Корона Тьмы

Глава 1. Пепел на ветру

Запах был первым, что почувствовала Лира, открыв глаза на рассвете. Это был не просто запах хлеба, хотя он, конечно, присутствовал, тяжелый, дрожжевой, выползающий из пекарни старого Бранна густыми, почти осязаемыми волнами. Это был запах жизни — сложный, многогранный аромат просыпающейся деревни, который она вдыхала каждое утро на протяжении всех своих двадцати лет, и который стал для нее таким же привычным, как биение собственного сердца. Пахло свежескошенной травой, которую вчера разложили на просушку у восточного края частокола, и этот аромат, сладковатый и терпкий одновременно, напоминал о приближающемся сенокосе, о длинных, полных труда, но таких предсказуемых летних днях. Пахло дымом очагов, который лениво поднимался в бледно-розовое небо десятками тонких серых столбиков, смешиваясь с утренним туманом, стелющимся над рекой, создавая ту самую дымку, из-за которой деревня и получила свое название — Ивняки. Пахло конским потом и кожей — верный признак того, что отряд королевских сборщиков налогов снова остановился в «Приюте усталого путника», единственной таверне на всю округу, и теперь их лошади, привязанные у коновязи, лениво отмахивались хвостами от первых проснувшихся мух. Но поверх всего этого, пронизывая собой каждый вдох, просачиваясь в каждую пору, стоял запах реки, той самой, что питала их поля и давала им рыбу, запах ила, воды и невысказанной, спокойной вечности, которая, казалось, будет длиться всегда.

Лира потянулась, разминая затекшие за ночь мышцы, и на мгновение замерла, наслаждаясь этим коротким моментом между сном и бодрствованием, когда тело еще помнит мягкость постели, а разум еще не до конца погрузился в водоворот дневных забот. Ей только недавно исполнилось двадцать, но тело уже хорошо знало цену тяжелому труду, знало, что такое мозоли на ладонях, ноющие плечи после долгих часов у наковальни и усталость в ногах после целого дня, проведенного на ногах. Сегодня ей предстояло помогать отцу в кузнице, как она делала это с тех пор, как достаточно подросла, чтобы удержать молот. У старого мерина мельника, огромного серого коня с кроткими глазами и непредсказуемым нравом, треснула подкова, и это было делом первостепенной важности, потому что без мерина мельник не мог возить зерно, а без зерна не было бы муки, а без муки — хлеба. А у дочери старосты, капризной и избалованной Алисы, которая была всего на год младше Лиры, но вела себя так, будто весь мир вращается вокруг нее, сломался засов на сундуке с приданым, и та, разумеется, считала это делом государственной важности, требующим немедленного вмешательства, и уже, наверное, трижды посылала служанку проверить, не проснулся ли кузнец.

Лира вздохнула, отбрасывая одеяло из грубой, колючей шерсти, и спустила босые ноги на холодный дощатый пол. Деревня, которую она знала всю свою жизнь, деревня под названием Ивняки, раскинувшаяся в излучине реки, вдали от больших трактов и шумных городов, была всем ее миром. Миром простым, предсказуемым и надежным, миром, где каждый знал свое место и свои обязанности, где радости были простыми, а горести — общими, где жизнь текла размеренно, как вода в реке, не зная бурных порогов и опасных водоворотов. Она не была счастлива в том смысле, в каком это слово понимают менестрели в своих балладах о прекрасных дамах и отважных рыцарях, но она была довольна. Она знала, что ждет ее завтра, и послезавтра, и через год. Она выйдет замуж за кого-нибудь из деревенских парней, может быть, за того же Пакса, сына кожевника, который всегда смотрел на нее с нескрываемым обожанием, или за Бранна-младшего, который унаследует пекарню отца. У нее будут дети, она будет растить их, учить тому же, чему учили ее, и однажды, состарившись, она будет сидеть на завалинке и смотреть, как ее внуки играют у реки. Эта мысль не пугала ее, а наоборот, успокаивала, придавала жизни смысл и устойчивость, которых так не хватало в рассказах заезжих торговцев о большом мире, полном интриг, войн и опасностей.

