Любовница Смерти

Глава 1. Последний вдох

Снег в этом году выпал слишком рано, накинув на промозглый октябрьский ноябрь грязное, сырое одеяло. Под ботинками Артёма хлюпала не вода, а густая ледяная каша, пропитанная городской сажей и бензином. Он стоял на коленях посреди перекрестка, прямо на двойной сплошной, которую никто никогда не соблюдал, но сейчас это не имело никакого значения. Никакие правила больше не имели значения.

Вокруг выли сирены — надрывно, истерично, заполняя собой всё пространство до самого низкого свинцового неба. Мигалки «Скорой» и патрульной машины били по глазам красно-синими вспышками, превращая мокрый асфальт в пульсирующую кардиограмму умирающего города. Люди что-то кричали, их голоса сливались в неразборчивый гул, похожий на шум прибоя. Кто-то пытался оттащить его назад, за желтую оградительную ленту, которая казалась жалкой насмешкой над масштабом случившейся катастрофы.

Артём не сопротивлялся. Он просто сидел, упираясь ладонями в ледяную жижу, и смотрел на свои руки. Они были чужими. Пальцы дрожали так сильно, что суставы бились друг о друга мелкой дробью. Вся кожа ниже локтей была покрыта вязкой, уже начавшей сворачиваться кровью. Кровь была везде: на рукавах его дорогого кашемирового пальто, которое Настя заставила надеть из-за обещанного заморозка, на манжетах белоснежной рубашки, даже на воротнике. Она пахла железом, холодом и чем-то еще — приторно-сладким, тошнотворным запахом конца.

Он перевел взгляд чуть дальше, туда, где суетились врачи. Белая простыня с жирными, быстро расползающимися алыми пятнами накрывала то, что полчаса назад было самым живым существом на планете. Маленькая ступня в порванном бежевом сапожке нелепо торчала из-под края ткани. Сапог был развязан. Настя всегда забывала завязывать шнурки, вечно куда-то торопилась, смеялась над своей неуклюжестью…

— Пропустите! Да пропустите же, я муж! — раздался чей-то отчаянный крик совсем рядом, но Артём даже не понял, что этот сорванный голос принадлежит ему самому.

Он попытался встать, чтобы броситься туда, под эту страшную белую простыню, содрать ее голыми руками и увидеть, убедиться, что они ошиблись. Что она просто потеряла сознание. Что эта тишина внутри нее временная. Но ноги подкосились. Колени ударились об асфальт с глухим стуком, отозвавшимся тупой болью в костях. Боль была настоящей. Значит, он все еще жив. А она…

Смерть наступила мгновенно. Так сказал врач, присев перед ним на корточки и взяв за липкое от крови запястье, пытаясь нащупать пульс, которого у Артёма и без того хватало. Врач говорил что-то про разрыв грудной клетки, про рулевую колонку, про законы физики, которые оказались сильнее человеческой плоти. Его губы шевелились, изо рта шел пар, слова складывались в утешительные, бессмысленные звуки. Артём видел только движение челюсти. Как будто врач жевал саму смерть, пытаясь превратить ее в удобоваримый диагноз.

«Несчастный случай». Эта фраза крутилась в голове навязчивой идиотской считалочкой. Нес-час-тный слу-чай. Три секунды. Именно столько времени отделяло жизнь от этого ледяного ада.

Они переходили дорогу. Здесь, на Сретенке, возле старого доходного дома с лепниной в виде сов. Горел зеленый. Артём держал ее за руку, грел озябшие пальцы в кармане своего пальто. Он отпустил. Всего на долю секунды, чтобы достать телефон и посмотреть адрес ресторана, который забронировал для годовщины. Экран вспыхнул ярко. Водитель старенького такси, уходя от лобового столкновения с вылетевшим на встречку джипом, резко вывернул руль вправо. Прямо на тротуар. Прямо на них.

Артём успел дернуть ее на себя. Успел развернуть спиной к летящей туше металла. Удар пришелся ей в спину, впечатывая хрупкое тело в чугунную урну для мусора. Ее хруст сломанных ребер он услышал лучше, чем оглушительный скрежет тормозов. Он принял основной удар на себя — плечо и висок, поэтому сейчас мог дышать. А она лежала на нем, оседая медленно, как подкошенная марионетка, чьи нити перерезали одним движением садиста-кукловода. Последнее, что она сделала — вложила свою заледеневшую ладонь в его окровавленную пятерню и выдохнула. Теплое облачко коснулось его щеки. Вдоха после него не последовало.

