Кот маг тьмы

Глава 1. Девятая жизнь

Быть чёрным котом в городе, где каждый второй уверен, что ты приносишь несчастье, — занятие неблагодарное. Маркиз понял это давно, ещё в первой своей жизни, когда швырнутый вдогонку сапог оставил ему на память характерный шрам над левым глазом. Шрам этот, тонкий белый штрих на фоне угольно-чёрной шерсти, стал его визитной карточкой — первой приметой, по которой его узнавали окрестные собаки, крысы и сердобольные торговки рыбой. С тех пор минуло много зим и много шрамов, а люди не изменились. Они всё так же плевались через левое плечо, завидев его на своём пути, и хватались за амулеты. Маркиз относился к этому философски: люди вообще странные существа, вечно суетятся, шумят и пахнут страхом. С них взятки гладки. Коты не тратят время на суеверия — коты просто живут. Или жили, в его случае.

Та жизнь, девятая по счёту, началась солнечным весенним утром, когда он обнаружил себя крошечным котёнком в коробке у рыбного рынка. С тех пор минуло почти шесть лет — возраст почтенный для уличного зверя, научившегося выживать среди мостовых и подворотен. Шесть лет — это сто сорок кошачьих зим, сто сорок циклов голода и сытости, драк и передышек, зимних ночёвок в подвалах и летней дрёмы на нагретых солнцем крышах. Маркиз знал город как свои усы — а усы у него были роскошные, длинные, белые на фоне чёрной морды, словно два серебряных пера, трепещущие при малейшем движении воздуха. Он знал, в каком переулке булочник выставляет на заднее крыльцо вчерашние пирожки — тёплые ещё, с начинкой из ливера, мягкие и податливые под когтями. Знал, у какой лавки мясника можно стащить обрезки, пока толстяк-хозяин чешет спину о дверной косяк, издавая блаженное похрюкивание. Знал крысиные тропы, проложенные в толще стен старых домов, знал собачьи территории, помеченные едким запахом мочи и злобы, знал человеческие привычки — бессмысленные, трогательные, порой опасные. Знал даже, как пахнут деньги — специфический запах металла и сотен немытых рук, — хотя никогда не понимал, зачем людям эти блестящие кругляши. С ними не поиграть как следует, не съесть, не спрятать про запас. Бесполезная вещь, а трясутся над ней, будто над миской сметаны. Маркиз не раз наблюдал, как взрослые мужчины готовы были перегрызть друг другу глотки из-за горсти медяков, и каждый раз это зрелище вызывало у него чувство, близкое к презрению пополам с недоумением. За еду — понятно. За территорию — справедливо. За тёплое место у печи — святое. Но за кружочки металла?

Тот роковой день ничем не отличался от прочих. Солнце поднялось над черепичными крышами, высушило ночную росу на булыжниках, разогнало туман над рекой. Город просыпался постепенно: сначала загрохотали ставни лавок, потом заскрипели телеги молочников, потом потянуло дымом из пекарских труб, а следом и первые крики разносчиков прорезали утреннюю тишину. Маркиз провёл ранние часы, лениво развалившись на тёплых досках пристани, и наблюдал, как чайки с криками делят рыбьи потроха, выброшенные рыбаками после ночного улова. Чайки — существа шумные, наглые и на редкость бестолковые. Они орали так, будто каждая из них была по меньшей мере орлом, но стоило Маркизу лениво шевельнуть хвостом, как вся стая шарахалась в стороны, теряя перья. Он не охотился на чаек — слишком много шума, слишком мало мяса, — но иногда пугал их просто ради забавы, чтобы не забывали, кто здесь настоящий хозяин причала.

Потом он перекусил всё теми же потрохами, утащив приличный кусок прямо из-под клюва зазевавшейся птицы. Птица возмущённо заверещала, захлопала крыльями, но Маркиз уже удалился с добычей в зубах, не оборачиваясь. Таков закон пристани: кто схватил, тот и съел. День обещал быть спокойным и сытым. Планов на него Маркиз не строил — он вообще не строил планов дальше ближайшего обеда, полагая это ещё одной бессмысленной человеческой привычкой. Люди вечно планируют то, что никогда не случится, и тревожатся о том, что ещё не произошло. Коты мудрее: они имеют дело с настоящим моментом. Есть еда — ешь. Есть опасность — беги или дерись. Есть солнце — спи на солнце. Всё остальное — суета.