Она оделась быстро, не глядя натыкаясь на привычные вещи — простое льняное платье, выцветшее от многократных стирок, но все еще крепкое, кожаный фартук с обожженными краями, грубые башмаки, которые отец сам сшил для нее прошлой осенью. В доме было тихо, только где-то за печкой сверчок заканчивал свою ночную песню, уступая место дневным звукам. Отец, должно быть, уже ушел в кузницу, чтобы развести горн до наступления дневной жары, потому что работать у раскаленного металла в полдень, когда солнце стоит в зените, было сущим мучением. Лира знала его распорядок так же хорошо, как свой собственный, знала, что он встает до первых петухов, завтракает всухомятку и уходит, не прощаясь, чтобы не будить ее. Но она всегда просыпалась от звука закрывающейся двери, от едва слышного скрипа старых петель, и этот звук был для нее чем-то вроде колыбельной, которая говорила: все в порядке, жизнь идет своим чередом.

Выйдя на крыльцо, она на мгновение замерла, подставляя лицо первым лучам солнца. День обещал быть ясным и теплым, одним из тех благословенных дней поздней весны, когда кажется, что весь мир умыт и сияет, когда небо такое голубое, что на него больно смотреть, а воздух напоен ароматами цветущих яблонь и черемухи. Во дворе соседского дома куры уже деловито копошились в пыли, выискивая зерна, а где-то вдалеке мычала корова, требуя, чтобы ее подоили. Эти звуки, эти запахи, эта картина были настолько привычны, настолько въелись в самую суть ее существа, что она воспринимала их не разумом, а чем-то более глубоким, первобытным, тем, что связывает человека с местом, где он родился и вырос, неразрывными узами.

Она направилась к таверне, чтобы перехватить у Мирны, хозяйки, краюху свежего хлеба и кружку разбавленного эля, перед тем как идти к отцу. Это был их ежедневный ритуал, маленькая передышка перед началом работы, момент, когда она могла на несколько минут остановиться, перевести дух и насладиться покоем, прежде чем погрузиться в шум и жар кузницы. Дорога от их дома до таверны занимала не больше пяти минут быстрым шагом, но Лира никогда не торопилась. Она любила этот короткий путь, любила смотреть, как просыпается деревня, как открываются ставни, как перекликаются соседи, как дети, не успев позавтракать, выбегают на улицу, чтобы поиграть до начала дневных работ. Все эти мелочи, из которых состояла ее жизнь, были для нее источником тихой, неосознанной радости, и она впитывала их, как сухая земля впитывает весенний дождь.

Деревня просыпалась, и этот процесс, повторяющийся каждое утро с неизменной регулярностью, был похож на хорошо отлаженный механизм, где каждая шестеренка знает свое место. Открывались ставни, перекликались соседи, где-то звенела цепью собака, которую уже выпустили из будки, и этот звук был знаком каждому жителю Ивняков, потому что пес принадлежал старосте и был известен своим злобным нравом. У колодца две кумушки, жены фермеров, оживленно обсуждали последнюю выходку сына одной из них, который вчера опять залез в соседский сад за яблоками и был пойман на месте преступления. Их голоса, громкие и пронзительные, разносились по всей площади, и Лира невольно улыбнулась, услышав обрывок фразы о том, что «мальчишку надо выпороть, пока он не вырос в разбойника». Этот привычный гомон успокаивал, он был неотъемлемой частью жизни, как воздух, как вода, как сама земля под ногами.

Лира дошла до таверны, массивного двухэтажного здания, стоящего на центральной площади, и остановилась на мгновение, разглядывая его. Таверна была построена еще прадедом нынешнего старосты, из толстых дубовых бревен, которые за прошедшие десятилетия стали почти черными от времени и непогоды. Крыша, крытая почерневшей соломой, слегка просела в середине, но все еще надежно защищала от дождя и снега. Дверь, как всегда, была гостеприимно распахнута, и изнутри тянуло ароматами, от которых у Лиры сразу заурчало в животе. «Приют усталого путника» был местом, где собирались все местные новости, где по вечерам звучала незамысловатая музыка, и где Лира, бывало, помогала Мирне за парой медяков, когда у той было особенно много посетителей. Это было сердце деревни, ее живой, пульсирующий центр, место, где кузнец мог обсудить цены на железо с торговцем, где фермер мог пожаловаться на неурожай, а молодежь — потанцевать под скрипку старого Ганса, единственного музыканта на всю округу.

