Король Душ

Глава 1. Изгнание из плоти

Запах озона и жженой резины ударил в ноздри первым. Он был настолько густым, что казался осязаемым, плотным чёрным дымом, забившимся в легкие. За ним последовала боль. Но не острая, разрывающая тело на части, а глухая, ватная, пульсирующая где-то глубоко под ребрами, словно кто-то медленно проворачивал внутри тупой ржавый нож.

Дмитрий открыл глаза.

Над головой висело серое, низкое небо. Оно не было затянуто тучами, оно само по себе состояло из этой тяжелой, влажной свинцовой массы, которая обычно опускается на город за полчаса до первого снега. Ни солнца, ни луны, ни единого просвета. Только бесконечный, клубящийся туман, который цеплялся за невидимые нити воздуха и медленно тек горизонтально, вопреки всем законам физики.

Он попытался пошевелиться. Тело отозвалось странной легкостью. Не той приятной невесомостью, которую обещают в рекламе ортопедических матрасов, а пугающей пустотой. Дмитрий сел. Асфальт под ним был мокрым, но холода он не чувствовал. На нем была та же самая джинсовая куртка, в которой он выходил из дома сегодня утром, те же самые выцветшие синие кроссовки. На левом рукаве темнело пятно от пролитого кофе. Часы на запястье показывали 14:17. Вторник.

Пятнадцать минут назад часы показывали 14:02. Он помнил это абсолютно точно, потому что именно в 14:02 маршрутка, в которой он ехал с работы, резко вильнула вправо, уходя от вылетевшей на встречную полосу фуры. Помнил истошный женский визг. Помнил, как старенький «Форд» впереди них сложился гармошкой, врезаясь в столб фонарного освещения. И помнил слепящую вспышку, когда их маршрутка, потеряв управление, боком въехала в опору моста. Вспышка была последним, что зафиксировало его сознание.

Значит, прошло пятнадцать минут. Значит, скорая уже должна быть здесь. Где сирены? Где крики людей?

Дмитрий поднялся на ноги. Колени предательски дрогнули, но устояли. Он стоял посреди проезжей части. Вокруг него, застыв во времени, замерла картина абсолютного хаоса.

Справа от него, развернувшись поперек дороги, стояла их желтая маршрутка-газель. Передняя дверь была распахнута настежь. Внутри, скрючившись в неестественных позах, сидели люди. Водитель лежал грудью на руле, его затылок представлял собой сплошное кровавое месиво. Пассажирка, заходившаяся в крике перед аварией, так и осталась с открытым ртом, ее палец указывал куда-то вперед. Рядом с ней подросток в наушниках смотрел в окно стеклянными глазами. Никто из них не дышал. Из ушей женщины тонкой струйкой стекала на виниловое сиденье темная кровь.

Слева громоздился искореженный металл. Тот самый «Форд», синий капот которого теперь находился где-то под приборной панелью. А прямо по курсу, метрах в десяти, лежало тело.

Оно лежало лицом вниз, нелепо подогнув одну руку под живот. Ноги были босыми — один кроссовок валялся в метре, зацепившись шнурком за кусок арматуры, торчащий из ограждения моста. Джинсы разорваны на колене. Спина белой футболки стремительно набухала темно-красным.

Дмитрий сделал шаг вперед. Его подошва не оставила следов на мокром асфальте. — Эй, — хрипло позвал он. Голос прозвучал глухо, будто он говорил через плотно прижатую подушку. — Мужик. Ты живой?

Тело не ответило. Капля дождя сорвалась с невидимого неба и упала Дмитрию на щеку. Она прошла сквозь кожу, не оставив даже ощущения влаги. Просто исчезла, растворившись в том месте, где должно было находиться его лицо.

Холод липкого ужаса пополз вверх по позвоночнику. Это сон. Банальный, дешевый кошмар после удара головой. Сейчас он ущипнет себя, проснется в реанимации, будет пахнуть хлоргексидином, и строгий врач скажет, что ему повезло собрать все кости.