Ближе к полудню он направился в Верхний город, где жили люди побогаче. Там иногда перепадали лакомые кусочки с кухонь — повара в богатых домах были небрежны и щедры, выбрасывая объедки, которых хватило бы на прокорм целой кошачьей колонии, — а в тенистых садах можно было всласть подремать на мягкой траве, не опасаясь, что тебя пнёт сапогом стражник или облает бродячий пёс. Путь лежал через Рыночную площадь — сердце города, вечно бурлящее, крикливое и многолюдное. Маркиз не любил это место всей душой, но миновать его было нельзя, не делая огромного крюка через Кожевенный квартал, где воняло так, что даже крысы обходили его стороной. А у Маркиза было чувствительное обоняние — за шесть жизней он так и не привык к запаху дубильных чанов и гниющей плоти. Лучше уж потерпеть толкотню рынка, чем пробираться через эту клоаку.

Он ловко скользил между ног прохожих, прижимая уши и уворачиваясь от корзин, подолов и тяжёлых башмаков. Тело его, худощавое, но жилистое, двигалось с отточенной грацией хищника, привыкшего к тесноте и опасности. Каждое движение было выверенным — Маркиз не бежал, а тёк, словно тёмная вода, находя путь в самых узких промежутках. Пахло пряностями, потом, сеном и жареным мясом. Торговцы надрывали глотки, расхваливая товар. Нищие тянули грязные ладони. Где-то бренчала лютня бродячего менестреля, который фальшивил так отчаянно, что даже у Маркиза начинало сводить челюсти. Обычная рыночная какофония, привычная, как стук собственного сердца. Иногда ему казалось, что эта площадь существовала всегда и будет существовать вечно, перемалывая поколения людей в труху, а сама оставаясь неизменной. Он видел здесь одни и те же лица десятилетиями — может, это были потомки прежних торговцев, но для кота все люди немного на одно лицо. Различить их можно только по запаху, по голосу, по походке.

Старуху с тележкой он заметил слишком поздно.

Она появилась из-за угла внезапно, толкая перед собой скрипучую деревянную повозку, доверху набитую пучками сушёных трав. От неё разило полынью, шалфеем и чем-то приторно-сладким, от чего у Маркиза тут же засвербило в носу. Он уже встречал эту старуху раньше — местная травница, не то знахарка, не то ведьма, промышлявшая продажей приворотных зелий и средств от бородавок. Местные жители её уважали и побаивались. Коты — не уважали и не боялись, просто обходили стороной, потому что от неё всегда пахло так, будто она выкупалась в настойке из ста разных растений, каждое из которых боролось за первенство в этой ольфакторной какофонии.

Маркиз чихнул, на мгновение потерял бдительность — и этого мгновения хватило. Тяжёлое колесо с железным ободом наехало на хвост. Сначала он почувствовал давление — тупое, неумолимое, как надвигающаяся гроза. А потом пришла боль. Она была чудовищной, мгновенной и всепоглощающей, она хлынула по нервам, как кипяток, заливая сознание белым огнём. Маркиз взвыл — отчаянно, дико, по-звериному, — рванулся, пытаясь выдернуть хвост из-под колеса, но поздно. Телега дёрнулась, старуха испуганно охнула, натягивая поводья ослика, запряжённого в повозку, однако колесо уже перекатилось дальше, зацепив бок и отшвырнув кота на камни мостовой. Удар вышиб дух. Хрустнули рёбра — он услышал этот звук изнутри, глухой и страшный, как треск ломающейся ветки. Перед глазами всё поплыло, мир превратился в мешанину цветов и звуков — красное, серое, крики, топот, звон разбитого кувшина, который кто-то уронил от неожиданности.

Кто-то вскрикнул. Какая-то женщина заголосила, призывая стражу. Старуха причитала, оправдываясь, что не заметила животину, что кот сам бросился под колёса, что она ни в чём не виновата. Маркиз попытался встать — уличный инстинкт требовал немедленно убраться подальше, забиться в щель, зализать раны, — но тело не слушалось. Лапы были чужими, непослушными. В боку пульсировала такая боль, что даже дыхание казалось пыткой. Каждый вдох отдавался внутри острой вспышкой, и с каждым выдохом на губах пузырилось что-то тёплое и солёное. Кровь. Он чувствовал, как она растекается по булыжникам, пропитывая его шерсть, делая её липкой и тяжёлой. Он лежал на камнях, глядя в яркое равнодушное небо, и чувствовал, как жизнь по капле уходит из него вместе с теплом и кровью. Небо было прекрасным в этот день — глубокое, синее, с пушистыми белыми облаками, похожими на куски ваты. Где-то высоко кружила птица — возможно, та самая чайка с пристани, прилетевшая поглазеть на его гибель.