Вой сирен стал невыносимым. Он давил на барабанные перепонки, выдавливая последние остатки воздуха из легких. Артём зажмурился, прижимая к груди мертвые руки жены, словно пытаясь согреть их остатками собственного тепла. Внутри поднималась чернота — тяжелая, маслянистая волна безумия. Если он позволит ей захлестнуть себя полностью, если отключится здесь, в этой грязи, он никогда себе этого не простит. Хотя кого он обманывал? Себе он этого уже не простил.

И тогда сквозь пелену слез, смешивающихся с каплями талого снега, сквозь вой сирен и испуганные лица зевак, пробилось воспоминание. Не мысль, нет — физическое ощущение холода, идущего от стекла.

Бабушкино зеркало.

Оно стояло на антресолях их съемной квартиры, завернутое в старую льняную скатерть, пересыпанную сухой полынью от моли. Тяжелое, венецианской работы начала прошлого века, оправленное в почерневшее серебро. Рама представляла собой клубок переплетенных змей и увядших роз, в центре которого скалился мелкий рогатый бесенок, сжимающий в лапках овальный диск стекла. Бабушка Мария, умершая три года назад от инсульта, оставила его Артёму со странным наказом, прошептанным уже в забытьи, когда легкие отказывались качать воздух:

— Разобьешь, Артоша, когда последний вдох сделаешь. Только смотри, какой именно вдох твой — последний. Зеркало лжи не терпит. Оно честный торг предлагает, но цену берет страшную.

Тогда, в пропахшей лекарствами палате хосписа, Артём лишь раздраженно кивнул. Очередная бабкина блажь, помноженная на деменцию. Семейная легенда гласила, что первая владелица зеркала, прабабка Софья, сгинула в революционном Петрограде. Говорили, что стекло умеет показывать не отражение, а желание, а если пустить кровь на амальгаму и произнести формулу, время вокруг разбивается на куски, позволяя собрать мозаику заново. Отмотать назад. Исправить фатальную ошибку.

Сказка для выживших из ума старух. Бред воспаленного сознания.

Но сейчас, сидя в луже собственной и чужой крови на московском асфальте, глядя на торчащий из-под простыни детский сапожок, Артём вдруг осознал значение слов с абсолютной, математической точностью. Последний вдох. Тот теплый пар на его щеке. Это был он.

Безумие бывает разным. Иногда оно выглядит как смирение, иногда — как ярость. Для Артёма оно пришло в форме абсолютной, звенящей ясности. Логика пасовала перед животной жаждой исправить неисправимое. Наука уступила место первобытному колдовству. Ему было плевать, сработает ли это. Плевать, является ли массивное стекло в прихожей порталом или просто тяжелым предметом интерьера. Терять было нечего. Хуже этого перекрестка, хуже этих красных пятен на белом кашемире ничего быть не могло.

— Пропустите! — снова прохрипел он, но теперь в этом крике была цель. Не отчаяние, а направление.

Он начал двигаться. Сначала тяжело, опираясь на руки, пачкая колени багровой грязью. Потом встал, пошатываясь. Никто не посмел его остановить. Толпа инстинктивно расступилась перед человеком, несущим на руках мертвую жену, глаза которого горели таким чистым, инфернальным огнем, что становилось страшно за собственную душу. Он не проронил ни слезинки. Слезы замерзли где-то глубоко внутри, обратившись в острые кристаллы льда.

Дорога до дома превратилась в бесконечный туннель. Девятый этаж. Лифт, к счастью, работал. Дрожащими пальцами Артём едва попал ключом в замочную скважину. Металл лязгнул, дверь поддалась, впуская его в темноту и запах нежилого пространства — пыль, остывший кофе и тот самый, едва уловимый аромат Настиных духов, который завтра исчезнет навсегда.

Он прошел в спальню, бережно опустив тело Насти на их широкую двуспальную кровать. Поправил разметавшиеся по подушке темные волосы. Поцеловал холодный лоб. Губы ощутили восковую гладкость смерти. — Я вернусь, — пообещал он пустой комнате. — Я вытащу тебя оттуда. Даже если мне придется разорвать само небо.

Прихожая встретила его полумраком. Большое зеркало в тяжелой серебряной раме висело там, где они его и оставили — напротив входной двери, отражая вешалку с одинокими куртками. Артём подошел к нему вплотную.