Дмитрий посмотрел на свою правую руку. Она выглядела нормальной. Обычная мужская рука, ногти коротко стрижены, на большом пальце старый шрам от консервного ножа. Он выставил ладонь вперед и медленно пошел к своему телу. К своемутелу. Мозг отказывался принимать иную формулировку.

Шаг. Еще шаг. Расстояние сокращалось. Он вытянул указательный палец, намереваясь дотронуться до плеча, ощутить теплую, пусть и быстро остывающую человеческую плоть, доказать самому себе абсурдность происходящего.

Его палец вошел в плечо без малейшего сопротивления. Никакого толчка, никакой плотности мышц или кости. Словно он пытался коснуться густого тумана. Дмитрий нажал сильнее, почти по локоть погрузив руку в собственную спину. Ощущение было омерзительным — полная потеря физических границ, зияющая дыра там, где должен был быть закон непроницаемости материи.

Он отдернул руку и отпрыгнул назад, поскользнувшись на невидимой луже. Замер, тяжело дыша. Воздух входил в него и выходил, грудная клетка поднималась, сердце билось о ребра гулкими, быстрыми ударами. Он определенно был жив. Он мыслил, паниковал, чувствовал страх. Но физика этого места больше для него не работала.

Внезапно справа раздался звук. Громкий, резкий хлопок автомобильной двери.

Дмитрий обернулся. Наваждение начало спадать: время возвращалось в этот серый аквариум. Люди двигались. Медленно, тягуче, как в воде, но они оживали. Из остановившегося черного внедорожника выскочили двое мужчин в форме ДПС. Один бросился к синему «Форду», второй, доставая на ходу рацию, побежал к маршрутке. Со стороны центра города наконец-то послышался нарастающий вой сирен скорой помощи.

Мимо Дмитрия, глядя прямо сквозь него, пробежал парень лет двадцати пяти. Он держался за окровавленный бок, его губы беззвучно шевелились — наверное, он звал на помощь, но в мире призраков звуки имели другую плотность. Парень задел Дмитрия плечом.

Это было похоже на прохождение сквозь ледяной порыв ветра. Холод продрал до костей, вызвав мгновенную тошноту. Дмитрий почувствовал, как частицы его собственной сущности возмущенно всколыхнулись, нарушенные вторжением живого человека. Живые проходили сквозь него, не замечая, оставляя лишь фантомный холод чужого биополя.

Паника сменилась животным, первобытным ужасом. Он мертв. Или умирает прямо сейчас, стоя рядом со своим собственным трупом. Врачи вытащат его, положат на носилки, повезут в Склиф, будут бить током в грудь, ломая ребра, но он останется стоять здесь, в этом тумане, навсегда привязанный к месту своей гибели.

— Нет, — прошептал он. — Я не хочу. Пожалуйста. Мама…

Имя самого близкого человека сорвалось с губ отчаянным выдохом. Если бы он мог плакать, слезы давно залили бы ему глаза. Но слезные железы тоже остались там, внизу, в теле, которое медики только что переложили на пластиковую каталку, накрыли черным пакетом и понесли к машине.

Дмитрий закрыл лицо руками. Ладони прошли сквозь макушку, вызывая головокружение. Ему нужно найти кого-то. Кто объяснит. Кто скажет, куда идти. Чистилище? Лимб? Может ли призрак просто сесть в такси? Усмехнувшись собственному безумию, он опустил руки.

И увидел его.

Метрах в тридцати, прямо над парапетом моста, откуда открывался вид на грязную ленту Москвы-реки, стоял человек.

