Ледяной Век. Хроники Двух Миров

Глава 1. Свет во тьме

Шум мегаполиса не исчезал никогда. Он лишь менял тональность, подстраиваясь под время суток. Днем это был глухой, давящий на барабанные перепонки гул бетонного океана, прорезаемый визгом тормозов и сиренами скорых. Ночью к нему добавлялся пульсирующий бас из подпольных клубов в подвалах бывших доходных домов и нервный вой ветра, застрявшего между стеклянными небоскребами-бритвами. Шедоу жил внутри этого шума так долго, что перестал его замечать, превратив фоновый стресс в часть собственной физиологии.

Его звали Максимом, но имя давно стерлось из памяти даже старых друзей. В двадцать восемь лет он стал Шедоу — бледной, сутулой тенью самого себя, запертой в клетке из стекла и бетона на сороковом этаже архитектурного бюро. Его жизнь состояла из дедлайнов, остывшего кофе в бумажном стаканчике, синего свечения монитора, выжигающего сетчатку, и бесконечных правок заказчика, который сам не знал, чего хочет. Сон превратился в короткий обморок, еда — в топливо, а выходные — в попытку проспать двое суток подряд, чтобы в понедельник снова провалиться в ту же серую воронку.

В эту субботу будильник прозвенел не для того, чтобы разбудить. Он просто напомнил о существовании времени. Шедоу сел на скомканные простыни, посмотрел в окно, где соседняя высотка закрывала собой половину неба, и понял, что если проведет еще один день в этих стенах, то сойдет с ума или превратится в пыль, которую уборщица сметет вместе с крошками от доставки пиццы.

Решение пришло внезапно, пугающе ясное, как озарение перед прыжком с крыши. Он не поехал в торговый центр и не открыл ноутбук. Он достал с антресолей старый туристический рюкзак, сунул туда бутылку воды, пару протеиновых батончиков, которые покупал для спортзала, но ни разу там не съел, надел единственные целые кроссовки и вышел из квартиры.

Спустившись на лифте в подземный паркинг, пахнущий сыростью и резиной, он арендовал каршеринг — потрепанный седан неопределенного цвета. Навигатор услужливо предложил маршрут до ближайшего загородного парка. Шедоу вбил координаты случайной лесной чащи в ста километрах от города, место, куда туристы добирались редко, предпочитая оборудованные зоны с мангалами и биотуалетами.

Дорога вытягивала из него городскую усталость. Первые тридцать километров он все еще слышал рев моторов и представлял недовольное лицо арт-директора. На пятидесятом километре пейзаж начал меняться. Бетон сменился полями пожухлой осенней травы, а рекламные щиты — редкими покосившимися столбами электропередач. К девяностому километру асфальт закончился, уступив место плотно укатанной грунтовке.

Лес встретил его запахом прелой листвы, хвои и влажной земли — ароматом настолько густым и настоящим, что у городского жителя закружилась голова. Воздух здесь имел плотность. Им можно было дышать, а не фильтровать его легкими, как отравленный смог.

Шедоу бросил машину прямо на обочине, включив аварийки скорее по привычке, чем из страха, что кто-то ее эвакуирует. Здесь не было камер. Не было пешеходов. Не было никого. Тишина ударила по ушам сильнее любого грохота стройки. Она была живой: она шуршала ветром в кронах вековых сосен, скрипела старым стволом где-то в глубине и перекликалась далеким стуком дятла.

Он шел без тропы. Под ногами пружинил толстый ковер из опавшей хвои и мха. Солнечные лучи пробивались сквозь плотную зелень золотыми копьями, в которых танцевали мириады пылинок. Впервые за пять лет плечи Шедоу опустились ниже уровня ушей. Мышцы шеи, сведенные судорогой вечного напряжения у компьютера, начали медленно расслабляться. Он дышал глубоко, жадно, словно пытался надышаться этим воздухом впрок, забрать его с собой обратно в душную квартиру.

Часы на запястье показывали три часа дня, когда эйфория начала спадать. Городской житель плохо чувствует пространство. Шедоу оглянулся и с легким холодком осознал, что совершенно не понимает, в какой стороне оставил машину. Солнце висело высоко, не давая подсказки, а деревья казались абсолютно одинаковыми. Паника кольнула грудь ледяной иглой, но быстро отступила. Ему было почти все равно. Заблудиться здесь казалось более честным исходом, чем вернуться в офис.