«Вот, значит, как это бывает», — подумал он без особого страха или сожаления. В конце концов, умирать коту не впервой. Он помнил предыдущие смерти смутно, урывками, как далёкие сны. Падение с крыши, когда карниз подвёл и он летел три этажа, беспомощно растопырив лапы. Собачьи клыки, сомкнувшиеся на горле в тёмном переулке, откуда он не успел убежать. Болезнь в мокрую осень, когда лёгкие наполнились жидкостью и каждый вдох давался с булькающим хрипом. Голодная зима, когда он медленно угасал в сугробе, свернувшись клубком и уже не чувствуя холода. Теперь ещё и колесо телеги. Не самая героическая смерть, но и не самая позорная. Бывало и хуже. По крайней мере, он не достался собакам и не умер от болезни — ушёл быстро, внезапно, даже не успев толком испугаться.

Только... что-то шло не так. Маркиз понял это не сразу — боль притупляла чувства, делала мысли вязкими и медленными, — но постепенно осознание странности пробилось сквозь пелену страдания. Что-то было неправильно. Он ждал знакомого ощущения — мягкого толчка, растворения, перехода в новое крошечное тельце где-нибудь в тёплом подвале или на сеновале. Ждал, что сознание погаснет и вспыхнет вновь в новорождённом котёнке с теми же воспоминаниями, той же сущностью. Ждал начала новой, первой жизни — следующего цикла, положенного каждому уважающему себя кошачьему. Потому что девять — это священное число. Девять жизней даётся каждому коту от рождения, так было всегда и так будет во веки веков. Таков порядок вещей, установленный кем-то свыше, кем-то, кто понимает толк в котах и их нуждах. И все свои девять он уже честно прожил — значит, пора начинать заново. Перерождение. Новый цикл. Опять девять жизней, опять коробка у рынка, опять долгий путь от беспомощного котёнка до матёрого уличного воина. Так всегда было.

Но ничего не происходило.

Вместо этого мир вокруг начал выцветать. Звуки рыночной площади стали далёкими и глухими, словно доносились через толстый слой ваты, которой набивают дешёвые подушки. Краски поблёкли, небо из ярко-голубого сделалось серым, а лица склонившихся над ним людей расплылись, потеряв черты. Сначала исчезли морщины и родинки, потом глаза, потом рты, и вот уже над Маркизом склонялись безликие манекены, шевелящие белёсыми пятнами на месте губ. Предметы утратили чёткость, будто он смотрел на них сквозь мутную воду, в которой развели слишком много мыла. Контуры телеги поплыли, размазались, превратились в белёсые росчерки, а затем и вовсе растворились. Воздух стал густым и вязким, с привкусом пыли и чего-то древнего, забытого. Не смерти — нет, запах смерти он знал отлично, этот сладковатый, тошнотворный дух разложения, который невозможно спутать ни с чем. Это было что-то другое. Что-то среднее между сном и явью, между жизнью и небытием. Что-то гораздо более странное и чуждое, чем сама смерть.

А потом пришла тишина. Абсолютная, совершенная тишина, какой не бывает в мире живых. Ни дыхания ветра, ни отдалённых голосов, ни шороха собственной шерсти — а Маркиз, надо сказать, привык слышать свою шерсть, особенно когда она вставала дыбом или когда он вылизывался после дождя. Здесь не было ничего. Ни скрипа половиц, ни тиканья часов, ни жужжания мухи. Даже звука собственного сердцебиения — а ведь сердце у него колотилось как бешеное ещё минуту назад. Теперь — ничего. Только пустота. Только безмолвие, плотное, как вода на глубине, давящее на уши, заставляющее сомневаться в собственном существовании.

Маркиз открыл глаза — хотя не помнил, чтобы закрывал их, и не был уверен, что у него сейчас вообще есть глаза, — и увидел Серую Пустошь.