Он не появился из тумана. Он просто возник, заполнив собой пространство, словно изображение на проявляющейся фотобумаге. Высокий, невероятно худой, облаченный в длинную мантию цвета старого пепла. Ткань не имела швов, она казалась цельнокроеной из самой субстанции этого серого мира. Лица видно не было — голову скрывал глубокий капюшон, внутри которого клубилась такая же непроглядная мгла, как и в небе.

Фигура не двигалась. Она просто смотрела на Дмитрия. По крайней мере, тому казалось, что на него смотрят — ощущение тяжелого, оценивающего взгляда давило на затылок физически ощутимым грузом.

Первым порывом было броситься к нему. Закричать: «Помогите! Вызовите мне скорую! Сделайте что-нибудь!» Но слова застряли в горле. От незнакомца исходила абсолютная, монументальная неправильность. Он не принадлежал этому миру аварии, мигалок и суетящихся врачей. Он вообще не принадлежал мирам, которые можно измерить линейкой.

Дмитрий сделал осторожный шаг навстречу. Незнакомец никак не отреагировал. Тогда Дмитрий побежал. Он бежал неуклюже, высоко подбрасывая колени, боясь снова провалиться сквозь землю. Десять метров. Пять.

Когда между ними оставалось расстояние вытянутой руки, фигура в мантии начала меняться. Серый капюшон плавно повернулся, следуя за движением Дмитрия, а затем начал медленно оседать. Плоть — если это была плоть — стекла вниз, подобно раскаленному воску. Плечи сузились, рост уменьшился. Спустя три секунды на месте величественного стража стоял обычный пожилой мужчина в потертом сером плаще. Типичный московский пенсионер, каких тысячи в метро. Он моргнул, поправил на носу очки в дешевой металлической оправе и совершенно будничным голосом спросил: — Вы крайним стоите?

От неожиданности Дмитрий отшатнулся. Старик смотрел мимо него, чуть левее, явно обращаясь к кому-то в очереди. Очереди не было. Был только мост, разбитые машины и удаляющийся вой сирен.

— Подождите! — выкрикнул Дмитрий, протягивая руку. — Что происходит?! Я… я умер? Почему меня никто не видит?

Старик-оборотень вздохнул. Этот тяжелый, уставший вздох древнего существа заставил туман вокруг них на мгновение уплотниться. Он поднял сухую, покрытую пигментными пятнами руку и указал ею куда-то за спину Дмитрия. — Касса закрылась еще в прошлом квартале, молодой человек. Просьба пройти к терминалу самообслуживания.

Дмитрий проследил за его жестом. Там ничего не было. Только бетонный блок заграждения. — Какой терминал?! Посмотрите на меня! Я прозрачен! Меня сбила машина!

— Все мы кем-то сбиты, философ, — равнодушно бросил старик. Он зевнул, прикрыв рот ладонью, и вдруг начал рассыпаться. Сначала облетел воротник плаща, превратившись в горстку серой пыли, потом осыпались руки, обнажая висящие в воздухе манжеты рубашки. Через секунду на месте пенсионера остался лишь контур из того же пепла, который тут же подхватил ветер и развеял над рекой.

Взрыв бессильной ярости охватил Дмитрия. Он сжал кулаки, чувствуя, как дрожат плечи. Безумие. Массовое, коллективное безумие. Сбой матрицы.

Он снова перевел взгляд туда, где только что стоял старик. И замер.

На влажном бетоне перил светился след. Он не был похож на обычную лужицу химического фосфора. Это была вязь символов, выжженная прямо в реальности. Они парили в миллиметре над поверхностью камня, пульсируя мягким, внутренним светом холодного оттенка — нечто среднее между глубокой морской водой и старым рентгеновским снимком.

Символы напоминали одновременно скандинавские руны и кардиограмму умирающего сердца. Они складывались в короткую фразу, написанную изящной, каллиграфической вязью. Буквы постоянно перетекали одна в другую, сопротивляясь попытке человеческого мозга считать их форму.