Он пошел дальше, ведомый странным инстинктом. Лес становился темнее и старше. Сосны-великаны сменились корявыми дубами и вязами, чьи корни выпирали из черной, жирной почвы, похожие на скрюченные пальцы мертвецов. Воздух похолодал градусов на пять, хотя ветра не было. Птицы смолкли. Даже вечно жужжащие насекомые исчезли. Наступила та самая абсолютная, звенящая тишина, которая бывает только в самых древних, нетронутых уголках природы.

Именно тогда он увидел свет.

Между двумя массивными стволами дуба, там, где земля круто уходила вниз оврагом, воздух дрожал. Сначала Шедоу принял это за марево от жары, но октябрьский лес не мог давать такого эффекта. Дрожь становилась интенсивнее. Пространство искажалось, как линза в воде. А затем проявился цвет. Это не был обычный свет фонаря или солнца. Это было жидкое стекло, переливающееся всеми оттенками спектра сразу — от глубокого фиолетового до болезненно-зеленого и рубиново-красного. Портал напоминал идеально круглую дыру в реальности, края которой были оплавлены, словно ткань мироздания прижгли зажигалкой.

Рациональная часть мозга Шедоу, привыкшая сводить дебет с кредитом и объяснять любые аномалии законами физики, тут же выдала диагноз: тепловой удар, гипоксия, начало острого психоза. Галлюцинация. Нужно сесть, выпить воды и подождать, пока нейролептики собственного организма сделают свое дело.

Но другая часть — древняя, животная, та самая, что заставляла первобытных людей совать голову в пещеру, откуда пахло дымом, — кричала иное. Иди.

Любопытство оказалось сильнее страха. Оно всегда побеждало страх смерти, потому что смерть — это конец, пустота, отсутствие ощущений. А любопытство обещало знание. Новое чувство. То, ради чего люди прыгают с парашютами, лезут в кратеры вулканов и пишут отчаянные сообщения бывшим.

Шедоу сделал шаг вперед. Земля под ногой была твердой и реальной. Мох, кора дерева, шершавая поверхность камня — все имело четкую текстуру. Он протянул руку. Пальцы прошли через границу портала легко, без сопротивления, но ощущение было омерзительным. Словно он окунул кисть в густой кисель из статического электричества и замерзшего металла. Кожа мгновенно потеряла чувствительность, а по предплечью вверх рванули тонкие нити холода.

— Черт, — выдохнул Шедоу, но звук поглотился пространством. Звуковая волна завязла в радужной пленке, как муха в янтаре.

Он наклонился ближе, пытаясь заглянуть внутрь. Там не было комнаты, леса или космоса. Там была концепция. Хаос чистых геометрических форм, вращающихся с невозможной скоростью, фракталы, растущие друг из друга, и этот самый переливающийся свет, который невозможно было созерцать долго — мозг отказывался обрабатывать визуальную информацию, выдавая ошибку «файл поврежден».

Словно завороженный движением змеи кролик, Шедоу перенес вес тела на ногу, стоящую уже за границей реального мира.

Реальность схлопнулась беззвучно. Не было вспышки, удара или падения. Просто давление воздуха исчезло. Гравитация отпустила. Он почувствовал себя перышком в невесомости, которое вдруг резко дернули за невидимую нить. Мир перевернулся трижды, зрение затопило слепящее белое ничто, а потом затылок встретился с чем-то твердым, угловатым и очень недружелюбным. Сознание выключилось быстрее, чем перегоревшая лампочка.

Пробуждение было похоже на всплытие со дна Марианской впадины. Давление возвращалось постепенно. Сначала пришла боль — тупая, пульсирующая агония в основании черепа. Затем запах. Резкий, сладковатый, металлический, похожий на кровь, смешанную с озоном после грозы и почему-то с корицей.

Шедоу открыл глаза.

Небо над ним было нефритовым. Глубоким, глянцевым, без единого облака и без солнца. Источник света находился везде и нигде одновременно — сама атмосфера излучала мягкое, рассеянное изумрудное сияние, отчего тени становились мягкими, бархатными, почти осязаемыми.

Он лежал на земле, но земля эта ощущалась иначе. Гравитация определенно присутствовала — прижимала его к почве, не давая взлететь, — но коэффициент тяготения изменился. Шедоу чувствовал себя необычайно легким. Приподнявшись на локтях, он совершил ошибку новичка: оттолкнулся слишком сильно. Его тело взмыло в воздух гораздо выше, чем планировал разум, и он неловко приземлился на бок, прокатившись по пружинящему ковру из серебристого мха.