Внутри было прохладно и полумрачно после яркого утреннего света, и глазам потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть к царящему здесь полумраку. В зале, несмотря на ранний час, уже было несколько посетителей, в основном фермеры, которые пришли в деревню по делам и решили перекусить перед обратной дорогой. Они сидели за грубо сколоченными столами, не торопясь потягивали свой эль и обсуждали виды на урожай, который в этом году обещал быть особенно хорошим благодаря дождливой, но теплой весне. За одним из дальних столов, в самом темном углу, сидели двое сборщиков налогов, мрачные типы в одинаковых серых плащах, и молча жевали свою яичницу, не обращая внимания на остальных посетителей. Лира знала, что они приезжают каждый год в это время, чтобы собрать подати, и что их никто не любит, потому что они всегда забирают слишком много, оставляя крестьянам лишь малую часть их трудов.

Мирна, дородная женщина с добрым лицом, изрезанным морщинами, и руками, привыкшими к любой работе, стояла за стойкой и протирала кружки, время от времени поглядывая на посетителей, чтобы убедиться, что у них всего достаточно. Она была вдовой, муж ее умер много лет назад от лихорадки, оставив ей таверну и двух дочерей, которых она вырастила одна, вложив в них всю свою душу и все свои силы. Несмотря на тяжелую жизнь, она сохранила добрый нрав и открытое сердце, и к ней в таверну приходили не только за элем и едой, но и за добрым словом, за советом, за возможностью излить душу. Она была для деревни кем-то вроде неофициального духовника, и к ее мнению прислушивались все, от простых фермеров до самого старосты.

— Доброе утро, милочка, — прогудела Мирна, заметив Лиру. Ее голос, низкий и раскатистый, был похож на шум далекого водопада. — Отец уже прибегал за своим завтраком, умчался горн раздувать. Говорил, что дел сегодня невпроворот.

— Я так и думала, — улыбнулась Лира, садясь на высокий табурет у стойки. Она любила этот момент, когда могла просто сидеть и болтать с Мирной о всяких пустяках, не думая о работе и обязанностях. — Мне, как обычно, Мирна. Только дай побольше, день предстоит длинный. Алиса опять со своим сундуком прибежит, а у мельника мерин подкову потерял.

Мирна хмыкнула, покачав головой, и скрылась в подсобке, чтобы вернуться с ломтем хлеба, от которого шел пар, и налитой до краев кружкой эля. Хлеб был еще теплым, и масло, которое Мирна щедро намазала сверху, таяло, пропитывая пористую мякоть. Лира с наслаждением впилась зубами в хрустящую корочку, чувствуя, как по телу разливается тепло и покой. Этот простой вкус, тепло печи и свежесть напитка были для нее воплощением всего того, что она любила в этой жизни, всего того, что делало ее существование осмысленным и полным. Она сидела, полузакрыв глаза, и слушала тихое журчание утра, этот негромкий, но такой умиротворяющий звук, который складывался из множества мелких шумов: звона кружек, тихих разговоров, потрескивания дров в камине, дальнего пения птиц за открытой дверью.

Разговоры вокруг текли своим чередом, монотонные и успокаивающие, как шум дождя за окном. Оживление царило лишь за столом у окна, где двое фермеров, Томаш и Мартин, спорили о том, как лучше укрепить берег реки у дальнего поля, чтобы весенний паводок не смыл посевы. Томаш, пожилой мужчина с седыми усами и обветренным лицом, настаивал на том, что нужно сажать ивы, потому что их корни хорошо укрепляют почву, а Мартин, его ровесник, но более горячий и порывистый, доказывал, что ивы не помогут, и нужно строить каменную стену, как делают в городах. Их спор длился уже не первый день, и Лира знала, что он никогда не будет разрешен, потому что оба были слишком упрямы, чтобы признать правоту другого. Она знала каждого из этих людей. Знала их заботы, их шутки, их горести. Они были ее семьей, ее общиной, ее единственным знакомым миром. Мысль о том, что эта жизнь может измениться, казалась абсурдной, немыслимой, невозможной, как мысль о том, что солнце может перестать всходить на востоке.