Дмитрий подошел вплотную, завороженный этим сиянием. Тепло, исходящее от знаков, было единственным физическим ощущением, доступным ему с момента пробуждения. Он осторожно вытянул руку, ожидая, что пальцы пройдут сквозь свет, как проходили сквозь всё остальное.

Ладонь наткнулась на преграду. Невидимую, но твердую, как закаленное стекло. Световой узор оказался материальным. Более того — он реагировал на прикосновение.

Как только кончики пальцев Дмитрия коснулись границы свечения, символы пришли в движение. Они начали отрываться от бетона, собираясь в единую спираль. Свечение стало интенсивнее, больно резанув по глазам, привыкшим к полумраке. Воздух вокруг ладони сгустился, создавая эффект статического электричества — волоски на руках встали дыбом.

А затем реальность моргнула.

Не было ни яркой вспышки, ни звука. Просто в одну миллисекунду существовал мост, река, запах гари и светящаяся надпись, а в следующую — всё исчезло.

Серый туман схлопнулся внутрь самого себя, превращаясь в идеальную точку абсолютной тьмы. Звук отключили полностью. Исчез гул ветра, плеск воды, далекий городской шум. Наступила тяжелая, бархатная тишина вакуума. Дмитрий перестал чувствовать собственные ноги. Он не падал, не летел, не стоял — понятие гравитации аннулировалось вместе с остальным миром. Осталось только зрение, фиксирующее эту бескрайнюю черноту, и то единственное чувство, которое невозможно ампутировать — собственное «Я».

Светящиеся символы вырвались из-под его ладони и зависли прямо перед лицом. Теперь они не составляли слов. Они вращались вокруг своей оси, распадаясь на отдельные геометрические элементы. Прямая линия. Угол в сорок пять градусов. Замкнутый круг. Перечеркнутый ромб.

Они входили прямо в зрительный нерв, минуя хрусталик. Информация транслировалась напрямую в кору головного мозга, обходя фильтры языка и логики.

[Ты вне потока.]Голос не звучал в ушах. Он формировался непосредственно в центре принятия решений. Сухой, лишенный эмоций системный протокол.

[Физический носитель признан непригодным. Биологическая оболочка утилизирована согласно пункту семь дробь четыре регламента перехода.]

Утилизирована. Слово упало в сознание тяжелым свинцовым шаром. Не умерла. Не погибла. Утилизирована. Как просроченный продукт, как сломанная мебель.

[Присутствие остаточного сознания в зоне первичной материализации создает энтропийный риск. Согласно статье двенадцать, ты подлежишь немедленному изъятию.]

— Куда? — крикнул Дмитрий в пустоту. Его голос вернулся к нему искаженным эхом, разбившись на тысячу шепчущих осколков. — Куда изъятию?!

[В Реквизиторий. Для сортировки.]

Перед словом «Реквизиторий» вспыхнула новая руна — острый, хищный клин, направленный вниз. Она вызывала ассоциацию с мясницким крюком.

— Я не вещь! — взревел Дмитрий. Паника переросла в чистую агрессию. Адреналин, которого не могло быть в бестелесном состоянии, ударил в вены фантомной болью. — Покажи мне свое лицо, трус!

Он бросился вперед, сквозь вращающиеся символы, готовый голыми руками разорвать саму суть этого бюрократического космоса. Он ожидал встретить сопротивление, стену, хоть что-то.

Но прошел сквозь свет беспрепятственно. Руны позади него рассыпались золотистым песком.

Чернота перед ним начала редеть, становясь сначала графитовой, потом сизой. Пространство обретало объем. Дмитрий зажмурился, готовясь к очередной пытке неизвестностью, а когда открыл глаза, понял, что стоит на коленях.

Под ногами был мрамор. Идеально белый, зеркально гладкий, холодный до состояния ожога. Он поднял голову.