Это был тот же лес, но прошедший через калейдоскоп безумного художника. Деревья сохранили общую форму дубов и вязов, но их кора отливала медью и имела фактуру застывшего расплавленного металла. Листья были не зелеными, а темно-лиловыми, полупрозрачными, и сквозь них просвечивали те самые нефритовые небеса. Трава под пальцами оказалась мягкой, как мех шиншиллы, и при каждом прикосновении издавала тихий, мелодичный звон, похожий на хрустальный перезвон.

Воздух искрился. Буквально. В лучах зеленого света плавали микроскопические золотистые пылинки, которые кружили в сложных танцах, игнорируя законы аэродинамики. Магия. Другого слова у Шедоу не было. Его аналитический ум сдался окончательно, капитулировал перед сенсорной перегрузкой. Он больше не пытался найти логическое объяснение. Он просто принимал данность: он упал в портал, ударился головой и теперь находится либо в коме, либо в другом мире.

Холод отрезвил его эффективнее любых доводов рассудка. Температура здесь была близка к нулю, а легкий костюм айтишника совсем не спасал от пронизывающей сырости. Шедоу поднялся на ноги, отряхивая с колен серебряную пыльцу. Нужно было понять, где он, и есть ли отсюда выход. Тот портал, через который он вошел, бесследно исчез. За спиной возвышалась сплошная стена переливающегося багрового кустарника.

Желудок свело спазмом голода. Протеиновые батончики остались в рюкзаке, который каким-то чудом слетел с плеча при падении, но валялся рядом. Шедоу наклонился за ним, и именно это движение спасло ему жизнь.

Над головой раздался влажный, чавкающий звук. Что-то тяжелое и быстрое обрушилось сверху, врезавшись в землю ровно в том месте, где секунду назад находилась его макушка.

Шедоу отпрыгнул назад, поскользнувшись на мхе, и вскинул голову. Прямо над ним, зацепившись толстым стеблем за нижнюю ветвь металлического дуба, висело растение. Огромный цветок, размером с автомобильное колесо, хищно пульсировал. Его лепестки, похожие на зазубренные лезвия обсидиана, медленно раскрывались, обнажая пурпурную, сочащуюся слизью пасть, усаженную тысячами тонких, шевелящихся иголок-тычинок. Из центра цветка капала густая черная жидкость, разъедающая почву с тихим шипением.

Растение издало новый звук — высокий, вибрирующий свист, от которого заломило зубы. Тычинки выстрелили вперед, как гарпуны. Одна из них вонзилась в ствол дерева в сантиметре от головы Шедоу, намертво пришпилив кусок коры. Яд на кончике иглы зашипел, превращая древесину в серый пепел.

Адреналин выжег остатки городской апатии. Рефлексы, закаленные годами уворачивания от велосипедистов на тротуарах и агрессивных менеджеров в опен-спейсе, сработали сами. Шедоу не стал бежать по прямой — он прекрасно помнил школьные уроки биологии про росянку. Хищное растение бьет туда, где жертва будет через долю секунды.

Он метнулся зигзагом, нырнув под нижние ветви кустов. Позади раздался оглушительный хлопок — бутон захлопнулся, поймав вместо человека струю нефритового света. Разочарованный свист перешел в утробное рычание.

Земля под ногами заходила ходуном. Шедоу обернулся на бегу и замер, чувствуя, как мочевой пузырь предательски сжимается.

То, что он принял за живописную группу огромных папоротников в двадцати метрах впереди, пришло в движение. Стебли не качнулись — они переступили. Корневая система, огромная, спутанная масса толщиной с человеческое туловище, вырвалась из земли с треском ломаемых камней. Растение выпрямилось во весь рост, оказавшись высотой с трехэтажный дом. У него не было лица, глаз или пасти. Был только центральный ствол, покрытый грубой, пластинчатой броней, и венчающий его «бутон» — сплетение из десятков подвижных лоз, каждая из которых заканчивалась костяным серпом.

Древесный титан издал низкий гул, от которого заболели кости, и тяжело шагнул вперед. Земля просела под его весом. Он двигался целенаправленно, неумолимо, загоняя мелкого двуногого нарушителя к той самой стене красного кустарника.

