Пламя моей девочки

Глава 1. Искра в академии

Воздух в Арене Испытаний дрожал от зноя, хотя каменные своды подземелья не видели солнца уже несколько столетий. Пахло озоном, раскаленным гранитом и едким потом двух десятков студентов. Кайон стоял в центре начертанного мелом круга, чувствуя, как вибрирует под босыми ступнями древняя магическая плита. Его рубашка на спине промокла насквозь, но лицо оставалось спокойным, почти отрешенным.

Напротив него, в десяти шагах, возвышалась мишень. Обычный деревянный щит, на котором куском угля был грубо намалеван силуэт человека. Для большинства первокурсников это было непреодолимое препятствие. Для второкурсников — рутина. Кайон был на третьем, выпускном курсе, и деревянный щит казался ему оскорблением.

— Время пошло, — проскрежетал голос Мастера Дрейка.

Старый магистр огня стоял у края арены, скрестив руки на груди. Его лицо, испещренное шрамами от собственных же экспериментов, напоминало выжженную пустошь. Дрейк никогда не улыбался. Говорили, что в последний раз он делал это в день Великого Раскола, когда половина континента ушла под воду. Кайон в это верил. Он видел, как двигаются желваки на скулах наставника — единственный признак того, что Дрейк вообще жив.

Кайон закрыл глаза.

Внутри него не было пустоты, которую описывали в учебниках. Там не было спокойного озера или тихого родника, из которого маги черпали силу. Внутри Кайона бушевал ураган. Его внутренний источник — Искра — не тлел, он ревел, как доменная печь, требуя выхода. Огонь был его сутью, его проклятием и его единственным языком.

Он не стал плести заклинание. Плетения, пассы руками, заученные формулы — всё это было для тех, кто пытался приручить стихию, как дикого зверя на поводке. Кайон не приручал. Он сам был зверем.

Он сделал вдох, позволяя горячему воздуху арены наполнить легкие, и на выдохе просто позволилэтому случиться.

Сдерживающие печати на его ауре, наложенные целителями академии для безопасности окружающих, треснули, как яичная скорлупа. Это ощущение всегда приносило болезненное, почти эротическое наслаждение. Словно сдирать присохшую к ране повязку.

Огонь не вырвался из его ладоней. Он родился прямо из воздуха вокруг Кайона.

Сначала это была лишь дрожь горячего воздуха, марево над раскаленным камнем. Затем пространство внутри круга начало темнеть, втягивая в себя весь свет арены. А потом родилась сфера.

Она не имела цвета. Это был не рыжий, не алый и не синий огонь. Это была чистая, концентрированная плазма, ядро новорожденного солнца. Она пульсировала в метре над его головой, издавая низкий, утробный гул, от которого вибрировали барабанные перепонки.

По рядам студентов, сидевших на каменных скамьях, прошелестел единый вздох. Кто-то нервно хихикнул, кто-то зашептался. Кайон не слушал. Его сознание расширилось, охватывая всю Арену. Он чувствовал каждую трещинку в камне, чувствовал медленное, тягучее сердцебиение замка глубоко под землей и… чувствовал их.

Зрителей.

Он открыл глаза.

Его пламя — живое, яростное, пугающе точное — висело в воздухе, ожидая приказа. Оно не лизало края круга, не пыталось вырваться и спалить деревянные трибуны. Оно было послушно, как вышколенный волкодав, знающий силу хозяина.

Кайон повел бровью. Сфера беззвучно вытянулась в длинную, тонкую нить. Она свистнула в воздухе, разрезая пространство, и ударила в мишень.

Дерево не загорелось. Оно перестало существовать. Щит, поддерживающие его стойки и кусок каменной стены за ним — всё превратилось в пепел и пыль за долю секунды. Нить огня не оставила даже обугленных краев; она просто аннигилировала материю на своем пути, оставив в воздухе запах чистого озона.

Тишина.

Она была оглушительнее рева пламени. Двадцать три студента смотрели на дыру в дальнем конце арены с суеверным ужасом. Даже дежурные боевые маги у выходов, обязанные пресекать любые неконтролируемые выбросы, стояли неподвижно, опустив руки на эфесы мечей.

Мастер Дрейк медленно разжал скрещенные на груди руки. Он шагнул вперед, и его тяжелые сапоги гулко ударили по камню. Он подошел к краю круга Кайона и долго смотрел на дымящийся провал в стене. Затем перевел взгляд на студента.