Зала не имело конца. Потолок терялся где-то в стратосфере, поддерживаемый колоннами толщиной с секвойю. Стены отсутствовали — вместо них простирался тот же белый камень пола, уходящий в бесконечность. Освещение было равномерным, бестеневым, исходящим отовсюду сразу. Здесь не было верха и низа, только бесконечная плоскость.

И повсюду стояли люди.

Тысячи, десятки тысяч. Старые, молодые, мужчины, женщины, дети разных эпох и народов. Они стояли ровными, идеально прямыми рядами, тянущимися за горизонт. Все смотрели строго перед собой. Их лица были абсолютно одинаковыми — лишенными всяких черт. Гладкие овалы из бледного фарфора, на которых не было ни глаз, ни рта, ни носа.

Они не дышали. Не переминались с ноги на ногу. Лишь иногда по гладкой поверхности чьего-нибудь лица пробегала тонкая трещина, словно пересыхающая земля, чтобы через секунду бесследно затянуться.

Дмитрий вскочил на ноги, оглядываясь. Он узнал некоторых. Вот женщина в платье девятнадцатого века, сжимающая в руке кружевной платок. Вот советский рабочий в промасленной робе. Вот парень в спортивном костюме из девяностых, с массивной золотой цепью на шее. Призраки всех мастей.

— Эй! — Дмитрий подбежал к рабочему, схватил его за плечо. Рука встретила привычное сопротивление — эти тени были плотнее, чем он сам. — Мужик! Очнись! Где мы?

Рабочий медленно, механически повернул к нему свою гладкую голову. Отсутствие черт пугало сильнее любой маски. — Линия двести четырнадцать, сектор «Б», — произнес он монотонным женским голосом, хотя тела принадлежали мужчинам. — Ждем распределения. Прошу сохранять дистанцию в полтора метра. Нарушители отправляются на переплавку.

Он отвернулся, снова вперив пустой взгляд в бесконечность.

Дмитрий отпустил его плечо, чувствуя, как остатки здравомыслия вытекают сквозь пальцы. Переплавка. Распределение. Реквизиторий.

Он отошел назад, пока не уперся спиной в одну из исполинских колонн. Прижавшись к прохладному камню, он сполз обратно на пол, подтянув колени к груди. Впервые за всю жизнь ему захотелось потерять сознание, просто выключиться, как перегоревшая лампочка, чтобы прекратить этот поток невыносимой, античеловеческой жути.

Где-то далеко, в противоположном конце бесконечного зала, воздух задрожал. Пространство пошло мелкой рябью, как вода от брошенного камня. Ряды безликих фигур синхронно, как единый механизм, сделали шаг вперед. Затем еще один.

Прямо из воздуха, рассекая белизну зала, начала проступать огромная арка. Она состояла из того самого пульсирующего света, который Дмитрий видел на мосту, только увеличенного в сотни раз. Арка была сделана из жидкого металла и чистой боли.

Когда формирование завершилось, из центра свечения выступила фигура.

Она не шла. Она выступала, продавливая собою ткань мироздания. Ростом вдвое выше самых высоких колонн, сотканная из переплетающихся черных нитей и серебряной проволоки. Вместо головы — сложный оптический прибор, состоящий из сотен вращающихся линз разного диаметра. Когда линзы фокусировались на ком-то из толпы, раздавался тихий щелчок, похожий на работу фотоаппарата.

Существо подняло правую руку. На месте кисти находилась гигантская канцелярская печать, покрытая засохшими чернилами цвета венозной крови.

Толпа безликих пришла в движение. Ряды ускорились, переходя на размеренный, ритмичный марш. Первые шеренги вошли в арку.

Дмитрий смотрел на это, парализованный ужасом. Он понимал, что следующим пойдет он. Что его аномальность — способность двигаться быстрее остальных, наличие остатков личности — не спасет его, а сделает целью номер один для этих механических богов-бухгалтеров.

Нужно бежать. Но куда? Везде лишь белый мрамор и ряды идущих на убой душ.

