Капризная жена

Глава 1. Ледяной дом и горячее сердце

Пробуждение Алисы никогда не было мягким. Оно не походило на те нежные восходы, что описывают в дамских романах, когда солнечный луч скользит по ресницам, лаская веки, а в воздухе пахнет свежей выпечкой, летними травами и теплым молоком. Её пробуждение было резким, вырывающим из глубин беспокойного, липкого сна в реальность, которая казалась лишь продолжением кошмара. Первое, что она ощутила, еще не открыв глаз, — это холод. Он не был просто температурой. Он был сущностью этого дома, этого брака, всей её нынешней жизни. Он пробирался под тяжелое стеганое одеяло, подбитое мехом горностая, обвивал щиколотки, скользил по шелковым простыням, оставляя на них невидимую изморозь, и оседал тонкими кристалликами инея на кончиках её длинных ресниц. Холод просачивался сквозь камень стен, сквозь дерево пола, сквозь саму ткань мироздания, концентрируясь в этом месте, как в гигантской ледяной линзе.

Она резко села на кровати, судорожно вздохнув, словно вынырнув из ледяной проруби. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Огромная спальня тонула в голубоватом полумраке, словно подводный грот. Высокие стрельчатые окна были покрыты причудливыми ледяными узорами, сквозь которые утренний свет едва пробивался, окрашивая всё вокруг в болезненные, холодные тона. Он преломлялся в гранях ледяных кристаллов, рассыпаясь на тысячи бледно-голубых и сиреневых бликов, танцующих на стенах. Роскошь, окружавшая её, казалась изощренной насмешкой. Резная мебель из черного эбенового дерева, инкрустированная серебряными прожилками, отливала металлическим блеском. Тяжелые бархатные портьеры, расшитые лунным камнем и жемчугом, висели неподвижно, словно застывшие волны. Хрустальные вазы, в которых застыли, не увядая, но и не живя, ледяные скульптуры диковинных цветов, стояли на каждой поверхности. Всё это было создано магией её мужа, и всё это было пропитано его отстраненной, ледяной любовью. Любовью, которая проявлялась в форме, но не в содержании. В красоте, но не в тепле.

Сердце Алисы, вопреки окружающему холоду, горело. Оно полыхало обидой, разочарованием и глухим, изматывающим чувством вселенского одиночества. Оно было похоже на уголек, затерянный в бескрайней снежной пустыне. Она сжала пальцами край одеяла, чувствуя, как грубая ткань впивается в нежную кожу ладоней. Сегодня это было особенно невыносимо. Ночь она провела одна, ворочаясь в огромной, пустой постели, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому скрипу половиц, надеясь услышать знакомые шаги. Но Адам так и не пришел.

Он вообще редко приходил в последнее время. Его работа — служение королю, как он это называл с каким-то ожесточенным смирением — пожирала его время, его силы и, казалось, саму его душу, оставляя взамен лишь ледяную оболочку, которая с каждым днем становилась всё толще. Алиса ненавидела эту его «работу». Ненавидела короля с его бесконечными поручениями, требующими от Адама всё новых и новых затрат магии, иссушающих его, вытягивающих из него саму жизненную искру. Ненавидела этот дом, который её муж, один из сильнейших магов стихий во всем королевстве, а возможно, и во всем мире, превратил в ледяной склеп. Но больше всего она ненавидела себя за то, что продолжает ждать, надеяться и обвинять. За то, что её собственная жизнь превратилась в бесконечное ожидание у двери, которая никогда не открывается.

За окном послышался глухой стук подков по замерзшей брусчатке. Этот звук, приглушенный снегом и расстоянием, был таким знакомым и таким желанным, что сердце пропустило удар, а потом забилось с удвоенной силой. Она снова откинула одеяло и, ступив босыми ногами на ледяной пол, невольно поморщилась от резкого холода, пронзившего ступни. Быстро накинув на плечи халат из тонкой, почти невесомой шерсти, она подошла к окну. Дыхание вырывалось из её рта облачками пара. Она приложила палец к замерзшему стеклу, протаивая в узоре небольшой кружок, и выглянула наружу. У ворот их особняка остановился вороной жеребец, с морды которого срывались клубы густого пара, тут же замерзающие в воздухе мельчайшими кристалликами. Всадник спешился. Движения его были знакомыми — скупыми, точными, лишенными малейшей грации, но полными скрытой, сдерживаемой силы. Это был Адам.