— Грязно, — наконец проскрипел Дрейк. Его голос был сухим, как треск горящего пергамента. — Слишком много силы в пустоту. Половина ушла на разрушение камня. Если бы перед щитом стоял человек, ты бы сжег половину его нервных окончаний, прежде чем убить. Он бы кричал десять секунд. В реальном бою это непозволительная роскошь.

Кайон молча кивнул, гася остатки своей Искры. Воздух арены с хлопком заполнил вакуум, и по коже прошел ледяной холод.

— Но щит уничтожен, — продолжил Дрейк, обводя тяжелым взглядом притихших студентов. — И ни одна чешуйка не упала с моей лысины. Контроль идеален. Сила… — он пожевал губами, подбирая слово, — оскорбительна для вашего уровня. За такую трату энергии на выпускном экзамене вас бы четвертовали в любой из Пяти Крепостей. Но для учебной арены — приемлемо.

Он развернулся, собираясь уйти, но задержался. — После занятий. Мой кабинет. Покажу тебе, как убивать тихо.

Кайон снова кивнул. Похвала Дрейка была высшей наградой, хотя звучала как смертный приговор.

Студенты начали подниматься со скамей, сбиваясь в кучки. Кайон чувствовал на себе десятки взглядов. Зависть, страх, плохо скрываемое восхищение. Он привык. Его имя — Кайон, сын пекаря из Нижних Кварталов — уже второй год ходило по академии шепотом. «Феномен», «ошибка природы», «неограненный алмаз». Он не был лучшим в теории, он едва сдал историю магических искусств, но когда дело касалось чистой силы, рядом с ним не стоял никто.

Он стер подошвой мел с пола, выходя из круга, и потянулся за своей туникой. Пальцы наткнулись на чужую руку.

— Осторожнее, деревенщина. Чуть не прожег мне рукав.

Голос был мелодичным, но в нем звенел лед.

Кайон поднял глаза.

Белла ди Вейн.

Она стояла слишком близко. На ней было платье из темно-бордового шелка, скроенное так, чтобы подчеркивать талию и оставлять открытыми изящные плечи. На шее — тонкая платиновая цепочка с рубином, который сейчас пульсировал в такт ее дыханию, наливаясь тревожным светом. Белла была аристократкой до кончиков пальцев, от идеального пробора в волосах до едва заметного, но презрительного изгиба губ.

Ее магия тоже была огненной. Кайон чувствовал ее потенциал — он был огромен, почти равен его собственному. Но там, где у Кайона бушевал первородный хаос, у Беллы пылал выверенный, геометрически правильный костер. Ее пламя было «хорошим». Безупречным. Оно танцевало по ее приказу, складывалось в цветы, обвивало запястья, согревало, но не обжигало. Оно было приручено поколениями ее предков.

Оно было мертвым.

— Я не целился в твой рукав, Белла, — ровно ответил Кайон, забирая тунику. — Я целился в стену.

Она фыркнула, откидывая с лица прядь идеально уложенных волос. — Все знают, что ты талантлив, Кай. Талантлив, как бродячий циркач. Сила без имени — это просто шум. Громкий, вонючий шум из Нижних Кварталов.

Она намеренно выделила слово «вонючий». Белла ди Вейн была первой в рейтинге по теории, этикету и контролю. Она была второй по чистой силе. Первой был Кайон, и этот факт, казалось, разъедал ее изнутри, как кислота.

— Твоя Искра кричит, Кай, — она понизила голос, придвигаясь еще ближе. От нее пахло дорогим вином и гвоздикой. — Она кричит о том, что ей не место здесь. В академии учат управлять, а не потакать. Когда-нибудь твой ошейник лопнет по-настоящему, и от тебя останется только горстка пепла.

Кайон накинул тунику. Ткань была влажной и неприятно холодила разгоряченную кожу. Он посмотрел прямо в ее глаза — янтарные, с темным ободком.

— Зато я не боюсь обжечься, — сказал он.

Он начал отворачиваться, собираясь уйти в раздевалку, смыть с себя пот и вонь горелого камня. Ему не было дела до Беллы ди Вейн и ее надушенных проблем. У него была встреча с Дрейком, а потом — три часа зубрежки трактатов по астральной проекции.

Но в этот момент она посмотрела на него иначе.

До этого в ее взгляде было лишь привычное классовое презрение и соревновательная злость. Теперь злость исчезла. Презрение осталось, но оно стало… сложным. Кайон слишком хорошо знал этот язык тела. Он вырос на улицах, где взгляды были опаснее ножей.