Он закрыл глаза, пытаясь вспомнить хоть какую-то молитину. Бабушка водила его в церковь в детстве, но он запомнил только запах ладана и тяжесть деревянного пола. «Отче наш, сущий на небесах…» Слова путались, буквы соскальзывали.

Внезапно периферийное зрение уловило движение.

Совсем близко, слева от колонны, воздух сгущался иначе. Там, где должны были быть другие молчаливые фигуры, образовалась зона пустоты.

Дмитрий медленно повернул голову.

Там, прислонившись к мрамору небрежно, по-человечески сутулясь, стоял человек.

У него было лицо. Резкое, асимметричное, с глубокими складками у рта. Темные волосы спутаны, на левой скуле красовался свежий кровоподтек. Одет он был в обычные черные брюки и кожаную куртку-косуху, неуместную среди этой стерильной вечности. На ногах — тяжелые армейские берцы, оставляющие на белом полу едва заметные царапины.

Человек курил. Самая настоящая сигарета дымилась между его пальцами, источая густой, терпкий запах табака, перебивающий озоновую вонь этого места. Он выпустил кольцо дыма, которое красиво зависло в неподвижном воздухе, прежде чем начать медленно таять.

Гигант с печатями остановился. Сотни линз сфокусировались на курящем мужчине. Раздался усиленный акустикой зала металлический лязг: — ОБЪЕКТ НЕ ИДЕНТИФИЦИРОВАН. СТАТУС: ИНОРОДНОЕ ВКЛЮЧЕНИЕ. ПОДЛЕЖИТ ЭКСТРАКЦИИ.

Человек в косухе лениво приподнял бровь. Он затушил сигарету о белоснежную колонну, проигнорировав шипение испаряющегося мрамора, и усмехнулся, обнажив зубы слишком острые для обычного человека. — Попробуй, калькулятор ходячий, — сказал он низким, насмешливым голосом.

Гигант пришел в движение. Его нога размером с грузовик опустилась на пол, грозя раздавить наглеца.

Незнакомец не стал убегать. Он щелкнул пальцами.

Звук получился сухим и очень тихим. Но от этого хлопка белая бесконечность зала пошла трещинами. Реальность лопнула, как старое стекло. Гигант замер, его оптические линзы посыпались на пол дождем битого хрусталя. Толпа безликих душ замерла, начав осыпаться серым пеплом.

Пространство свернулось в воронку. Дмитрия подхватило незримым потоком и швырнуло в центр черной дыры. Последнее, что он успел увидеть — фигуру в косухе, которая подмигнула ему, сделала последнюю затяжку и шагнула прямо в разъедаемую кислотой пустоту вслед за ним.

Мир перевернулся.

Удар о землю выбил бы дух, будь он у Дмитрия. Он упал на мягкую, пружинящую поверхность. Запахи вернулись первыми: прелая листва, сырость глубокого погреба и слабый аромат озона, оставшийся после визита гиганта.

Здесь не было белого марева. Здесь царила ночь.

Дмитрий сел, ощупывая пространство вокруг. Под пальцами была трава. Настоящая, влажная от ночной росы. Над головой сквозь кроны старых, узловатых деревьев проглядывали две луны — одна большая, голубоватая, вторая маленькая, багровая, похожая на запекшуюся каплю крови.

Рядом раздался тяжелый, надсадный кашель.

Дмитрий обернулся. В трех шагах от него, привалившись спиной к стволу дуба, сидел его спаситель. Кожаной куртки на нем больше не было — она сгорела при переходе, оставив на предплечьях глубокие, странно выглядящие ожоги, похожие на печати. Он тяжело дышал, прижимая руку к левому боку. Между его пальцами сочилось тусклое серебристое свечение — не кровь, а какая-то энергетическая субстанция.

