- -
- 100%
- +
Глава 1. Город, где лгут все
Ардон пах гнилью. Не той благородной, лесной гнилью, что знаменует круговорот жизни и смерть старого дерева, уступающего место молодым побегам. Город смердел застоявшейся, липкой, человеческой гнилью. Смесью нечистот, выплеснутых из окон прямо на брусчатку, сладковатым тлением неубранных дохлых собак в сточных канавах, кислым духом немытых тел, спящих вповалку в подворотнях, и приторным ароматом дешевых благовоний, которыми торговки пытались перебить вонь собственного пота.
Солнце, бледное и равнодушное, как глаз слепца, с трудом пробивалось сквозь вечную пелену угольного дыма. В Ардоне топили всем, что попадалось под руку: старыми телегами, мебелью из разграбленных усадеб, а в бедных кварталах — кизяком и собственными надеждами. Дым оседал на стенах высоких, уродливо теснящихся домов, окрашивая камень в цвет мокрого пепла. Дома жались друг к другу так плотно, что соседи могли пожать руки, высунувшись из окон, и плевали друг другу на подоконники. Узкие улочки, по которым едва могла проехать одна телега, никогда не видели прямого света. Они жили в вечных сумерках, где единственным законом была тень.
В этом городе ложь была не просто пороком или грехом. Она была фундаментом, раствором, скрепляющим эти гнилые камни, и единственным воздухом, которым дышали его обитатели. Здесь лгали из вежливости, лгали из страха, лгали ради медной монеты и лгали просто по привычке, потому что правда стоила слишком дорого. Жена лгала мужу о верности, чтобы он не раскроил ей череп тесаком. Муж лгал сборщикам налогов, пряча мешок зерна в подвале. Священник лгал пастве о грядущем прощении, чтобы те опустошили свои тощие кошельки в церковную кружку. Ложь во спасение здесь считалась не компромиссом, а высшей добродетелью. Сказать умирающему, что его рана смертельна, было верхом жестокости. Сказать ему, что лекарь уже в пути, и положить ладонь на остывающий лоб — вот что считалось милосердием.
Но самую изощренную, самую густую и смертоносную ложь Ардон порождал на своем центральном рынке — площади Каменных Масок. Называлась она так из-за барельефов на ратуше: десятки каменных лиц застыли в гримасах праведного гнева, святой невинности и мудрого спокойствия. Никто уже не помнил, кого именно изобразил давно забытый скульптор, но горожане шутили, что это лица их собственных отцов, когда те торговались за курицу.
Игорь ненавидел этот запах. Не вонь нечистот — к ней он привык за годы странствий по самым грязным дырам обитаемого мира. Он ненавидел запах лжи. Для него он пах озоном перед грозой и сладковатым ядом белладонны. Он ощущал его кожей, напрягавшейся на плечах, чувствовал горечью на языке.
Он не был похож на героя баллад, которые пьяные менестрели горланят в тавернах за кружку прогорклого эля. На нем не было сияющих доспехов — только потертая, но добротная кожаная куртка с вшитыми стальными пластинами, не стесняющая движений, и плотный шерстяной плащ цвета дорожной пыли. Его сапоги из дубленой кожи были стоптаны, но тщательно смазаны жиром — он знал, что мокрые ноги в походе убивают вернее вражеской стрелы. Ростом он был чуть выше среднего, широк в плечах, но не от природы, а от долгой привычки носить на спине тяжелый груз — будь то мешок с провизией или чужой секрет.
Его лицо, обветренное всеми ветрами континента, от соленых брызг Северного моря до сухих песчаных бурь Южных пустошей, было лишено классической красоты. Слишком резкие скулы, нос, сломанный когда-то и сросшийся криво, сеть тонких морщин в уголках глаз — не от смеха, а от привычки щуриться на солнце или вглядываться в прицел арбалета. Но главной его приметой были глаза. Необычайно светлые, почти прозрачные, цвета выцветшего речного льда. Когда Игорь смотрел на человека, тому казалось, что этот странный путник видит не только его лицо, но и все, что спрятано за ним: спрятанный за голенищем нож, долг в три серебряных, измену, которую он планирует совершить в полночь, и детский страх перед темнотой, который мужчина давно похоронил под маской жестокости.
Он не был рыцарем. Кодекс чести, требующий преклонять колени перед напыщенными болванами в коронах, вызывал у него лишь кислую усмешку. Он не был и классическим наемником, продающим клинок любому, кто заплатит. Его нанимали не для того, чтобы он убивал. Его нанимали, чтобы он говорил.