Она простиралась во все стороны, бесконечная и однообразная. Ни земли, ни неба — только серость, только зыбкое марево, напоминающее туман, но без влажности, без движения, без температуры. Не холодно и не тепло. Вообще никак. Это было особенно неприятно — отсутствие температуры. Маркиз привык чувствовать мир кожей, шерстью, усами, привык различать малейшие сквозняки, тепловые потоки от печей, прохладу подвальных камней. Здесь же он словно парил в пустоте, лишённой каких-либо физических свойств. Серый туман под лапами клубился, но не расступался. Он был похож на дым от сырых дров — густой, тяжёлый, почти осязаемый, — но при этом не имел ни запаха, ни вкуса. Пахло — ничем. Звучало — ничто. Даже собственное дыхание не издавало звука, хотя Маркиз чувствовал, как его грудная клетка поднимается и опускается в привычном ритме.

Ему уже доводилось бывать в подобном месте. Смутные воспоминания о прошлых переходах всколыхнулись где-то глубоко в памяти, как рыбки в тёмном пруду. Да, точно. Каждый раз после смерти он ненадолго попадал сюда, в это чистилище, где не было ни времени, ни пространства. Но прежде его почти сразу уносило дальше, в новую жизнь, и серая муть была лишь кратким мигом — даже не мигом, а вспышкой, полузабытым сном, который тает сразу после пробуждения. Сейчас же всё замерло. И это больше всего пугало. Неизвестность всегда хуже самой страшной правды. Если бы Маркизу сказали, что он отправляется в ад, он бы хоть знал, чего ожидать. Но это зависание в сером ничто...

— Девятая жизнь, Маркиз, — произнёс голос.

Кот резко обернулся. Инстинктивно выгнул спину и зашипел — глубоко, утробно, как шипят только коты, застигнутые врасплох, — хотя шерсть на загривке встала дыбом скорее по привычке, чем от реальной угрозы. В этой серой пустоте всё было ненастоящим, включая страх, но старые рефлексы никуда не делись. Звук собственного шипения прозвучал глухо, словно сквозь подушку, и тут же угас, поглощённый вездесущей тишиной. Эха не было — голос просто умирал в пространстве, как умирает искра, упавшая в воду.

Перед ним стояло нечто.

С первого взгляда оно напоминало человека — высокую фигуру в длинном сером балахоне с глубоким капюшоном. Одеяние доходило до самого пола, если здесь вообще был пол, и струилось складками, которые двигались, хотя ветра не было и в помине. Ткань казалась жидкой, текучей, словно была сделана из того же серого тумана, что и всё окружающее пространство. Присмотревшись, Маркиз понял, что под балахоном нет тела. Вернее, есть, но какое-то условное, сотканное из сгустков того же тумана, намекающее на плечи, руки, торс, но не имеющее чётких очертаний. Фигура то обретала плотность, то становилась почти прозрачной, просвечивая насквозь бледным светом неизвестного происхождения. Лицо скрывала тень — глубокая, неестественная тень, которая не рассеивалась, сколько бы Маркиз ни вглядывался. Даже его кошачье зрение, способное различать мышь в полной темноте, не могло пробиться сквозь эту завесу. Только глаза светились — холодным, бесстрастным светом, не белым и не жёлтым, а каким-то потусторонним. Звёздным, что ли. Так, наверное, выглядели бы звёзды, если бы какая-то безумная сила решила вставить их в глазницы.

— Что, простите? — переспросил Маркиз, медленно опуская шерсть. Он чувствовал себя неловко — всё-таки шипеть на незнакомое существо, которое, возможно, определяет его посмертную судьбу, было не лучшей идеей. Голос его звучал в этой пустоте глухо, без эха, словно слова падали в вату и там умирали, похороненные заживо. Даже собственный голос казался чужим — каким-то сдавленным, лишённым привычных кошачьих интонаций.

— Девятая жизнь. Ты только что израсходовал девятую жизнь текущего цикла, — терпеливо пояснила фигура. Голос был лишён интонаций, бесполый, идеально ровный. Так, наверное, говорили бы механизмы, если бы умели говорить. Или очень старые, очень усталые библиотекари, которым надоело объяснять посетителям, где лежит нужная книга. Каждое слово было выверено, лишено эмоций, словно фигура читала по бумажке текст, заученный тысячелетия назад. — Согласно записям Небесной канцелярии, это была твоя последняя. Лимит исчерпан.