Даже на расстоянии, сквозь морозную дымку, Алиса видела, как он устал. Его обычно прямая, как клинок, спина была слегка сгорблена под невидимой тяжестью. Плечи опущены. Он передал поводья подбежавшему конюху, коротко кивнул, не сказав, вероятно, ни слова, и направился к дому, не поднимая глаз на окна. Даже не посмотрел. Ни одного взгляда в сторону спальни, где его ждала жена. Ни одного намека на то, что он знает о её существовании. Этот жест — вернее, его полное отсутствие — ударил её сильнее, чем самый лютый мороз за окном.

Внутри Алисы что-то оборвалось и тут же закипело. Обида, накопившаяся за долгие ночи ожидания, за дни ледяного молчания, за месяцы этого странного, выхолощенного брака, поднялась удушливой волной, застилая глаза пеленой гнева. Она отошла от окна, чувствуя, как бешено колотится сердце, как горят щеки, как дрожат руки. Она ждала его. Сейчас он войдет, скажет что-нибудь, хоть слово, обнимет, согреет, развеет этот проклятый холод хотя бы на мгновение. Она слышала, как хлопнула входная дверь, как по коридорам прокатилось эхо его шагов. Тяжелых, размеренных, усталых. Шаги приближались к их покоям. Алиса замерла посреди комнаты, не дыша, прижав руку к груди, словно пытаясь унять бешеный стук сердца.

Дверь распахнулась. Адам шагнул внутрь, и вместе с ним в комнату ворвался поток еще более ледяного воздуха, словно сама зима следовала за ним по пятам. Он не посмотрел на неё. Его взгляд, потемневший от усталости, окруженный глубокими тенями, скользнул по комнате, ни на чём не задерживаясь. Его пальцы, побелевшие от мороза, разжались, и на туалетный столик из полированного морёного дуба с глухим, каким-то обреченным стуком упал кожаный мешочек. Он приземлился рядом с безделушками, которые Алиса купила на прошлой неделе, туго набитый, из его горловины блеснули несколько золотых монет, тускло сверкнув в полумраке. Звук упавшего мешочка был подобен удару хлыста в натянутой тишине.

Адам не остановился. Не подошел к ней. Не сказал ни слова приветствия. Он развернулся, чтобы уйти, даже не сняв плаща, с которого начали стекать капли воды, мгновенно застывающие в ледяные дорожки на полу. Он собирался уйти в свою башню, в свою проклятую ледяную мастерскую, как он делал всегда. Как ритуал, как неизбежность.

— Адам, — её голос, хриплый спросонья и от переполнявших чувств, прозвучал в тишине комнаты, как удар металла о стекло.

Он остановился на полпути, но не обернулся. Только напряглись его плечи под мокрым от растаявшего снега плащом. Эта остановка, это молчаливое ожидание, была хуже любого ответа. Она показывала, что он слышит её, но не хочет ни видеть, ни говорить.

— Ты даже не посмотришь на меня? — спросила она, и голос её дрогнул, выдавая всю ту слабость, которую она так отчаянно пыталась скрыть за маской гнева. Слова вырвались наружу, как пар из трещины во льду.

— Я смотрю, — ответил он, но его голос был таким же холодным и безжизненным, как и воздух вокруг. Он не смотрел. Слова были пустыми, формальными, брошенными через плечо, как монета нищему. В них не было ни тепла, ни желания увидеть.

— Нет, не смотришь! — Алиса сорвалась с места, босые ноги обожгло ледяным полом, но она не обратила на это внимания. Она подбежала к нему, схватила за рукав плаща, разворачивая к себе. Ткань была жесткой от мороза, обжигала пальцы, словно раскаленное железо. — Ты швырнул мне этот проклятый мешочек и даже не сказал «доброе утро»! Ты снова уходишь! Ты всегда уходишь!

Её глаза, полные слез ярости, встретились с его глазами. И то, что она увидела в них, заставило её на мгновение замолчать. Это было не то, что она ожидала. Там не было ни раздражения, ни злости, ни даже привычной отстраненности. Там была лишь бесконечная, нечеловеческая усталость, приправленная такой пустотой, что у Алисы перехватило дыхание. Под глазами Адама залегли глубокие, почти черные тени, кожа приобрела серовато-бледный оттенок, а в уголках губ пролегли горькие складки. Он похудел. Она вдруг остро осознала это. Он выглядел измученным до предела, как человек, который несет на своих плечах тяжесть всего ледяного неба.