Мысли метались в голове Шедоу испуганными птицами. Оружия нет. Камни? Он попытался поднять с земли увесистый булыжник, но тот рассыпался в пальцах горсткой черного песка. Физическая материя этого мира подчинялась другим законам.

Цветок-автомобиль позади снова плюнул ядовитыми иглами. Одна из них прошила рукав куртки Шедоу, едва не задев плечо. Ткань в месте попадания задымилась и начала растворяться.

Нужно было двигаться. Любой ценой. Животный ужас требовал одного — бежать сломя голову, пока легкие не лопнут. Но Шедоу заставил себя остановиться на долю секунды. Он зажмурился, отсекая панику, и вспомнил карту метро своего родного города. Если ты запутался в лабиринте, нужно перестать следовать за потоком толпы. Нужно идти против шерсти.

Титан замахнулся одной из своих серпастых лоз, намереваясь прихлопнуть назойливую букашку. Шедоу не отскочил назад. Вместо этого он бросился вперед, прямо под опускающуюся конечность чудовища. Время замедлилось. Он видел каждое волокно на исполинской лиане, капли липкого сока, стекающие по костяному лезвию.

Он упал на спину и кубарем прокатился по низкой поросли прямо между широко расставленных корней-ног гиганта. Запах гниющей органики и озона ударил в нос. Над головой со свистом разрезали воздух серпы. Лоза вонзилась в землю позади него, подняв фонтан серебряного мха.

Шедоу оказался под брюхом ходячего растения. Это было временное спасение — гигант мог просто упасть на него всем весом. Но сейчас монстр потерял цель из виду. Ствол повернулся, ища добычу, и задел своим корпусом тот самый бордовый кустарник.

Кустарник ответил.

Стена растений, казавшаяся декорацией, взорвалась движением. Багровые ветки молниеносно, как атакующие кобры, метнулись к древесному титану. Они обвили его опорные корни, руки-серпы, центральный ствол. Послышался отвратительный звук рвущейся бронированной коры и сдавленный механический вопль гиганта. Красный кустарник не просто хватал — он пил. Багровые побеги набухали на глазах, приобретая здоровый малиновый оттенок, в то время как титан стремительно серел, сох и покрывался глубокими трещинами. Хищники делили территорию и случайно попавшегося между ними человека.

Воспользовавшись секундным замешательством обоих флоральных колоссов, Шедоу вскочил на ноги. Он бежал не к машине, местоположение которой было неизвестно, и не вглубь леса, где наверняка водились твари побольше. Он бежал перпендикулярно линии атаки, петляя между деревьями, используя свою легкость в этой измененной гравитации. Каждый толчок стопы подбрасывал его выше, позволяя преодолевать поваленные стволы одним длинным прыжком.

Сердце билось где-то в горле. Легкие горели огнем, непривычные к такому количеству чистого, насыщенного магией кислорода. Ветки цеплялись за волосы, оставляя на лице царапины. Серебряный мох пел погребальную песнь под его кроссовками.

Он выскочил на небольшую прогалину, окруженную высокими скалами из черного кристалла. Место казалось чуть более безопасным — открытое пространство позволяло видеть врага заранее. Шедоу рухнул на колени за огромным валуном, пытаясь восстановить дыхание. Руки тряслись крупной дрожью. Куртка была разодрана, на скуле саднила свежая рана, полученная при падении.

Город остался в другой вселенной. Дедлайны, шум машин, синий свет монитора — все это казалось сном, глупой фантазией. Реальностью был только этот черный камень, отдающий холодом в ладони, нефритовое небо и осознание того, что любая травинка в этом лесу способна убить его сотней способов прежде, чем он успеет моргнуть.

Свет во тьме мегаполиса был искусственным и мертвым. Здесь же свет был живым, опасным и пропитанным древней, равнодушной силой. И Шедоу, обычный уставший парень, потерявшийся между этажами собственной жизни, впервые за долгие годы почувствовал себя абсолютно, кристально трезвым. Страх никуда не делся, он сидел в животе тяжелым льдом, но поверх него нарастала кое-что другое. Чистое, незамутненное выживание. Глава первая его старой жизни закончилась ударом затылка о корень. Глава вторая начиналась здесь, в лесу, пахнущем озоном, кровью и корицей, под аккомпанемент чавканья двух плотоядных лесов, переваривающих друг друга в полукилометре от него.