Игорь был странствующим философом с очень прикладным, почти хирургическим пониманием правды. Он называл себя «оценщиком». Он приходил в разоренные баронства, в торговые гильдии на грани банкротства, в семьи, где брат точил нож на брата, и просто слушал. А потом называл вещи своими именами. Он вскрывал гнойники лжи, и хотя первая реакция всегда была болью и гневом, именно это спасало пациента от гангрены. За это его презирали и за это же тайно боготворили. Старцы в библиотеках уважали его за острый ум, военачальники — за безошибочное чутье на предательство, а простые люди — за то, что в его присутствии они на мгновение чувствовали себя настоящими, сбросившими тяжелую ношу притворства.
Но это же делало его абсолютно, фатально одиноким. Нельзя спать с женщиной, которая боится, что утром ты оценишь ее искренность в постели и найдешь ее фальшивой. Нельзя пить с друзьями, которые вздрагивают каждый раз, когда ты открываешь рот, опасаясь услышать трезвый диагноз их бессмысленной жизни. У Игоря не было дома. Его домом была дорога, а семьей — холодный металл его короткого меча бастардского типа, который он носил не на поясе, а за спиной, рукоятью вверх, чтобы выхватывать его обратным хватом в тесноте переулков.
Этим утром он пришел на площадь Каменных Масок не за провизией. Ему нужны были новые тетивы для лука, и лучшая лавка кожевенника, мастера Гюнтера, находилась как раз за рыбными рядами. Но путь преградила толпа.
В центре круга, образованного зеваками, потел и задыхался торговец яблоками. Это был типичный сын Ардона — маленький, круглый, с сальными пятнами на некогда белой рубахе и пальцами, унизанными дешевыми медными перстнями. Перед ним на грязном прилавке высились горы румяных, глянцевых плодов. Яблоки казались идеальными. Крупные, налитые, с восковым блеском, они обещали хруст, сладость и сок.
Торговец, чье имя, вышитое на фартуке, гласило «Бенно Сладкоголосый», заламывал руки. Его голос, высокий и маслянистый, лился на двух дородных стражников и богатого купца в соболиной шапке. — Господин, клянусь честью покойной матушки! — Бенно прижал пухлую ладонь к груди, туда, где под рубахой наверняка висел амулет фальшивого бога торговли. — Сорт «Королевский румянец»! Везли из предместий самого Вельдора! Морозец ночью ударил, сахар в них набрался — медом потянете! По медяку за три штуки! Дешевле только на помойке гнилое найдете!
Купец, брезгливо морщась, взял одно яблоко. Повертел в толстых пальцах, понюхал. — Беру мешок, — бросил он. — Грузи на мою телегу.
Игорь, стоявший в тени арки, ведущей к переулку Ткачей, сделал шаг вперед. Он не собирался этого делать. Это не было его делом. У него были деньги на тетиву, и лишние проблемы с местными торговцами, которые платили страже за «крышу», ему были ни к чему. Но потом он сделал вдох.
Он вдохнул воздух над прилавком. И лед в его глазах стал твердым, как хрусталь.
Под сладким ароматом осеннего сада, под воском и дорогой тканью купца, он учуял его. Тонкий, едва уловимый, сладковато-винный запах брожения. Запах распада.
Он подошел к прилавку. Толпа, почувствовав перемену в воздухе, зашуршала и сомкнулась плотнее. Стражники, до этого лениво облокачивающиеся на алебарды, выпрямились.
— Почем яблоки, добрый человек? — голос Игоря был тихим, лишенным всяких эмоций. Он звучал в базарном гвалте так же неуместно, как звук погребального колокола на свадьбе.
Бенно Сладкоголосый смерил его взглядом. Одежда путника была добротной, но не кричащей. Меча на виду нет, золота на пальцах нет. Обычный проходимец. Торговец расплылся в улыбке, от которой его щеки стали похожи на два румяных блина. — Для вас, господин хороший, отдам по два за серебряный! Лучшие во всем Ардоне! Берите для дамы сердца, она пальчики оближет!
Игорь не улыбнулся в ответ. Он медленно протянул руку. Его пальцы, покрытые старыми мозолями от рукояти меча и поводьев, были на удивление изящными. Он взял яблоко из самой середины кучи, то, которое Бенно только что нахваливал купцу.
Поднеся его к лицу, Игорь закрыл глаза. Он не нюхал. Он слушал. Кожура была идеальной, натертой до блеска тряпкой, смоченной в бараньем жире. Но под ней, в самой мякоти, уже шла война. Дикие дрожжи, попавшие, вероятно, из-за утренней росы, уже начали свою работу. Еще пара дней, и эти глянцевые плоды превратятся в липкую, вонючую кашу, годную только для выгонки дрянной бормотухи.
— Они гнилые, — сказал Игорь.