Но злость, этот верный щит от боли, тут же захлестнула её с новой силой. Нет, она не будет оправдывать его! Она ждала его три дня! Три бесконечных дня и три ледяные ночи в этой огромной, пустой кровати. Она ждала тепла, ласки, хотя бы намека на то, что он всё еще любит её. А вместо этого он принес ей золото. Золото! Как будто это могло заменить его присутствие, его объятия, его шепот в темноте.

— Что это? — Она ткнула пальцем в сторону мешочка, лежащего на столике. Голос её звенел от сарказма и боли. — Плата за мое общество? Награда за мое терпение? Или, может, это стоимость нового платья, чтобы я могла развлекать себя, пока ты отсутствуешь?

Адам медленно, с видимым усилием, разжал её пальцы, вцепившиеся в его плащ. Его собственные руки были ледяными. Прикосновение его кожи к её коже было подобно прикосновению смерти. Она почувствовала этот холод даже сквозь свой гнев, и это заставило её вздрогнуть.

— Это деньги, Алиса, — сказал он, каждое слово давалось ему с трудом, словно он выталкивал их из себя через силу. — На твой новый гардероб. Ты говорила, что хочешь его.

— Я не хочу новый гардероб! — крикнула она, срываясь на истерику. — Я хочу мужа! Я хочу, чтобы ты был рядом! Я хочу, чтобы ты обнял меня, а не заваливал золотом, как какую-то наемную танцовщицу!

Он вздрогнул, как от пощечины. В его глазах на секунду промелькнула боль, острая, как осколок льда, но тут же погасла, сменившись всё той же знакомой ледяной броней. Он молчал. Его молчание бесило её больше любых слов. Лучше бы он кричал, спорил, оправдывался! Но он стоял, как ледяная статуя, и смотрел на неё своими невозможными глазами, в которых теперь отражались только иней и пустота. Эта пустота была хуже всего. Она показывала, что он где-то далеко, в тех ледяных чертогах, куда ей никогда не было доступа.

— Ты не понимаешь, — наконец произнес он тихо. — Ты не понимаешь, чего мне это стоит.

— Чего тебе это стоит?! — Алиса задохнулась от возмущения. — Тебе это стоит — провести ночь в своей башне, вдали от надоедливой жены! Ты мерзнешь, Адам! Ты сам давно превратился в кусок льда! Ты заморозил наш сад! Превратил наш дом в склеп! Ты заморозил всё, к чему прикасаешься! И меня тоже замораживаешь!

Она не выбирала слов. Вся боль, накопленная за месяцы, выплеснулась наружу, как лава из вулкана. Ей было всё равно, что она говорит. Она хотела сделать ему так же больно, как больно было ей. Она хотела, чтобы он почувствовал хоть что-то, хоть раз, вместо этой проклятой ледяной невозмутимости.

— Ты принес мне золото, но мне не нужно твое золото! Мне нужны твои объятия! Мне нужен твой смех! Мне нужно, чтобы ты, хотя бы раз, растопил этот чертов лед! Но ты не можешь! Ты не хочешь! Тебе плевать!

Адам не сводил с неё взгляда. С каждым её словом его лицо, казалось, становилось всё бледнее. Когда она замолчала, тяжело дыша, он перевел взгляд на окно, за которым сверкали на солнце замерзшие ветви деревьев. Его глаза, цвета грозового неба, казались сейчас такими же далекими и холодными, как это небо.

— Ты права, — сказал он, и в его голосе, лишенном всяких эмоций, прозвучала такая обреченность, что у Алисы снова перехватило дыхание. — Я приношу тебе золото. Потому что это единственное, что я могу тебе дать.

Он повернулся и направился к двери.

— Стой! — Алиса кинулась за ним, хватая за руку. — Не смей уходить! Объяснись! Что ты можешь мне дать? Ты, маг, способный превращать воду в хрусталь? Что ты можешь мне дать, кроме холода?