Внезапный, резкий звук, прорезавший тишину утра, был настолько чужд этому миру, этому укладу, этой размеренной жизни, что Лира не сразу поняла, что это. Это был не кузнечный молот и не топор дровосека, не грохот упавшего дерева и не звон разбитого горшка. Это был не гром, ибо небо было ясным, не камнепад, ибо горы были далеко. Это был звук, который она слышала только в рассказах ветеранов, заходивших в таверну, в их пьяных, но полных ужаса байках, которым она, признаться, не очень-то верила, считая их преувеличениями, порожденными старыми ранами и измученной памятью. Звук, похожий на громкий, отрывистый треск, но многократно усиленный, звук, который пробирал до костей, заставляя волосы на затылке вставать дыбом. Крик. Мгновение спустя раздался второй, за ним третий, и с каждым новым звуком сердце Лиры сжималось все сильнее, а в груди росло чувство неясной, но острой тревоги.

В таверне воцарилась тишина. Все разговоры оборвались, кружки замерли на полпути к губам, вилки повисли в воздухе. Люди обменивались растерянными, испуганными взглядами, не понимая, что происходит, но чувствуя, что случилось что-то страшное, что-то, что навсегда изменит их жизнь. Томаш поднялся со своего места, и его лицо, обычно спокойное и добродушное, было бледным и напряженным.

— Что это за... — начал он, но его прервал новый, еще более леденящий душу звук. Это был крик. Не крик радости или спора, не крик боли или усталости, а пронзительный, полный животного ужаса вопль, который захлебнулся, оборвавшись на самой высокой ноте, как струна, которую слишком сильно натянули. И сразу за ним — топот десятков ног, грохот, звон металла, звуки, которые не оставляли сомнений: в деревню пришла беда.

— Нападение! — взревел кто-то, и это слово, как бич, хлестнуло по нервам, сорвав пелену оцепенения, в которую были погружены все присутствующие. — Рейдеры!

Мгновенно началась паника, та самая паника, которая лишает людей разума, превращая их в обезумевших животных, готовых на все ради спасения. Визг посуды, опрокидываемые лавки, топот и крики, все это слилось в один непрерывный, оглушающий шум. Люди повскакивали со своих мест, беспорядочно заметались по залу, не зная, куда бежать, хватаясь друг за друга, опрокидывая столы и стулья. Кто-то бросился к окну, пытаясь выбить ставни, кто-то кинулся к задней двери, надеясь уйти через кухню, кто-то просто забился в угол и замер, парализованный ужасом. Лира почувствовала, как все ее тело сковал ледяной ужас, как кровь отхлынула от лица, оставив его холодным и онемевшим. Мысли заметались, не в силах оформиться во что-то связное, в голове билась одна-единственная фраза: «Этого не может быть. Этого просто не может быть». Не здесь. Не с ними. Они платили налоги, у них были стены, хоть и невысокие, деревянные, но все же стены. Ивняки были слишком маленькой, слишком незначительной деревней, чтобы стать целью для набега. Кому они нужны? Что у них можно взять? Зерно? Скот? Жалкие гроши, собранные в общий котел? Это не имело смысла, и от этого непонимания страх становился еще сильнее, еще парализующее.

Дверь таверны с грохотом распахнулась, и в проем ввалился человек. Его лицо было залито кровью, струящейся из раны на лбу, глаза выпучены от страха, одежда разорвана. Это был Эрник, кожевник, мирный человек, который в жизни не держал в руках оружия, разве что нож для разрезания кожи. Он ввалился внутрь, спотыкаясь, и, казалось, не понимал, где находится.

— Они прорвались через восточные ворота! — заорал он срывающимся, каким-то не своим голосом. — Их... их нельзя убить! Они... — он запнулся, словно не находя слов, чтобы описать увиденное, словно сам не верил в то, что ему довелось пережить. И в этот момент его настиг огненный шар, сорвавшийся с чьей-то руки снаружи, из мира, который превратился в кошмар. Взрыв. Яркая, ослепительная вспышка, на мгновение осветившая весь зал, а затем — волна жара, от которой перехватило дыхание. Эрника отбросило внутрь, и он рухнул на пол, его одежда горела, а от тела шел отвратительный, сладковатый запах, запах горящей плоти, который навсегда врезался в память Лиры, став первым из многих ужасов этого дня.