Белла ди Вейн, наследница одного из древнейших домов Империи, смотрела на него с вызовом. И с чем-то еще. С тем, как хищник смотрит на другого хищника, внезапно осознавшего, что он больше не находится на вершине пищевой цепи.

Она медленно, почти неосознанно, облизнула нижнюю губу. Ее взгляд скользнул с его глаз на его губы, затем ниже — на мокрую, облепившую торс тунику, на напряженные мышцы плеч, на которых все еще играли последние отблески дремлющей огненной мощи.

Кайон замер.

Его Искра, которую он только что с трудом загнал вглубь, под ребра, вдруг шевельнулась. Она не откликнулась на гнев, не вспыхнула от боевого азарта. Она отозвалась на этот взгляд.

Внутри него, там, где должен был быть желудок, вспыхнуло новое пламя. Оно не имело ничего общего с магией. Это была густая, тяжелая, горячая волна, прокатившаяся по венам и ударившая в пах. Воздух между ними в один миг стал густым и наэлектризованным. Он почувствовал запах ее кожи — не гвоздики и вина, а чего-то теплого, животного, скрытого под слоями шелка и аристократической пудры.

Его пламя узнало ее пламя.

Два источника, запертые в телах, разделенных пропастью титулов и золота, потянулись друг к другу через холодный камень арены. Его — дикое, рвущееся с цепи, готовое плавить горы. Ее — сдержанное, гордое, но сейчас предательски пульсирующее в такт его собственному сердцу.

Белла моргнула, выходя из оцепенения. Она резко, слишком резко отступила на шаг, словно обожглась. Румянец — настоящий, не наведенный румянец — проступил на ее высоких скулах. Она сжала кулаки так, что побелели костяшки, а рубин на ее шее вспыхнул тревожным багровым светом.

— Не зазнавайся, Кай, — бросила она, отворачиваясь. Ее голос слегка дрогнул, и она ненавидела себя за это. — Твоя искра погаснет так же быстро, как и зажглась.

Она развернулась и пошла прочь, прямая, как натянутая струна. Ее спина выражала оскорбленное достоинство, но Кайон видел, как напряжены ее плечи.

Он остался стоять посреди арены, провожая ее взглядом.

Мастер Дрейк, оказывается, никуда не ушел. Он стоял в тени колонны, и его старые, выцветшие глаза смотрели на Кайона с пугающей, непробиваемой ясностью. Он всё видел. Каждую искру, каждый вздох, каждую каплю пота, которая сейчас наверняка пахла не солью, а перегретым металлом.

Дрейк медленно, с трудом, словно каждое движение причиняло ему боль, поднял руку. Его узловатый палец указал на Кайона, а затем ткнул в сторону выхода.

— Кабинет, — напомнил он. — Через час. И если опоздаешь, я скормлю твою Искру личному горгулье ректора.

Кайон сглотнул. Во рту пересохло.

Он посмотрел на дыру в стене, затем на пустые скамьи, где еще витал запах озона и чего-то неуловимо сладкого.

«Что-то внутри него вспыхивает ярче любого пламени», — пронеслось в голове строчкой из дешевого романа, которые тайком читали служанки.

Кайон никогда не думал, что это будет так. Он всегда считал, что его путь — это путь клинка. Огонь должен был плавить врагов, защищать друзей и строить его будущее. Он должен был сжечь его прошлое в Нижних Кварталах дотла.

Но сейчас, чувствуя, как кровь стучит в висках, он впервые понял: его пламя может хотеть не только разрушать. Оно может хотеть поглотить.

И Белла ди Вейн только что подлила в этот внутренний пожар самое опасное масло из всех существующих — свое внимание.

Кайон подобрал с пола свою сумку с книгами, перекинул лямку через плечо и пошел в сторону раздевалок. Каменный пол казался ему ледяным, но внутри, под кожей, бушевала настоящая Сахара. Ему предстоял самый долгий час в его жизни. Час до кабинета Мастера Дрейка, где его научат убивать тихо, и целая ночь после, где он впервые не сможет уснуть, потому что его собственное тело объявило ему войну.

Вода в каменной чаше была ледяной. Кайон плеснул ее в лицо, смывая пот и сажу, но это не помогло. Холод лишь остудил кожу, в то время как внутренний жар, зажженный взглядом Беллы, только разгорался.