Он остановился, не оборачиваясь. Его рука, которую она держала, была напряжена, как натянутая тетива. Она чувствовала, как под его кожей, словно тиканье часов, бьется его пульс — медленный, слабый, но упрямый.

— Ты хочешь, чтобы я растопил лед в саду? — спросил он странным, задумчивым голосом.

— Да! — с вызовом ответила она. — Да, хочу! Растопи его! Верни в наш дом хоть немного тепла! Покажи, что ты жив! Что в тебе осталось хоть что-то, кроме магии и долга!

— Хорошо, — сказал он всё тем же ровным голосом. — Я растоплю.

Он высвободил свою руку из её хватки и пошел по коридору. Алиса, ошеломленная его внезапным согласием, на секунду замерла, не зная, что и думать. Неужели до него, наконец, достучались? Неужели её слова, пусть и жестокие, пробили брешь в этой ледяной стене? Она поспешила за ним, выглядывая в окна. Они вышли во двор. Морозный воздух обжег её лицо, но она не замечала этого, глядя, как Адам идет к их некогда прекрасному саду, сейчас напоминающему застывшую в стекле сказку. Каждое дерево, каждый куст были покрыты толстым слоем льда, сверкающего на утреннем солнце, как бриллианты. Это было красиво, но эта красота была мертвой, безжизненной, как музейный экспонат.

Он остановился в центре сада, окруженный сверкающими ледяными деревьями. Закрыл глаза. И начал. Алиса стояла на крыльце, затаив дыхание. Вокруг Адама начал виться легкий ветерок, который быстро набирал силу. Его пальцы, вытянутые вниз, задрожали. Он начал читать заклинание — тихое, монотонное, слова которого Алиса не понимала, но от которых по её коже бежали мурашки. Она смотрела, как от него во все стороны пошли волны тепла. Они были невидимыми, но их эффект был очевиден. Снег вокруг него начал таять, образуя черные проталины. С ветвей деревьев закапало, сначала робко, потом всё сильнее и сильнее. Лед трещал, лопался, срываясь с кустов кусками. Воздух наполнился влагой и странным, почти забытым запахом мокрой земли и прелой листвы. Это был запах жизни, пробивающейся сквозь зимний плен.

На лице Адама выступил пот, смешиваясь с талой водой, стекающей по лбу. Его дыхание участилось. Алиса видела, как напряжено всё его тело, как он борется с самой своей природой, заставляя лед отступать. Он делал это для неё. Он доказывал ей, что может. Её сердце сжалось от нахлынувшей нежности и стыда за свои резкие слова. Он устал, а она... А она заставила его работать еще больше. Она, в своем эгоизме, требовала от него чуда, не понимая, какую цену он за это платит.

Прошло, наверное, около получаса. Центр сада уже полностью освободился от льда, обнажив черную, раскисшую землю и промозглую, гниющую траву. Это было совсем не похоже на то цветущее великолепие, которое она помнила. Но это была жизнь. Это была реальность, а не ледяная иллюзия. Адам опустился на одно колено, тяжело опираясь рукой о землю. Его грудь вздымалась, он дышал рвано, со свистом. Он поднял глаза на Алису. В них, впервые за долгое время, она увидела не усталость, а отчаянную мольбу. Мольбу о понимании, о прощении, о том, что он сделал всё, что мог. Что он отдал всё, что у него было.

Но вместо того, чтобы подбежать к нему, обнять, сказать, что всё хорошо, Алиса стояла на месте, как вкопанная. Она смотрела на него, такого сломленного и в то же время такого сильного, и чувствовала, как к горлу подступают новые слезы. Только теперь это были слезы раскаяния. Она видела его жертву, но не знала, как на неё ответить.

— Адам... — прошептала она, делая шаг вперед.

Но он уже поднялся. Его лицо снова было отстраненным, хотя губы всё еще дрожали от перенапряжения. Он посмотрел на результат своих усилий — на мокрую, серую грязь, на облетевшие, скукоженные листья, на лужи талой воды, — и на его лице мелькнуло выражение, похожее на горечь.

— Ты хотела увидеть тепло, — произнес он, и голос его звучал глухо. — Вот оно. Мокрое, грязное и некрасивое. Это единственное тепло, на которое я способен.