Его собственное отражение смотрело на него чужим, обезумевшим взглядом. Черты лица заострились, под глазами залегли глубокие фиолетовые тени, на виске темнел кровоподтек, а по левой скуле тянулась широкая ссадина. На щеке до сих пор таял невидимый снег. И поверх всего этого — маска из запекшейся крови. Он выглядел как мясник после смены. Или как падший ангел, проигравший последнюю битву.

— Ну же, — прошептал Артём своему двойнику в стекле. — Давай. Последний вдох сделан.

Он занес кулак. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Впервые за тридцать два года жизни ему стало по-настоящему страшно. Страшно не боли, а того, что откроется по ту сторону удара. Пустота? Вечность? Или та самая секунда до зеленого сигнала светофора?

— Чертова рухлядь, спаси ее, — прорычал он и ударил.

Удар получился слабым, скользящим. Кулак врезался не в центр стекла, а в тяжелый завиток рамы. Дерево треснуло, посыпалась старая позолота. Серебряный бесенок криво ухмыльнулся, обнажив нарисованные клыки. Боль взорвалась в костяшках, отрезвляя.

Второй удар. Прямо в лицо бесенку. Прямо в самую середину холодного, равнодушного стекла.

Звук был оглушительным. Не звон разбитой посуды, а звук лопнувшей вселенной. Толстое старинное стекло пошло сетью трещин, напоминающей морозный узор, а затем беззвучно, грациозно осыпалось внутрь рамы миллионами тусклых осколков. Острая боль полоснула левую ладонь — один из крупных кусков вспорол кожу от основания большого пальца до запястья.

Кровь хлынула обильно, горячая, почти кипящая по сравнению с уличным холодом. Капля упала на рассыпанное по паркету серебро.

Амальгама — смесь олова и ртути на обратной стороне — пошла пузырями, реагируя на органику. Серебро начало дымиться, источая едкий запах серы и озона. Комната поплыла перед глазами, теряя четкие очертания. Лампа в коридоре мигнула и погасла, хотя счетчик в подъезде работал исправно.

Тьма не пришла снаружи. Она поднялась снизу, от самых ног, затопляя линолеум густой черной нефтью. Воздух загустел, превратился в кисель, забивая ноздри и горло. Каждый вдох давался с физическим трудом, словно он пытался пить воду через забитую соломинку.

— Назад, — прохрипел Артём, чувствуя, как язык перестает слушаться. — На час. На сутки. На десять лет. Мне плевать. До перекрестка. До ключей. До первого дня.

Осколки на полу начали вибрировать. Сначала мелко, незаметно, затем амплитуда росла. Края стекла засветились изнутри болезненным, ультрафиолетовым светом. Этот свет не освещал предметы — он пожирал тени, вытягивая цвет из обоев, из дубового паркета, из фотографии в рамке на комоде, где они с Настей смеялись на фоне осеннего Петергофа. Фотография выгорела за секунду, превратившись в кусок пожелтевшего картона.

Гравитация сошла с ума. Артёма потянуло вниз, к этим светящимся осколкам. Пол ушел из-под ног, но падения не было — было стремительное затягивание в водоворот. Пространство свернулось в тугую спираль. Он почувствовал, как рвется одежда, как тысячи микроскопических лезвий проходят сквозь кожу, мышцы, задевая кости. Это не было смертью. Это было болезненнее любой смерти — полным анатомическим разбором реальности на атомы.

Его сущность, его память, его горе и вина — всё это растягивалось в бесконечную нить, продеваемую в игольное ушко момента, которого больше не существовало. Перед внутренним взором пронеслась вся его жизнь, но в обратном порядке: вот они пакуют коробки для переезда, вот первое совместное похмелье, вот поцелуй под дождем у метро, вот выпускной, первый класс, горшок с геранью в детской, запах блинов на кухне старой бабушки Марии.

Холод серебра сменился жаром. Свет резанул по закрытым векам.

Удар.

Запах пыли, старых газет и сухих яблок.

Тишина.

Артём открыл глаза.

Он лежал лицом вниз на жестком ковре. Старый советский ковер с геометрическим узором, который бабушка запрещала выбивать, считая, что он «притягивает уют». Никаких сирен. Никакой вони бензина и железа.

Болело всё. Каждая клетка тела ныла так, будто его пропустили через промышленную мясорубку. Левая рука, порезанная стеклом, была туго перемотана чем-то влажным и шершавым. Он приподнял голову. На предплечье белела повязка из кухонного вафельного полотенца. Кровь уже успела пропитать ее насквозь, оставив бурое пятно размером с блюдце.