Глава 2. Первый вдох магии

Тишина, наступившая после отгремевшей битвы флоральных титанов, была обманчивой. Она не несла покоя — она звенела от напряжения, как перетянутая струна за секунду до разрыва. Шедоу сидел, вжавшись спиной в холодный кристаллический валун, и пытался унять дрожь в коленях. Мышечная память городского жителя отказывалась работать: ноги, привыкшие к ровному асфальту и мягким ковролинам офиса, ныли от непривычной работы икроножных мышц, которые только что спасли ему жизнь десятком отчаянных прыжков.

Его рот пересох так сильно, что язык прилипал к небу. В горле скребло, словно он проглотил горсть битого стекла. Организм, отравленный годами недосыпа и растворимого кофе, сейчас требовал воды с первобытной, животной настойчивостью. Жажда вытеснила даже страх перед хищными растениями.

Шедоу заставил себя разжать онемевшие пальцы. На ладонях остались глубокие красные следы от впившихся ногтей. Он осторожно выглянул из-за валуна. Прогалина была пуста, если не считать оседающей серебристой пыльцы мха. Черные скалы полукругом закрывали это место, создавая подобие естественного амфитеатра. Это было одновременно и укрытием, и потенциальной ловушкой — отсюда был только один путь назад, через ту самую чащу, где два исполинских растения продолжали свою трапезу. Низкий, утробный хруст перемалываемой древесины периодически сотрясал землю.

Нужно двигаться. Вода сама в рюкзак не нальется.

Он подтянул к себе старый туристический рюкзак. Молнии заклинило от удара, пришлось рвать ткань. Внутри обнаружился жалкий паек побежденного цивилизацией человека: две помятые бутылки минеральной воды без газа, три протеиновых батончика в надорванных обертках и пауэрбанк, который здесь был абсолютно бесполезен.

Вода закончилась быстрее, чем он успел осознать ее вкус. Две глотка холодной влаги лишь раздразнили горло. Батончики пахли химией и казались картоном. Шедоу съел половину одного, заставляя себя жевать медленно, чтобы желудок не взбунтовался от резкой смены диеты, но тревога гнала его вперед. Оставив рюкзак под защитой камня, он решил осмотреть периметр скал в поисках ручья или хотя бы лужи со стоячей водой.

Гравитация этого мира продолжала играть с ним злые шутки. Сделав шаг в сторону, Шедоу оттолкнулся чуть сильнее обычного, рассчитывая просто переступить через корень. Его тело взмыло вверх почти на метр. Пытаясь сгруппироваться в воздухе по старой памяти уроков физкультуры, он неуклюже приземлился на четвереньки, пропахав носом серебряный мох. Мох возмущенно зазвенел высоким тоном.

— Тише ты, — шикнул на него Шедоу, озираясь.

Звук собственного голоса показался чужим и слишком громким. Эхо лениво отразилось от черных скал и умерло в лиловой листве.

Обходя основание самой высокой скалы, похожей на гигантский коготь, он заметил влажный блеск. Узкая расщелина между камнями сочилась влагой. Капли падали вниз, собираясь в небольшое углубление в камне, размером с суповую тарелку. Это была не вода — густая, вязкая субстанция янтарного цвета источала сильный аромат меда, корицы и чего-то еще, химического, напоминающего запах больницы.

Жажда боролась с инстинктом самосохранения. Городской опыт подсказывал: неизвестная жидкость яркого цвета в лесу обычно ядовита. Но этот же лес минуту назад пытался сожрать его заживо, а значит, стандартные правила больше не действовали. Возможно, здесь яд — единственный способ дезинфекции.

Шедоу опустился на колени. Он окунул палец в янтарную лужицу. Слизь оказалась теплой, пульсирующей, живой. Она мягко светилась изнутри золотистым светом. Поднеся палец к лицу, он уловил пульсацию — жидкость билась в такт чему-то скрытому глубоко под землей.

Решившись, Шедоу зачерпнул немного жидкости сложенными ладонями. Она не стекала сквозь пальцы, а держалась единым комком, как ртуть. Запах стал концентрированнее, ударяя в голову сладкими парами. Закрыв глаза, он сделал крошечный глоток.