Он посмотрел на свое отражение. На него глядело лицо чужака. Резкие скулы, которые еще не успели приобрести благородную худобу от академической диеты, упрямый подбородок, покрытый темной щетиной, которую он забыл сбрить утром. И глаза. Обычно они были просто карими, цвета старой древесины. Сейчас в них плясали золотые искры. Его собственная магия просачивалась наружу, реагируя на гормональный шторм.

— Успокойся, — прорычал он своему отражению. — Она просто стерва, которая не привыкла проигрывать.

Слова звучали неубедительно даже для него самого. Дело было не в проигрыше. Белла ди Вейн могла заполучить любого на этом курсе. Наследники герцогств, графов, принцы соседних протекторатов — все они увивались за ней, принося дары и слагая стихи. Она купалась в обожании.

Кайон не принес ей ни стихов, ни подарков. Он просто стоял и сжигал дерево. А она смотрела на него так, словно он был единственным источником тепла в ледяной пустыне.

Он провел мокрой рукой по волосам, откидывая их назад, и натянул сухую тунику. Серую, без гербов и вышивки. Форму простолюдинов. В академии все носили одинаковую форму во время занятий, но за пределами классов Белла и ей подобные облачались в шелка, а Кайон оставался в шерсти и льне. Его происхождение было клеймом, которое не смела стереть даже самая мощная магия.

Выходя из душных катакомб Арены Испытаний в главный холл академии, Кайон попал в другой мир.

Здесь царил мрамор. Белоснежный, холодный, добытый в Северных Копях. Высокие своды поддерживали колонны, увитые резными лозами, в которых магия земли заставляла листья вечно зеленеть. Под потолком парили световые сферы, заливая пространство мягким, вечным полуднем. Здесь пахло воском, старыми книгами и деньгами.

Студенты неспешно прогуливались парами, обсуждая трактат магистра Элариуса или предстоящий Осенний Бал. Девушки в платьях пастельных тонов смеялись, прикрываясь веерами. Юноши в камзолах с фамильными гербами на груди лениво перебрасывались репликами, полными скрытого превосходства.

Кайон шел сквозь них, как нож сквозь масло. Он привык быть невидимкой. Для аристократов сын пекаря был лишь функцией. Полезным инструментом, если его магия могла служить их целям, или досадной помехой, если он претендовал на их место в рейтинге. Сейчас, после экзамена, он чувствовал на себе взгляды, но они были другими. В них не было привычного снисхождения. Было любопытство. Оценивающее, хищное.

— Слышал? Он испарил щит. Вместе со стеной, — донеслось из группы первокурсников, замерших у фонтана. — Дрейк сказал, что это «грязно». — Если это грязно, то я не хочу видеть, что считается чистым. У меня волосы на руках загорелись от одного жара.

Кайон ускорил шаг. Слава была тяжелой кольчугой, и он не собирался ее примерять. Ему нужны были оценки. Диплом. Место в Магистериуме или, если повезет, контракт с Гильдией Наемных Клинков. Деньги. Уважение. То, что нельзя получить, просто сжигая дерево.

Он поднялся по широкой винтовой лестнице в Западное крыло, где располагались кабинеты старших магистров. Ковры здесь глушили шаги, создавая атмосферу библиотеки, а не учебного заведения.

Дверь кабинета Мастера Дрейка была тяжелой, из мореного дуба, обитого железными полосами. На ней не было таблички. Все и так знали, кто здесь живет. Кайон постучал костяшками пальцев — ровно три раза, как было принято.

— Войди, — проскрипел голос изнутри, не дожидаясь окончания стука.

Кайон толкнул дверь.

В кабинете Дрейка не было окон. Свет давали лишь несколько магических ламп, да огромный камин, в котором лениво ворочались угли. Стены от пола до потолка были заставлены стеллажами. Книги, свитки, черепа неизвестных тварей, банки с заспиртованными органами и, самое главное, оружие. На специальных подставках покоились мечи, которые, казалось, впитали в себя кровь сотен битв.

Сам Мастер Дрейк сидел в глубоком кожаном кресле. Перед ним на низком столике стоял графин с чем-то янтарным и два бокала.

Это было настолько нетипично для аскета-Дрейка, что Кайон на секунду замер. Наставник никогда не предлагал выпивку. Никогда.

— Закрой дверь, — велел Дрейк. — И сядь.

Кайон подчинился, опустившись в кресло напротив. Кожа заскрипела под его весом.

Дрейк молча наполнил бокалы. Пододвинул один из них Кайону. — Пей. Это не яд. По крайней мере, не для тебя.