Рядом валялась опрокинутая табуретка. Из кухни доносилось мерное гудение холодильника «ЗиЛ» и тихое шипение газа на плите. Там кто-то напевал. Мелодию он узнал раньше, чем смог осознать происходящее.

Это была песня, которую Настя всегда мычала под нос, когда готовила сырники. Что-то из советской эстрады, глупое и невероятно жизнеутверждающее.

Воздух в квартире был теплым, наполненным запахом ванили, подгорающего масла и свежесваренного кофе.

Артём перевернулся на спину, хватая ртом воздух. Потолок над ним был желтым, с трещиной, расходящейся лучами от люстры-«тарелки». Их старая квартира на Бауманской. Дом, из которого они съехали полтора года назад, решив начать самостоятельную жизнь подальше от родительского контроля.

Скрипнула половица.

На пороге комнаты стояла Настя. Живая.

На ней был его старый растянутый свитер с высоким горлом, измазанный мукой. Волосы собраны в небрежный пучок, закрепленный карандашом. В руках она держала деревянную лопатку, с которой капало на пол тесто.

Она замерла, увидев его на полу. Карандаш дрогнул, выскользнул из волос, и темно-русая копна рассыпалась по плечам. — Ты чего развалился? — улыбнулась она той самой, родной, чуть лукавой улыбкой, от которой у него всегда перехватывало дыхание. — Скоро завтрак сгорит, герой-любовник. Вставай, помоги стол накрыть. Годовщину отмечаем или где?

Ее глаза были абсолютно чистыми. В них не было вчерашнего ужаса, не было прощания, не было вечности. Только утренняя сонливость и любовь.

Артём судорожно втянул воздух. Легкие обожгло кислородом. Он закашлялся, сгибаясь пополам от внезапной нехватки сил.

Настя бросила лопатку, подбежала, опустилась рядом на колени, положив теплую ладонь ему на лоб. — Эй, ты чего бледный такой? Приснилось что-то? Ты всю ночь ворочался, зубами скрипел.

Он схватил ее за руку. Впился пальцами в мягкую кожу так сильно, что она ойкнула. Прижал ее ладонь к своей груди, прямо над бешено скачущим сердцем. Ладонь была теплой. Живой. Под кожей пульсировала кровь.

— Тише, сумасшедший, синяк останется, — рассмеялась она, пытаясь высвободиться, но смех тут же стих, сменившись испугом. — Артём? Господи, да ты весь горишь! И рука… Что с твоей рукой?!

Только сейчас она заметила окровавленную повязку.

Артём поднял на нее взгляд. Собственное лицо показалось ему чужим в отражении ее расширившихся зрачков. Он провел здоровой рукой по щетине, по шраму на скуле. Шрам никуда не делся. Боль в разбитых вчера костяшках тоже осталась. Зеркало не исцелило его тело. Оно просто перетащило поврежденную оболочку вместе с душой сквозь дыру во времени.

— Всё хорошо, — просипел он, глотая слезы, которые наконец-то получили разрешение течь. — Всё теперь будет очень хорошо.

Настя смотрела на него с нарастающей паникой, явно думая вызывать врача. Но потом ее взгляд смягчился. Она осторожно, кончиками пальцев стерла влагу с его щек. — Напугал меня до чертиков, — тихо сказала она. — Какие планы на вечер? Мы идем в тот новый ресторан, или ты опять забыл забронировать столик, разгильдяй?

Ресторан. Перекресток. Джип. Такси.

Вечером они должны были пойти праздновать год совместной жизни. Год, который сегодня утром официально перестал существовать. Время откатилось примерно на двенадцать часов назад.

Артём посмотрел на свою левую руку. Порез затянулся, оставив лишь глубокий красный рубец. Под кожей, прямо на линии судьбы, слабо фосфоресцировал крошечный осколок стекла, вонзившийся слишком глубоко при переходе. Мерцающая точка пульсировала в такт сердцу. Цена билета. Бабушка предупреждала, что цена будет страшной. Похоже, часть преисподней навсегда прописалась в его венах.

— Забыл, — хрипло ответил он, притягивая ее к себе и зарываясь лицом в пахнущую ванилью шею. — Прости. Я всё отменил. Никуда мы сегодня не пойдем.

— Вот еще новости! — возмутилась она шутливо, но тут же замерла в его объятиях, почувствовав неподдельную, каменную тяжесть его рук. — Артём? Ты в порядке?