— Значит, должен быть новый цикл, — уверенно сказал Маркиз и сел, обернув хвост вокруг лап. Это был его привычный жест — так он делал всегда, когда требовалось собраться с мыслями. Хвост, надо сказать, был в полном порядке, что несказанно его удивило. Последнее, что он помнил из физических ощущений, — дикая боль в раздробленном позвоночнике и отдавленном хвосте. Теперь же хвост был цел, гибок и послушен, как и прежде. В Серой Пустоши тело слушалось его идеально — никакой боли в боку, никакой слабости. Словно и не умирал вовсе. Это радовало, но одновременно и настораживало. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. — Новый котёнок, новая первая жизнь. Так всегда было. Я уже проходил через это, знаете ли. Восемь раз.

— Так всегда было, — согласилась фигура, и в её голосе прорезалось что-то похожее на сожаление. Или усталость. Или раздражение — трудно было сказать наверняка, когда имеешь дело с бесплотным существом. — Однако в твоём случае возникли обстоятельства.

— Какие ещё обстоятельства? — Маркиз навострил уши и слегка наклонил голову. Этот жест он подсмотрел у людей и находил его весьма эффективным, когда требовалось изобразить непонимание. Уши у него были крупные, подвижные, с небольшими кисточками на кончиках — единственное, что выдавало в нём дальнего родственника какой-то лесной породы.

— Бюрократические, — фигура извлекла откуда-то из складок балахона длинный свиток. Движение было неуловимым — только что рукава пустовали, и вот уже в бесплотных пальцах зажат пожелтевший пергамент, перевязанный чёрной лентой с сургучной печатью. Фигура развернула свиток, и тот повис в воздухе, не падая, словно удерживаемый невидимыми руками. Текст на свитке светился бледным золотом, буквы были незнакомыми — какие-то завитушки, петли, острые углы, напоминающие то ли клинопись, то ли нотные знаки, — но смысл Маркиз понимал без чтения. Просто смотрел на них и знал, что там написано. Неприятное ощущение. Будто кто-то чужой думает твои мысли, вкладывает их в твою голову, минуя обычные каналы восприятия. Он тряхнул головой, пытаясь избавиться от наваждения, но текст продолжал вливаться в сознание, как вода в треснувший кувшин. — Видишь ли, когда распределяют судьбы, иногда происходят накладки. Ошибки. Тысячелетия работы без выходных, знаешь ли, утомляют даже бессмертных. Мы не спим, не едим, не отдыхаем — только пишем, подшиваем, заверяем, отправляем. За миллиарды лет можно и переутомиться. Короче говоря, твой новый цикл по ошибке записали на другого кота. Чёрного. С похожим именем. Марсель.

Маркиз моргнул. И ещё раз моргнул. Мысль, которую до него пытались донести, была настолько абсурдной, что он даже не сразу нашёлся с ответом.

— Марсель? — переспросил он наконец. — Серьёзно? И где этот ваш Марсель?

— В настоящий момент проживает вторую жизнь в богатом особняке на побережье, — фигура сверилась со свитком, водя по нему длинным туманным пальцем. Кончик пальца оставлял на пергаменте зеленоватый след, который тут же гас. — Ест форель со сливками, спит на шёлковых подушках и носит ошейник с бриллиантами. Первую жизнь прожил в том же особняке, скончался от старости в возрасте двадцати одного года, переродился там же. Сейчас ему два года, он полностью доволен существованием и понятия не имеет, что проживает чужую судьбу.

— Ошейник, — презрительно фыркнул Маркиз, и в этом фырканье была вся желчь, накопившаяся за шесть лет уличной жизни. — Скажите ещё «работает мышеловом за еду». Позор, а не кот. Позорище. Да я бы скорее удавился собственным хвостом, чем позволил нацепить на себя эту удавку.

— Не нам судить, — фигура пожала плечами, причём вышло это так, будто под балахоном плеч не было вовсе — просто складки ткани колыхнулись и замерли в новом положении. — Суть в том, что его судьба — твоя судьба. Девять жизней в роскоши и довольстве. Тепло, сытость, ласковые руки, лучшие кусочки с хозяйского стола. А ты...

— А я что?

— А ты, выходит, лишний. Ошибка в расчётах. Девять жизней прожиты, новый цикл не предусмотрен. Формально, — голос фигуры понизился до доверительного шёпота, и в этой абсолютной тишине шёпот прозвучал как гром, — ты не должен существовать. Твоя душа — это бухгалтерская погрешность. Канцелярский брак. Опечатка в ведомости.