Кайон взял бокал. Виски. Дорогой, выдержанный, с торфяным привкусом. Он сделал глоток. Жидкий огонь прокатился по пищеводу, но он не обжег. Наоборот, он странным образом слился с тем внутренним жаром, который всё еще не утих. Алкоголь не глушил его Искру, он словно дал ей еще один фитиль.

— На Арене ты показал уровень Магистра Четвертого Круга, — начал Дрейк, глядя на свой бокал. Его голос в тишине кабинета звучал глуше, чем на Арене. — Формально ты еще студент. Фактически — ты уже опаснее половины преподавательского состава.

— Я просто сжег дерево, Мастер, — тихо сказал Кайон.

— Ты не сжег дерево, — Дрейк поднял на него свои выцветшие глаза. В них не было ни капли опьянения, только стальная трезвость. — Ты создал микро-квазар. Ты разорвал связи между атомами. Если бы ты направил это на человека в кольчуге, кольчуга бы расплавилась и срослась с его кожей, а сам он превратился бы в статую из пепла, которая рассыплется от одного чиха. Это не магия огня, Кайон. Это магия аннигиляции.

Кайон молчал. Он никогда не задумывался об этом в таких терминах. Для него огонь всегда был просто… огнем.

— Твоя проблема, мальчик, не в том, что у тебя много силы, — Дрейк сделал еще один глоток. — Твоя проблема в том, что ты злишься.

Кайон вздрогнул. — Я не злюсь.

— Злишься, — отрезал Дрейк. — На них. — Он махнул рукой в сторону окна, за которым раскинулся Верхний Город, сияющий огнями. — На Беллу ди Вейн и всю ее шелковую свору. На ректора, который смотрит на твое личное дело и видит там «сын пекаря», а не «потенциальное оружие Империи». Ты держишь свою Искру в кулаке не из-за дисциплины. Ты держишь ее из ненависти.

— И что с того? — глухо спросил Кайон. — Ненависть тоже топливо.

— Самое паршивое топливо из всех, — Дрейк наклонился вперед, опираясь локтями о колени. Пламя камина бросало глубокие тени на его изуродованное лицо. — Ненависть дает много жара, но она коптит. Она искажает плетения. Сегодня на Арене ты не убил никого, поэтому «грязь» осела на камне. В реальном бою, когда на кону будет твоя жизнь, эта грязь осядет на твоей душе. Ты совершишь ошибку. И твоя же ненависть тебя поглотит.

Дрейк замолчал, давая словам впитаться. Кайон смотрел на рубиновую жидкость в бокале. Наставник был прав. Каждое его слово било точно в цель. Кайон ненавидел. Ненавидел роскошь, в которой купались те, кто не умел создать даже искру. Ненавидел их чистые руки и презрительные взгляды. Он хотел доказать им всем, что сын пекаря, чьим первым воспоминанием был запах кислого теста и побои вечно пьяного отца, стоит больше, чем все их родовые замки.

— Я не могу это выключить, — признался Кайон. — Когда я вижу их… я хочу сжечь их дотла.

— Тогда сожги, — неожиданно легко согласился Дрейк.

Кайон поднял взгляд.

— Но сделай это правильно, — продолжил магистр. — Не как пекарь, бросающий дрова в печь. Как ювелир.

Дрейк поставил бокал и поднялся. Он подошел к одному из стеллажей. Его спина была неестественно прямой — последствия старого проклятия, которое он так и не смог снять. — Твоя магия — это хаос. Первородный, дикий, прекрасный хаос. Ты пытаешься запихнуть его в формулы, которые придумали старики, боящиеся собственной тени. Это все равно что пытаться налить море в чайную чашку.

Он провел рукой по корешкам книг, пока не нашел нужный том — старый, в кожаном переплете без названия. — Я не буду учить тебя убивать тихо, Кай. Это безнадежно. Ты не тихий. Твоя Искра — это рев дракона.

Дрейк вернулся в кресло. Он не стал садиться. Он положил тяжелую книгу на столик перед Кайоном. — Я научу тебя направлять этот рев. Не в стену. В глотку врага.

Кайон осторожно, почти благоговейно, коснулся обложки. Кожа была теплой. — Что это?

— Это то, чего нет в библиотеке, — сказал Дрейк. — Это «Анатомия Пламени», написанная Первым Императором. Он тоже был пиромантом. И он тоже был никем.