Он не был в порядке. Он чувствовал вкус пепла во рту. Он знал точную температуру человеческого тела в момент остановки сердца. Он слышал, как звучит разрываемая металлическим бампером ткань легкого.

— Лучше, чем когда-либо, — солгал он, не разжимая объятий. — Просто побудь со мной. Пожалуйста. Побудь со мной прямо сейчас. Целую вечность.

За окном кухни занимался серый, ничем не примечательный рассвет. Обычное московское утро среды. Где-то далеко, на другом конце города, люди еще спали, не зная, что сегодняшний день для одного конкретного человека на Бауманской улице начнется дважды.

А высоко в небе, невидимая за низкими облаками, продолжала свой путь машина скорой помощи с выключенной сиреной, везущая накрытое белой тканью тело туда, где заканчиваются все вторые шансы. Но здесь, в тесной кухне, шкворчало масло на сковороде, и самое живое тепло мира сидело сейчас прямо напротив него, требуя передать солонку.

Артём взял протянутую перечницу свободной, правой рукой. Левую, с пульсирующим рубцом, он спрятал под столом, крепко сжав в кулак. Главное испытание начиналось только сейчас — научиться жить вперед, точно зная, насколько хрупким может быть завтрашнее утро.

Глава 2. День сурка

Сознание возвращалось нехотя, словно его вытягивали из густой, смолистой тины. Первым пришел холод — острый, пробирающий до костей сквозняк от приоткрытой форточки. Вторым — запах озона после грозы и чего-то горького, аптечного, въевшегося в пододеяльник. Третьим пришла боль. Но это была не та фантомная агония разорванных внутренностей и раздробленных ребер, к которой он привык за бесконечный вчерашний вечер. Это была тупая, тяжелая мышечная боль человека, проспавшего двенадцать часов на голых досках.

Артём открыл глаза.

Над ним нависал потолок с желтоватой лепниной по краям — паутина мелких трещин разбегалась от крюка люстры прямо к тому месту, где должна была стоять его голова. Старый фонд. Дом дореволюционной постройки.

Он резко сел, сбросив с себя тяжелое ватное одеяло. Сердце ударило о грудную клетку так сильно, что перед глазами поплыли темные пятна. Он был одет. В те же мятые брюки и рубашку, залитые засохшей кровью Насти. Кровь никуда не делась — она лишь потемнела, превратившись в бурые корки, похожие на ржавчину. На левой руке белела тугая повязка, сквозь которую проступало такое же темное пятно. Рубец на предплечье пульсировал глухой, горячей болью.

— Доброе утро, ходячий мертвец, — произнес сонный голос справа.

Артём дернулся, едва не свалившись с узкой кровати.

Рядом, натянув одеяло до самого подбородка, лежала Маша. Его жена. Мария. Живая. Ее растрепанные рыжие волосы разметались по подушке огненным ореолом, на переносице залегла недовольная складочка — она щурилась от утреннего света.

Память обрушилась ледяным водопадом.

Бабушкино зеркало. Удар. Черная спираль времени. Кухня на Бауманской. Сырники. Запах ванили. И объятия женщины, которая умерла у него на руках семнадцать… нет, теперь уже почти восемнадцать часов назад. Той женщиной была Настя. А Маша…

Маша села в кровати, протирая глаза кулачком. На ней была его старая футболка с логотипом какой-то давно закрывшейся рок-группы. — Ты чего смотришь? Словно призрака увидел, — хриплым со сна голосом сказала она. — Опять кошмар приснился? Ты полночи стонал, я будить боялась. Дай руку.

Она потянулась к его забинтованному предплечью. Артём инстинктивно отшатнулся, прижимая раненую руку к груди. — Не трогай! — вырвалось у него слишком громко, истерично.

Маша замерла. Сон окончательно слетел с ее лица, сменившись тревогой профессионального врача-реаниматолога. — Так, — серьезно сказала она, отбрасывая одеяло и вставая на холодный пол босыми ногами. — Во-первых, ты спал в одежде. Во-вторых, от тебя несет валерьянкой и смертью. В-третьих, почему ты весь в крови? Твоей или моей?

Она шагнула к нему. Артёму захотелось вжаться в стену, стать плоским, исчезнуть. Пространство комнаты сузилось до размеров гроба. Воздух стал плотным, как вода, мешая дышать. Он снова заперт. Петля затянулась туже.