Тишина Серой Пустоши вдруг стала невыносимо громкой. Маркиз сидел неподвижно, осмысливая услышанное. Он не должен существовать. Его не должно быть. Ошибка в расчётах. Лишний. Слова звучали отвратительно, каждое из них было как маленькая ледяная игла, вонзающаяся куда-то в самую суть его существа. За шесть жизней уличного кота он привык быть лишним для людей, собак, рыночной стражи и даже некоторых крыс. Он привык к пинкам, к брошенным вслед камням, к проклятиям и суеверному страху. Но быть лишним для самой вселенной? Это было что-то новенькое. Это была такая степень ненужности, о которой он даже не подозревал. Он, Маркиз, закалённый в битвах и невзгодах, прошедший огонь, воду и медные трубы (в прямом смысле — однажды он едва не сварился в котле с бельём, куда забрался погреться), оказался всего лишь помаркой в гроссбухе какого-то бессмертного писаря. Бюрократической ошибкой. От этой мысли хотелось то ли рассмеяться, то ли завыть.

— И что теперь? — спросил он наконец, когда пауза затянулась до неприличия. Голос его прозвучал на удивление спокойно, хотя внутри всё кипело. — Растворюсь в этой вашей Пустоши? Отправлюсь в небытие? Исчезну без следа, как не жил вовсе? Превращусь в серый туман и буду вечно болтаться здесь, как забытый носок в проруби?

Вообще-то он ожидал, что испугается при этих словах. Но страха не было — только глухое раздражение пополам с обидой. Подумать только: какой-то напомаженный Марсель жрёт форель со сливками и носит бриллиантовый ошейник, проживая его, Маркиза, законные жизни! А он, честный уличный кот, прошедший все круги кошачьего ада, должен исчезнуть из-за канцелярской ошибки? Где справедливость? Где, спрашивается, мировой порядок? Неужели там, наверху, всё устроено так же бездарно, как в городской управе, где он однажды наблюдал, как три чиновника в течение часа спорили, кто должен заполнить бланк на отлов бродячих собак, а в итоге просто разошлись, ничего не сделав? Если так, то вселенная катится в бездну, и это уже не исправить.

Фигура, однако, не торопилась подтверждать его худшие опасения. Вместо этого она сделала странное движение — нечто среднее между пожатием плеч и переминанием с ноги на ногу, хотя ног у неё, строго говоря, не было.

— Вообще-то, — произнесла она, сворачивая свиток и убирая его обратно в складки балахона, — я уполномочена сделать тебе предложение.

Маркиз насторожил уши и подался вперёд, хищно припав к земле. Глаза его, янтарно-жёлтые с вертикальными зрачками, сузились до тонких щёлок.

— Какое ещё предложение? Если это предложение раствориться особенно красиво и торжественно, то спасибо, не надо. Я лучше тихо и буднично.

— Видишь ли, — фигура начала прохаживаться перед ним, и в её движениях не было ни звука шагов, ни колебания воздуха. Она плыла, а не шла, и это было жутковато. — У нас тут, в Небесной канцелярии, вечная нехватка кадров. Смертные мрут, души прибывают, бумаг всё больше, а работать некому. Бессмертные бюрократы выгорают пачками, некоторые даже увольняются в нирвану. Текучка, одним словом. Ты даже не представляешь, сколько нужно оформить документов на одну душу. Свидетельство о рождении, свидетельство о смерти, справка о прожитых жизнях, ведомость грехов и добродетелей, кармическая декларация, сертификат о прохождении чистилища... Это не считая приложений и дополнительных бланков. Мы тонем в бумагах, Маркиз. Буквально тонем. У нас архивы трещат по швам, курьеры падают от истощения, а писцы теряют зрение к третьему тысячелетию стажа. А тут ты — душа с шестьюдесятью годами жизненного опыта, с превосходными навыками выживания, с отличными рекомендациями от местного отделения Покровителей бездомных животных. Ты посмотри на себя: девять жизней, и ни одного нарушения! Ни одного расторгнутого контракта с реальностью. Безупречная карма уличного кота. Лишняя душа, не предусмотренная планом. Мы могли бы её аннулировать... — она сделала паузу, и Маркиз снова напрягся, ожидая самого худшего, — но можем и использовать.

— Использовать? Для чего? — Маркиз прищурился ещё сильнее. От этой фигуры за версту разило бюрократией, а с бюрократией у него были свои счёты. Однажды он целую зиму прожил в подвале городской управы и насмотрелся на этот бумажный ад достаточно, чтобы усвоить главное: если чиновник предлагает тебе «использовать» тебя, жди подвоха.