Кайон открыл книгу. На пожелтевшем пергаменте не было заклинаний. Там были рисунки. Жуткие, анатомически точные рисунки человеческого тела, но вместо вен и артерий по ним текли реки огня.

— Он смотрел на людей не как на врагов, — голос Дрейка стал почти шепотом. — Он смотрел на них как на топливо разной плотности. Кость горит дольше мяса. Кровь вспыхивает мгновенно. Страх… страх делает их бензиновой лужей.

Кайон перевернул страницу. Там был изображен воин в полном латном доспехе. И рядом — схема того, как направить тончайшую нить пламени в сочленение доспеха на шее, чтобы вскипятить спинномозговую жидкость за полсекунды. Беззвучно. Без вспышки.

— Убивать тихо, — повторил Дрейк, но теперь в его устах это звучало не как рутина, а как высокое искусство.

Они просидели до глубокой ночи. Дрейк говорил, а Кайон слушал, впитывая каждое слово, как сухая земля впитывает дождь. Наставник рассказывал о природе Искры, о том, как она связана с эмоциями, с либидо, с первобытным инстинктом доминирования. Он говорил вещи, за которые в академии полагалось сожжение на костре.

— Магия — это не дар богов, — говорил Дрейк, глядя в огонь камина. — Это просто сбой в механике мироздания. Твоя Искра — это дыра в твой личный ад. Ты можешь бояться ее и пытаться заткнуть пальцем. А можешь научиться дышать тем воздухом.

Когда за полночь Дрейк наконец отпустил его, голова Кайона гудела. Старый виски и старая философия смешались в тяжелый, пьянящий коктейль. Он шел по пустым коридорам академии, и мраморный пол казался ему палубой корабля, уходящего в шторм.

Он спустился в общежитие для простолюдинов. Узкая комната с низким потолком, узкая койка, стол и стул. На столе лежал раскрытый трактат по астральной проекции, который он должен был сдать завтра утром. Кайон даже не взглянул на него.

Он сел на край койки и посмотрел на свои руки. Обычные руки молодого мужчины, с мозолями от учебных посохов.

Внутри него всё еще горел тот огонь, что зажегся на Арене. Но теперь это был не только пожар ненависти. Там была и холодная, расчетливая ярость Мастера Дрейка. И что-то еще. Темное, сладкое, опасное предвкушение.

Белла ди Вейн. Кайон лег на спину, заложив руки за голову, и уставился в темноту потолка.

Он всегда думал, что его путь — это одиночество. Что для сына пекаря нет места в мире аристократов, и единственный способ выжить — стать быстрее, горячее и злее их всех.

Но сегодня, поймав ее взгляд, он увидел отражение. Белла была заперта в своей клетке из золота и шелка так же, как он был заперт в клетке из камня и нищеты. Ее пламя было «хорошим», потому что у него не было выбора. Ее огонь танцевал для публики.

Его огонь танцевал только для него. И ей это понравилось.

Кайон закрыл глаза, пытаясь уснуть. Но сон не шел. Перед внутренним взором стояло ее лицо: надменное, прекрасное, с пульсирующим рубином на шее. Он чувствовал запах ее кожи.

Его Искра, утомленная уроками Дрейка, лениво шевельнулась во сне. И Кайону показалось, что где-то на другом конце академии, в роскошных покоях Верхнего Города, рубин на шее Беллы ди Вейн вспыхнул в ответ.

Сон пришел лишь под утро, тяжелый и беспокойный, наполненный запахом пепла, дорогого вина и жаром двух сливающихся солнц. А на столе так и остался лежать раскрытый трактат по астральной проекции, страницы которого начали медленно, незаметно для глаза, тлеть по краям от одного лишь присутствия спящего хозяина комнаты.

Глава 2. Огонь и лёд

Утро в академии пахло озоном, остывшим камнем и воском. Этот запах въелся в поры Кайона за три года, став такой же неотъемлемой частью его самого, как и пульсирующая под ребрами Искра. Он проснулся до рассвета, за час до колокола, с тяжелой головой и странной, звенящей пустотой в груди. Сон, наполненный пеплом и багровыми тенями, отступил неохотно, оставив на языке привкус горького миндаля и дорогого виски.

Трактат по астральной проекции, брошенный на столе с вечера, выглядел жалко. Страницы пожелтели, а края пергамента осыпались серой, невесомой трухой. Кайон провел пальцем по краю листа — он был еще теплым. Его магия, дремавшая вполсилы, сочилась сквозь поры кожи даже во сне, превращая сухую теорию в пепел.