Лира закричала. Она не слышала собственного голоса, он утонул в общем вое ужаса, заполнившем таверну, но она чувствовала, как вибрирует горло, как вырывается из груди этот первобытный, животный звук. Люди бросились к задней двери, к окнам, давя друг друга, не разбирая пути. Кто-то упал, и по нему пробежали, не останавливаясь, не пытаясь помочь. Кто-то пытался укрыться за перевернутыми столами, но эти укрытия были смехотворно ненадежны против той силы, что ворвалась в их мир. Паника была всепоглощающей, она захлестывала, как волна, лишала способности рассуждать, оставляя только один инстинкт — инстинкт выживания. Ее тело действовало само по себе, подчиняясь этому древнему, как сам мир, инстинкту. Разум, парализованный ужасом, уступил место чистому автоматизму. Она соскользнула с табурета и, не помня как, оказалась под огромным дубовым столом, стоявшим в самой глубине таверны, в углу, в стороне от окон. Это был стол, за которым по вечерам играли в кости, самый большой и прочный в заведении, сколоченный из толстых дубовых досок, которые потемнели от времени и стали твердыми, как камень. Он был застелен тяжелой, до пола, темно-зеленой скатертью, потемневшей от пролитого эля и времени, и эта скатерть, свисающая до самого пола, создавала под столом убежище, маленький, темный мирок, в котором можно было спрятаться от кошмара, разворачивающегося снаружи.

Лира забилась в самый дальний угол, прижимаясь спиной к холодной, грубо оштукатуренной стене, и натянула на себя край скатерти, надеясь, что это укроет ее от посторонних глаз, что она сможет переждать этот ужас здесь, в этой темноте, как пережидают грозу в погребе. Сердце колотилось в груди с такой силой, что ей казалось, будто оно вот-вот выпрыгнет наружу, и она прижала руку к груди, пытаясь унять этот бешеный стук. Дыхание сбивалось, становилось поверхностным и частым, и ей приходилось прилагать огромные усилия, чтобы не задышать слишком громко, не выдать себя.

Сквозь плотную ткань до нее доносились лишь искаженные звуки, превращаясь в чудовищную какофонию, в которой невозможно было различить ни отдельных слов, ни отдельных голосов. Но она могла видеть. В скатерти, изношенной годами, было несколько небольших дыр, протертых до ниток, и через них, как через окна в ад, перед ней разворачивался кошмар, кошмар, который она никогда не сможет забыть, который будет преследовать ее в ночных кошмарах до конца жизни. Она видела только фрагменты, быстро сменяющие друг друга, как сцены в театре ужасов, как картинки, которые показывают детям, чтобы напугать их. Чьи-то сапоги, забрызганные грязью и кровью, пробегали мимо, и она не могла понять, чьи они — своих или чужих. Мелькнуло перекоченное, искаженное ужасом лицо Мирны, пытавшейся отбиться от человека в темных доспехах сковородой, своим единственным оружием, прежде чем он с легкостью отбросил ее в сторону, словно тряпичную куклу, словно она ничего не весила. Вспышка ослепительно-зеленого света, прорезавшая полумрак, как молния прорезает ночное небо. Обжигающий жар, от которого защипало кожу даже под столом. Крик боли, переходящий в хрип, а затем — тишина, страшная, звенящая тишина, которая хуже любого крика.

Ее мир, ее уютная, безопасная вселенная, рушился на куски прямо у нее на глазах, и она ничего не могла с этим поделать. Она была никем. Просто испуганной девчонкой, без оружия, без магии, без малейшего шанса на спасение. Она не умела сражаться. Все ее навыки, все ее умения были бесполезны здесь. Она умела обращаться с кузнечным молотом, но молот был не оружием, а инструментом. Она умела раздувать горн, но огонь был не ее другом, а лишь частью работы. Она умела успокаивать испуганных лошадей, но лошади не могли защитить ее от магии. Вся эта жизнь, весь этот опыт был сейчас абсолютно бесполезен, как бесполезен деревянный меч в битве против настоящего. Она зажала ладонями рот, чтобы не закричать, чтобы не выдать себя, чтобы не привлечь внимание тех, кто снаружи сеял смерть и разрушение. По щекам, оставляя горячие дорожки, текли слезы, и она не могла их остановить. Тело сотрясала неудержимая дрожь, мелкая, противная, которая не поддавалась контролю. Она молилась. Впервые за многие годы она молилась, неумело, сбивчиво, обращаясь ко всем богам, которых знала, к тем, о которых рассказывали в детстве, к тем, в которых она не верила по-настоящему, но которые сейчас казались единственной надеждой.

