. Ты допустил осквернение священного семени. Твоя кровь более не принадлежит клану.

Эльф, стоявший в центре зала на мозаике, изображавшей Древо Жизни, не опустил головы. Сумрак, бывший командир пограничной стражи, смотрел на своих судей прямо. В его серебряных глазах не было раскаяния, лишь глухая, звенящая пустота человека, потерявшего всё, кроме остатков достоинства. Рядом с ним, вцепившись в его руку, стояла Анастасия. Ее человеческая красота казалась вызывающе грубой на фоне идеальных, фарфоровых черт эльфийской знати. Слезы проложили светлые дорожки по ее пыльным щекам. Маленькая девочка, Алиса, пряталась за спиной отца, и ее серебряные глаза горели опасным, волчьим огнем.

— Закон предлагает тебе выбор, — продолжил Элиандар, и в его тоне проскользнуло едва уловимое отвращение. — Очищение через пламя. Твоя жизнь погаснет, как свеча на ветру. Это дарует твоей семье милость. Они останутся в Оплоте под надзором, их память будет стерта, а дитя воспитано вдали от твоей скверны.

Слово «смерть» повисло в воздухе. Сумрак почувствовал, как пальцы Анастасии впились в его предплечье до боли. Она не вынесет этого. Ее хрупкое сердце, и так истерзанное годами тайн, разорвется в ту же секунду.

— Либо, — Элиандар сделал паузу, наслаждаясь моментом абсолютной власти, — добровольный уход в Краэль.

По рядам Старейшин пробежал шелест. Краэль. Черные Зубы Мира. Проклятые хребты на самом краю света, где воздух отравлен пеплом древних вулканов, а небо затянуто вечной пеленой багровых туч. Там не росла трава, там не пели птицы. Там обитали лишь каменные гаргульи, сошедшие с ума от одиночества, и тени тех, кто нарушил клятвы крови тысячелетия назад. Из Краэля не возвращались. Эльфийская магия там умирала, плоть истлевала от ядовитой пыли, а разум растворялся в безумии горных ветров. Это была не ссылка. Это была медленная, изощренная казнь, растянутая на годы мучений.

Сумрак перевел взгляд на свою семью. Он увидел ужас в глазах жены и первобытную ярость дочери, которая уже начала понимать масштаб катастрофы. Выбрать смерть — значит оставить их здесь, в безопасности мраморных стен, но сиротами при живом отце, заклейменными позором. Выбрать Краэль — значит обречь себя на вечную агонию, но увести заразу прочь от Серебряного Оплота, дав им призрачный шанс на жизнь.

Выбор был сделан за долю секунды. — Я принимаю волю гор, — голос Сумрака прозвучал ровно, но в нем лязгнула сталь. — Мое место в Краэле.

Элиандар кивнул. На его губах промелькнуло нечто похожее на удовлетворение. — Да будет так. Твои клинки и лук останутся здесь. В проклятых землях тебе не понадобится оружие Старших. Ты уйдешь налегке.

Стража шагнула вперед, чтобы забрать перевязи. Сумрак молча отстегнул ножны с лунной сталью и положил их к подножию трона Верховного. Последним он снял свой лук из белого ясеня. Древко, помнившее сотни битв, казалось живым в его ладонях. Он положил его рядом с мечами, словно хороня часть собственной души.

— У вас есть час, — бросил Элиандар, отворачиваясь, давая понять, что аудиенция окончена. — После заката Врата Изгнания закроются.

Сумрак подхватил на руки всхлипнувшую Алису. Девочка билась в истерике, царапая его плечи своими внезапно удлинившимися когтями. — Тише, маленькая буря, — прошептал отец, прижимая дочь к груди. — Тише, моя молния.

Они вышли в галерею. Солнце клонилось к закату, окрашивая шпили Оплота в цвет запекшейся крови. Сумрак внес жену и дочь в свои покои. Просторная комната, всегда казавшаяся ему убежищем, теперь выглядела золотой клеткой.

Анастасия упала на широкую кровать из резного дуба. Ее плечи сотрясались от беззвучных рыданий. Она, дочь земли и смертной плоти, всегда чувствовала себя чужой среди вечноживущих, но сейчас, под тяжестью приговора, повешенного на ее мужа, ее мир окончательно рухнул. — Не смей, — выдохнула она, когда Сумрак опустился перед ней на колени. — Не смей уходить в эту могилу. Останься. Мы сбежим. Спрячемся в человеческих землях.

Сумрак взял ее ледяные ладони в свои. Он целовал каждый ее палец, пахнущий молоком и сухой травой. — Они найдут нас, Анастасиэль, — ласково произнес изгнанник, используя ее полное эльфийское имя, которое она так не любила. — Их глаза повсюду. Их длань длиннее, чем ты можешь представить. В Краэле их власть кончается. Там нет их магии. Там только я, ты и камни. Я уведу тьму в горы. Я стану живым щитом между гневом Старейшин и вами.

— Я не пущу тебя! — закричала она, пытаясь вцепиться в его одежду. — Я не выдержу снова! Я потеряла тебя однажды, я не похороню тебя во второй раз в этих проклятых скалах!

Сумрак мягко, но непреклонно разжал ее объятия. Он поднялся и подошел к колыбели, где спала Алиса, утомленная слезами. Ребенок дышал тяжело, и во сне с ее губ срывались искры статического электричества. Отец осторожно коснулся ее лба. — Слушай меня, моя маленькая охотница, — прошептал Сумрак, зная, что дочь, даже во сне, впитывает каждое слово. — Я ухожу в черную землю. Я иду туда, где воют ветры. Но это не навсегда. Моя клятва крепче гранита. Я найду способ обмануть саму смерть. Я найду источник жизни в мертвых скалах. Я искуплю свою вину перед Древом. И когда луна станет красной трижды, я вернусь за вами. Жди моего зова.

Анастасия затихла, глядя на эту сцену. Ее гнев сменился абсолютным, первобытным отчаянием. Она понимала: перечить бесполезно. Его решение было выковано из того же несгибаемого металла, что и его воля лучника.

Сумрак подошел к стене и снял тяжелую карту западных пределов. Он развернул пергамент на столе. Краэль зиял на нем черным провалом, перечеркнутым старыми рунами опасности. — Пойдете на юг, — Сумрак ткнул пальцем в карту, его голос стал сухим и командным, как на построении. — Через Перевал Плачущих Ив. Не заходите в Великий Лес. Держитесь тракта. В первом же человеческом городе, в Белой Гавани, найдешь корабль до Солнечного Берега. Там тепло. Там люди забывают лица. Выстроишь дом. Научишь ее быть человеком.