— Я… мне нужно идти, — просипел он, шаря рукой по полу в поисках ботинок. — Никуда ты не пойдешь, пока не объяснишь, что происходит, — отрезала Маша, уперев руки в бока. Она стояла против света окна, высокая, решительная, родная до зубного скрежета. — Ты обещал вчера, что мы поговорим. Что расскажешь про работу. Про то, почему ты вторую неделю ночуешь на диване в кабинете и вздрагиваешь от каждого звонка. Выкладывай. Или вызываю психбригаду, честное слово. У тебя зрачки разного размера, Артём. Это плохой знак.

Вчера. Для нее было «вчера». Для него прошла целая вечность, вместившая в себя собственную смерть, убийство жены чужими руками и сделку с демоническим стеклом.

— Маш, послушай меня очень внимательно, — он схватил ее за плечи, притягивая к себе. Пальцы ощутили тепло ее ключиц, биение жизни. — Я люблю тебя. Больше жизни. Поверь мне один раз. Просто поверь. Мне нужно уехать. Прямо сейчас. На весь день. Не спрашивай куда. Если вечером я не вернусь… позвони моему брату. Скажи ему кодовое слово «Зеркало».

Она смотрела на него снизу вверх. В карих глазах метался страх, смешанный с растерянностью. — Какое еще слово? Какой брат? Ты головой нигде не приложился?

Но спорить она не стала. Маша всегда чувствовала грань, за которой логика перестает работать. Она молча отошла к шкафу, достала спортивную сумку и начала методично скидывать туда вещи: смену белья, джинсы, свитер. — Зубную щетку брать? — спросила она через плечо, не оборачиваясь. Голос дрожал. — Бери всё, — кивнул Артём. — Поезжай к маме. В Тверь. Сиди там тише воды. Выключай телефон на ночь.

Пока она собиралась, Артём метнулся в коридор. Старая кожаная куртка висела на крючке. Внутренний карман оттягивал тяжелый металлический предмет. Ключи от машины. Той самой старенькой «Тойоты», на которой они ездили три года назад, до того как купили новую. Машина стояла во дворе, целая и невредимая. В той реальности, откуда он прибыл, этот автомобиль месяц назад пошел на запчасти после аварии.

— Я позвоню, — бросил он, застегивая молнию на сумке Маши и буквально выталкивая жену в подъезд. — Закройся на все замки. Никому не открывай. Даже если скажут, что полиция. — Да что случилось?! — крикнула она вслед, когда он уже гремел подошвами по лестнице.

Артём не ответил. Он бежал вниз, перепрыгивая через две ступеньки. Двор-колодец встретил его привычным гулом просыпающегося центра города. Мусоровоз перекрыл выезд, голуби копошились в луже возле старой «Волги». Никаких джипов, вылетающих на встречку. Никакого такси. Утро выглядело стерильным, безопасным, издевательски нормальным.

До офиса компании, где работала Настя, он долетел за двадцать минут, нарушая все мыслимые правила дорожного движения. Старенькая «Тойота» кашляла выхлопом, но держалась молодцом.

Настя Викторовна Сомова. Ведущий архитектор. Офис на Мясницкой, стеклянная башня бизнес-центра «Чайка».

Он нашел ее в курилке на пожарной лестнице — единственном месте в этом стеклобетонном улье, где разрешалось дымить. Она стояла спиной к двери, опершись локтями на перила, и смотрела на серый город внизу. На ней было то самое бежевое пальто, которое он купил ей прошлой зимой, и длинный полосатый шарф.

Сердце Артёма пропустило удар, а затем заколотилось где-то в горле. Живая. Теплая. Дым тонкой ментоловой сигареты таял в воздухе.

— Привет, — сказал он, тяжело приваливаясь плечом к стене. Колени предательски дрожали от пережитого адреналина.

Настя обернулась. Улыбка тронула ее губы, но тут же погасла, стоило ей разглядеть его лицо. — Господи, Соколовский, на тебе лица нет. Выглядишь так, будто всю ночь хоронили кого-то близкого. Проблемы на объекте?

— Хуже, — выдохнул он, подходя ближе и забирая у нее сигарету. Затянулся едким дымом, чтобы хоть немного унять тошноту. — Нам нужно поговорить. Прямо сейчас. Пойдем отсюда.

— Через час планерка у заказчика, Артем. Если я не принесу правки по фасаду, нас снимут с тендера. Что стряслось? Выгнали с квартиры? Опять поссорился с Марией? — она назвала его жену полным именем, и в этой формальности прозвучал отголосок их давней, болезненной истории расставания.