Ожидание ожога или судорог не оправдалось. Вместо этого по пищеводу прокатилась волна абсолютного, оглушительного тепла. Оно не обжигало — оно наполняло. Тепло спустилось в пустой желудок, растеклось по венам жидким солнцем и ударило в мозг. Зрение Шедоу резко обострилось. Цвета стали невыносимо яркими: фиолетовые листья вспыхнули неоновым огнем, нефритовое небо приобрело глубину океана, а каждая трещинка на черной скале стала видна с пугающей четкостью. Усталость испарилась. Тело наполнилось энергией такой плотности, что казалось, если он подпрыгнет сейчас, то пробьет дыру в этом самом небе.

Это была не вода. Это был концентрат жизни. Нектар.

Эффект длился недолго. Через пару минут эйфория сменилась легким головокружением, но жажда исчезла полностью. Более того, тупая боль в затылке от удара о корень тоже прошла, оставив лишь фантомное эхо. Шедоу зачерпнул еще порцию нектара, плеснул на ладонь и протер саднящую царапину на скуле. Рана мгновенно стянулась, покрывшись тонкой пленкой перламутровой слюды.

Теперь нужно было найти еду посерьезнее. Протеиновый батончик организм отвергал на клеточном уровне. Глядя на переливающиеся деревья, Шедоу впервые задумался о том, съедобны ли они. Местная экосистема явно работала по принципу «все жрут всех».

Он выбрал ветку ближайшего куста с листьями, напоминающими мяту, но светящимися бледно-голубым. Лист издавал тонкий аромат лимона. Шедоу сорвал его, понюхал. Выглядит безопасно. Он положил лист на язык.

Вкус оказался… информационным. Сначала пришла нота цитруса, затем — привкус озона, а потом Шедоу вдруг узналкуст. Он понял, что растение называется «Слеза луны», что оно накапливает влагу из воздуха, и что его сок является слабым антидотом против спор красной плесени, которая растет во впадинах гниющих деревьев. Информация просто возникла в голове, загруженная напрямую в сознание вместе со вкусом. Лес начал говорить с ним, минуя слова.

Пока он стоял, осмысляя этот странный сенсорный опыт, земля едва заметно завибрировала. Звук был низким, ритмичным. Топот.

Шедоу замер, прислушиваясь. Один тяжелый удар о почву. Пауза. Три быстрых удара. Пауза. Это не было похоже на шаги древесного титана. Это была координация. Охота.

Из-за ствола медного дуба бесшумно выступила первая тень.

Она была размером с крупную немецкую овчарку, но сходство на этом заканчивалось. У существа была вытянутая, почти змеиная морда, лишенная шерсти. Кожа — если это можно было назвать кожей — выглядела как черный вулканический обсидиан, гладкий и поглощающий свет. Из широких суставов лап торчали костяные лезвия, которые втягивались и выпускались с тихим щелчком металла. Но самым жутким были глаза. В глубоких глазницах не было белков — там плескалось чистое бело-синее пламя холодного неона.

Волчий альфа принюхался. Его голова сделала несколько коротких, механических движений. Затем из пасти вырвался звук, средний между рычанием и скрежетом точильного камня.

Один превратился в троих. Они материализовались из теней деревьев, расходясь веером и беря Шедоу в клещи. Их движения были пугающе синхронными, выверенными до миллиметра. Ни одна травинка не шелохнулась под их лапами. Они не бежали — они скользили над землей, используя измененную гравитацию для бесшумного скольжения.

Разум Шедоу отключился. Миллионы лет эволюции взяли верх над дипломом магистра экономики. Древняя прошивка мозга «хищник загоняет жертву» сработала безупречно.

Бежать к скалам — зажмут в углу. Бежать на открытое пространство — догонят за секунды благодаря своим механическим лапам. Единственный шанс — использовать рельеф.

Шедоу рванул вправо, прямо на вожака, заставив того удивленно клацнуть челюстями. За долю секунды до столкновения Шедоу упал на бок и кубарем перекатился под брюхом зверя, чувствуя, как ледяной воздух вокруг обсидиановой шкалы вымораживает кожу.

Он вскочил на ноги уже за спинами стаи. Временное преимущество. Нужно петлять.

Лес превратился в полосу препятствий. Шедоу прыгал через поваленные стволы, уходил в заносы на мягком мхе, молясь, чтобы аномальная легкость тела не сыграла с ним злую шутку в самый ответственный момент. Позади раздавался тот самый ритмичный топот. Волки играли с ним. Им не нужна была скорость, чтобы поймать его; им нужно было удовольствие от погони. Они отрезали пути к отступлению, выдавливая его обратно к центру прогалины, подальше от защитных камней.