— Экстракция… всегда дерьмово заканчивается, — прохрипел он, переводя дух. Взгляд его темных, живых глаз сфокусировался на лице Дмитрия. Мужчина прищурился, изучая его. — А ты крепкий. Обычно новенькие после встречи с Архивариусом неделю пускают слюни в углу. Тебя выбросило чистым.

— Кто… что это было? — голос Дмитрия сорвался. Он обхватил себя руками, пытаясь согреться, но ночной холод не трогал его. — Где мы? Это рай? Ад?

Мужчина издал булькающий смешок, который перешел в новый приступ кашля. — Рай? — переспросил он, вытирая угол губ. — Парень, тебя списали в утиль. Мы в Межмирье. В Предбаннике. Место, куда скидывают бракованные души, транзитники и таких идиотов, как я, которые умудрились порвать билет в один конец.

— Мой билет… мое тело… — Дмитрий почувствовал, как к горлу подступает ком. — Они сказали, что оно утилизировано.

— Ну, технически так и есть, — пожал плечами незнакомец. — Мясо перестало функционировать. Нейроны погасли. Стандартная процедура. Твое сознание выплюнуло сюда, потому что программа переезда дала сбой. Ты — статистическая погрешность. Мусор на конвейере.

Каждое слово вбивалось в сознание гвоздем. Мусор. Погрешность. Конвейер. Вся человеческая жизнь, любовь матери, университет, планы на отпуск летом — всё это оказалось всего лишь браком на фабрике душ.

— Зачем ты меня вытащил? — тихо спросил Дмитрий. — Там, в зале… ты рисковал ради случайного мертвеца?

Мужчина оттолкнулся от дерева и встал. Движения причиняли ему боль, но он держался ровно. Он подошел ближе, нависая над сидящим Дмитрием. Несмотря на раны, от него исходила волна первобытной, опасной силы.

— Мне нужен проводник, — просто ответил он. Его зрачки в свете голубой луны расширились, занимая почти всю радужку. — Тот, кто умеет ходить сквозь стены. Тот, чья связь с физической материей еще окончательно не оборвалась. Видишь ли, ошибка системы… дает определенные привилегии. Ты можешь касаться вещей обоих миров. А мне нужно попасть обратно. Домой.

— Обратно? — Дмитрий поднял на него взгляд. — Но ведь мое тело…

— Труп — это просто одежда, которую ты оставил в гардеробе, — отрезал мужчина. — Ее сожгли или закопали. Забудь. Вопрос в том, хочешь ли ты остаться здесь навсегда? Бродить промеж теней, слушать байки самоубийц и ждать, пока местная санитарная служба не решит отправить тебя на удобрения? Поверь, Реквизиторий, который ты видел — это цветочки. Дальше начинается настоящее чистилище. Вечная очередь без номера.

Дмитрий молчал, переваривая информацию. Страх никуда не делся, но к нему примешалось другое, новое чувство. Злость. Горячая, иррациональная злость на весь этот порядок вещей. На серого старика, на гиганта с печатью, на законы вселенной.

— Как тебя зовут? — спросил он, поднимаясь на ноги. Трава пружинила под кроссовками.

Мужчина криво улыбнулся, проверяя языком зуб, который едва держался в десне после стычки. — Можешь звать меня Каин. Хотя моя мама называла меня Григорием. Выбор за тобой.

— Григорий… Гриша, — повторил Дмитрий, примеряя имя. Оно не вязалось с инородной сущностью собеседника. — Меня зовут Дмитрий. Куда нам идти?

Каин-Григорий запрокинул голову к двум лунам, втягивая ноздрями воздух ночи. — Туда, — он махнул рукой на восток, где деревья росли особенно густо, образуя непроходимую стену мрака. — След ведет туда. Кровь Архивариуса отлично работает как компас. Главное, не наступай на местных слизней, они умеют высасывать воспоминания. И старайся не думать о доме слишком громко. Здесь мысль имеет вес кирпича.