Он развернулся и, не оглядываясь, направился в дом. Алиса стояла посреди двора, глядя ему вслед. Её трясло от холода, от переизбытка эмоций, от всего, что произошло. Она злилась. Снова. На себя, на него, на весь этот глупый мир. Она хотела устроить скандал, потому что в скандале было проще. Проще, чем смотреть в глаза его усталости и понимать, что она сама всё испортила. Проще, чем признать, что её муж, которого она считала бесчувственным ледяным истуканом, только что на пределе своих сил, разбивая свою собственную магию, старался подарить ей то, что она просила.

Она с вызовом думала о его словах. "Единственное, что я могу тебе дать". Она не понимала их смысла. Она видела лишь холод, лишь отстраненность, лишь золото. Она не понимала, что этот самый "ледяной" маг уже три дня не спал. Что он, вымотанный ночным заданием короля, по возвращении домой, вместо того чтобы упасть в постель, отправился в сад, чтобы колдовать по её прихоти. Что золото, которое он с таким пренебрежением бросил на столик, было оплачено не просто магией, а его силой, его временем, его здоровьем. Он выжигал себя, чтобы купить ей то, на что она могла бы смотреть, отвлекаясь от его отсутствия. Он давал ей то, что, по его мнению, она ценила больше всего — комфорт, роскошь, блеск. Потому что он сам, по его мнению, не мог дать ей ничего другого.

Алиса медленно пошла обратно в дом. Теперь, после его ухода, её злость, не имеющая объекта, начала рассеиваться, оставляя после себя только гулкую пустоту и ледяной ветер, гуляющий по коридорам. Она поднялась в спальню, остановилась у туалетного столика. Рядом с мешочком золота лежала её новая расческа с позолоченной ручкой и стоял флакон духов из далекой южной страны. Всё это приносил Адам. Он никогда не приходил с пустыми руками. Но он никогда не приходил и с теплом. Он приносил ей вещи, которые должны были заменить его самого. Он пытался купить её любовь, потому что не верил, что она может любить его просто так, без этих подношений.

Она взяла мешочек в руки. Он был тяжелым. Слишком тяжелым. Внезапно её охватило ужасное, леденящее душу подозрение. Она развязала кожаный шнурок и высыпала содержимое на столик. Золотые монеты, новые, блестящие, перемешались с какими-то странными кусочками льда, не тающего в комнатном тепле. Это была плата. Плата за магию. Кристаллы чистой энергии, застывшие в его собственной силе. Он не просто давал ей золото, он давал ей частицы себя, переплавленные в драгоценности, потому что по-другому уже не мог выразить свою привязанность. Он действительно отдавал ей последнее.

Она посмотрела на дверь, ведущую в его мастерскую. Из-за неё, казалось, даже сквозь толстое дерево сочился холод. Там сейчас был её муж. Один. Измученный. Она не могла туда пойти. Гордость не пускала. И страх. Страх увидеть в его глазах не злость, а отчуждение. Страх признать, что она, возможно, неправа.

Весь оставшийся день Алиса провела, бесцельно слоняясь по дому. Она заходила в гостиную, где в камине, растопленном из последних сил Адамом, весело потрескивал огонь, пытаясь согреть огромное пространство. Но холод от ледяных стен был сильнее. Она проходила мимо зимнего сада, где раньше росли экзотические цветы, а сейчас стояли лишь их ледяные копии. Она останавливалась у дверей в мастерскую Адама, но не решалась постучать. Она поднимала руку, замирала на мгновение, а потом опускала её, не в силах сделать этот шаг.

Она думала о его словах. "Ты не понимаешь, чего мне это стоит". "Это единственное, что я могу тебе дать". Что он имел в виду? Неужели он настолько поглощен своей работой, что у него не остаётся сил ни на что другое? Или дело в чём-то ином? Возможно, в той проклятой магии льда, что сковывала его сердце, его чувства? Алиса вспомнила его молодым, до того, как он стал Первым Магом Короля. Тогда в его глазах был смех, а его руки были теплыми. Тогда он мог обнять её просто так, без повода. Но король забирал его всё чаще. Задания становились всё опаснее. Магия, которую он использовал, всё глубже проникала в его душу, замораживая её.

Она вспомнила, как однажды, в порыве откровенности, он сказал ей: "Мой дар — это проклятие, Алиса. Я чувствую холод мира, и он отзывается во мне. С каждым заклинанием я отдаю ему часть себя. Однажды я просто не смогу согреться".