Внезапно звуки боя изменились. Они стали громче, ближе, и в них появилось что-то новое, что-то, что заставило воздух в таверне сгуститься, наполниться статическим электричеством, от которого у Лиры зашевелились волосы на руках. К общему шуму добавился новый голос — низкий, раскатистый, произносящий слова на неизвестном языке, слова, которые вибрировали в воздухе, полные силы и мощи. Это была магия. Настоящая боевая магия, о которой она слышала только в легендах, в сказаниях, которые рассказывали долгими зимними вечерами, и в которые она, как и все, не очень-то верила. Магия не была частью ее жизни. В Ивняках не было ни одного мага, ни одного человека, который владел бы хоть крупицей этого дара. Ближайший маг жил в городе, в трех днях пути отсюда, и его услугами пользовались только богачи, которым нужно было исцелить болезнь или предсказать погоду. А это была другая магия, темная, разрушительная, направленная на уничтожение, на причинение боли и смерти.

Источник силы явно находился рядом. Совсем рядом. Лира почувствовала, как волна энергии пронеслась по залу, сбивая с ног тех, кто еще стоял, заставляя стены дрожать, а пол — вибрировать под ее телом. Она замерла, стараясь дышать как можно тише, через раз, мелкими, поверхностными вдохами, которые едва наполняли легкие, но не производили почти никакого шума. Каждый вдох был пыткой, каждый выдох — риском, но она не могла не дышать, хотя иногда ей казалось, что легче было бы умереть, чем продолжать этот кошмар.

Сквозь дыру в скатерти она увидела его. Он вошел в таверну, и его появление, казалось, заставило само пространство сжаться, а время — замедлить свой бег. Высокая фигура, закованная в вороненые доспехи, которые не блестели, а, наоборот, поглощали свет, поверх которых был наброшен темный, с серебряной нитью, плащ, развевающийся за спиной, хотя в зале не было ветра. Лицо было скрыто под капюшоном, но из-под него выбивались пряди абсолютно белых, как снег, волос, белых настолько, что они казались седыми, хотя голос мага звучал молодо и сильно. В руках у него не было меча, вместо этого вокруг его ладоней клубились, потрескивая, сгустки черной, багровой по краям, энергии, той самой энергии, которая, как она поняла, и была источником того давления, что она чувствовала. Он двигался с пугающей, хищной грацией, не суетясь, но и не медля, и каждый его шаг отдавался в полу, как удар похоронного колокола, как шаг самой судьбы, пришедшей забрать должок.

— Прекратить сопротивление! — прорычал он. Голос был холоден, как зимний ветер, как лед, как сама смерть, и не допускал возражений. В нем не было ни капли сомнения, ни капли милосердия, ни капли человечности. — Сдавайтесь, и, возможно, вы сохраните свои жалкие жизни.

Ответом ему был лишь боевой клич. Из глубины зала, откуда-то сбоку, на него бросились двое стражников, те самые, что охраняли днем ворота деревни, простые деревенские парни, обученные лишь держать копье и носить кожаную броню. На их лицах был написан ужас, но они шли вперед, выставив копья, потому что это был их долг, их единственная обязанность, и они не могли отказаться от нее, даже перед лицом неминуемой смерти. Лира узнала в одном из них Пакса, сына кожевника, с которым она выросла. Он был всего на пару лет старше нее, и она помнила, как они детьми бегали по лугам, как он учил ее ловить рыбу, как они ссорились и мирились, как он подарил ей на прошлый праздник урожая деревянный браслет, который она так и не надела, но хранила в шкатулке с другими безделушками. И теперь он бежал навстречу магу, навстречу своей судьбе, и Лира не могла отвести взгляд, не могла закрыть глаза, хотя хотела, хотела больше всего на свете.

Маг-завоеватель даже не повернул головы. Его рука лениво, почти небрежно, взметнулась, как будто он отмахивался от назойливой мухи, а не от человека с копьем. Черный сгусток энергии сорвался с его ладони, как живой, как хищная птица, выпущенная на свободу, и врезался в Пакса. Доспех Пакса, простая кожаная куртка, не выдержал. Его тело вспыхнуло изнутри, объятое черным пламенем, которое не давало света, а лишь поглощало его, как поглощает свет сама тьма. Страшный, короткий крик, полный боли и отчаяния, и он рухнул, обратившись в обугленную массу, в которой уже ничто не напоминало того Пакса, которого она знала. Второй стражник, парализованный увиденным, замешкался, и следующая вспышка магии отшвырнула его к стене, откуда он сполз безжизненной куклой, как сломанная игрушка.