Тогда она посмеялась над ним, назвала его мрачным фантазером. А теперь... Теперь она видела, что он был прав. Он отгораживался от неё ледяной стеной не потому, что не любил её, а потому, что иначе не мог. Он просто не умел по-другому. Его тепло стоило ему невероятных усилий, и он отдавал его в виде золота, в виде заботы о её гардеробе, в виде этого холодного, но надежного, как вечный лед, дома.

Ночь наступила быстро. Алиса снова лежала в огромной кровати одна. Но теперь сон не шел. Она вглядывалась в темноту, прислушиваясь к тишине дома. Из мастерской Адама не доносилось ни звука. Она представила, как он сидит там, склонившись над очередным артефактом для короля, и его пальцы, сплетая ледяные нити, становятся всё холоднее. Она представила, как он, сгорбившись, сидит в кресле, не в силах заснуть, потому что в его жилах течёт уже не кровь, а ледяная крошка.

Ей стало невыносимо больно. Злость окончательно ушла, уступив место глухому отчаянию. Она резко села, откинув одеяло. Нужно было что-то сделать. Попросить прощения? Ворваться в его башню и потребовать, чтобы он рассказал ей всё? Заставить его выпить горячего чаю? Укрыть его пледом?

Она встала и, накинув халат, подошла к окну. За окном снова падал снег, медленно засыпая черные проталины, которые Адам с таким трудом создал утром. Природа снова брала своё, стирая все следы его мимолетной слабости. Алиса стояла и смотрела, как белые хлопья ложатся на ветви деревьев, как земля снова становится белой и чистой. Ей вдруг стало ясно, что это не он заморозил их сад. Это она заморозила его своим непониманием. Своими требованиями, своими истериками, своим эгоизмом. Она хотела тепла, не давая ничего взамен. Она хотела его любви, не понимая, что его любовь — это и есть тот самый холод, который защищает её от всего мира, который он так ненавидит.

Она босиком вышла в коридор. Пол был ледяным, обжигал ноги, но она не обращала внимания. Она остановилась у двери в его мастерскую. Поднесла руку к деревянной поверхности. От двери действительно веяло холодом, но это был не тот холод, что сковывал дом. Это была тихая, живая магия, пульсирующая, как сердце, только очень медленно и очень тихо. Она прижалась к двери лбом, закрывая глаза. Ей хотелось сейчас оказаться по ту сторону, оказаться рядом с ним. Но страх снова оттолкнул её. Страх, что он посмотрит на неё своим пустым, уставшим взглядом и скажет: "Что тебе нужно, Алиса? Ещё золота? Ещё растопленного льда?"

Нет. Она не могла. Она вернулась в спальню, легла в холодную постель и долго лежала, глядя в потолок, слушая, как где-то внизу, в недрах дома, тихо звенит лёд, создаваемый её мужем для благополучия королевства и для её собственного. Она вдруг поняла, что тоже не спала. Что она ждет его. Не с обвинениями, не с требованиями. Просто ждет. Просто хочет, чтобы он знал, что она рядом. Даже если между ними сейчас ледяная стена толщиной в вечность.

Когда первые лучи солнца окрасили ледяные узоры на окнах в розовый цвет, Алиса приняла решение. Она не будет больше кричать. Она не будет требовать. Она найдет способ растопить этот лед. Не магией, не скандалами. А чем-то другим. Чем-то, что было у неё в избытке, но что она так глупо растратила впустую. Теплом своего собственного сердца. Даже если для этого ей придется сначала согреть себя саму.

Она встала, умыла лицо ледяной водой, привела себя в порядок. Сегодня она не будет ждать его с укором. Она просто войдет в его мастерскую, поставит перед ним чашку горячего чая, укроет его плечи пледом и скажет: "Прости меня". И что бы он ни ответил, она не уйдет. Потому что за этим льдом, сковавшим их дом, скрывался не бесчувственный монстр, а её муж. Её Адам. Человек, который три дня не спал, зарабатывая на её новый гардероб, и который готов был растопить лед в саду, разрывая на части собственную магию, только чтобы доказать ей свою любовь. Она больше не будет слепой. Она увидит. И она заставит его увидеть, что она видит. Чего бы ей это ни стоило.