Улыбка на лице Бенно застыла, а потом медленно сползла, как воск со свечи. — Что ты сказал, бродяга? — голос торговца стал на октаву ниже, в нем прорезалось рычание терьера, охраняющего кость.
— Ты натер их жиром, чтобы скрыть темные пятна, — так же ровно продолжил Игорь, взвешивая яблоко на ладони. — Ты сбрызнул их уксусом, чтобы убить мошку. Но ты не обманешь время. Они бродят изнутри. Если купец из Вельдора отвезет этот мешок своему сеньору, его вздернут на воротах за попытку отравления. Если он съест их сам, к вечеру будет кормить ночной горшок, пока из ушей не пойдет желчь.
Толпа, до этого предвкушавшая скандал, замерла. Воздух стал густым и тяжелым. Сказать такое торговцу в лицо на его территории было равносильно самоубийству.
— Ты лжешь! — взвизгнул Бенно. — Ты хочешь сбить цену! Ты подослан конкурентами с улицы Медников! Стража! Этот человек — клеветник и вор! Он хотел украсть яблоко!
Один из стражников, тот, что потолще, тяжело вздохнул. Ему не хотелось тащиться в холодную из-за какого-то яблока. — Плати за яблоко, путник, и проваливай, пока я добрый, — пробасил он, положив руку на эфес короткого меча. — А ты, Бенно, не ори, людей пугаешь.
Игорь посмотрел на стражника. Его светлые глаза лишились всякого выражения, став похожими на два осколка льда. — Я не вор, — произнес он. — Я просто назвал вещь ее именем.
Он сжал пальцы.
Раздался сухой, отчетливый хруст. Яблоко, казавшееся таким твердым и сочным, смялось в его кулаке, как мокрая бумага. Из-под пальцев брызнула не прозрачная сладость, а мутная, желтоватая жижа с черными точками гнили. По площади поплыл густой, тошнотворный запах дешевого сидра и тлена.
Бенно Сладкоголосый побелел. Цвет его лица сравнялся с цветом его жирной рубахи.
— Он... он сжал... — прошептал кто-то в толпе.
Игорь разжал кулак. На его ладони лежала бесформенная, смердящая масса. Он медленно перевернул руку над прилавком. Гнилая каша шлепнулась на бархатную скатерть торговца, забрызгав его кружевные манжеты.
— Вот их истинная цена, — сказал Игорь. — Цена лжи.
Он достал из поясного мешочка медную монетку. Не глядя на Бенно, он положил ее на край прилавка, прямо в лужу гнилого сока. — За беспокойство.
Толпа молчала. Это была самая оглушительная тишина, которую помнил Ардон. Сотни людей, привыкших жить в вечном шепоте недомолвок, смотрели на человека, который только что публично, жестоко и абсолютно точно вскрыл обман.
Первым нарушил тишину не стражник. Первым был тот самый купец в соболиной шапке. Он посмотрел на испорченный товар, потом на бесстрастное лицо Игоря, затем на пот, градом катящийся по лицу Бенно. Купец медленно, со скрипом суставов, опустился на одно колено. Не перед торговцем. Перед Игорем. — Господин оценщик, — прогудел он, и его бас, привыкший перекрывать шум портовых таверн, сейчас звучал смиренно. — Я направляюсь в замок герцога с обозом солонины. Говорят, там не любят сюрпризы. Не согласитесь ли вы взглянуть на мои бочки? Мои люди клянутся, что мясо первой свежести, но мой нос уже не тот, что в молодости. Я заплачу серебром.
Это было предложение работы. Прямое, наглое и невероятно выгодное. В Ардоне оценщики правды были редкостью, и их услуги стоили дороже золота.
Игорь посмотрел на купца. Затем на Бенно. Торговец яблоками трясся всем телом. Он ждал удара. Ждал, что странный путник сейчас вытащит кинжал и перережет ему горло за нанесенное оскорбление, как того требовали неписаные законы чести. Или что стражники сейчас повалят его на землю и переломают ноги за нарушение рыночной торговли.
Но удара не последовало.
Игорь перевел взгляд на стражников. Толстый стражник смотрел на него с плохо скрываемым ужасом. Второй, помоложе и поумнее, смотрел с жадным любопытством. Он только что понял, что перед ними не сумасшедший, а человек, чье слово только что сделало то, чего не могла сделать стража за десять лет — заставило Бенно Сладкоголосого заткнуться.
Игорь перевел взгляд на толпу. В глазах людей он видел не гнев. Он видел стыд. Стыд за свои гнилые товары, за свои фальшивые улыбки, за свои спрятанные в сапогах ножи. Он только что лишил их главного утешения — веры в то, что обман невидим. Он сделал правду материальной, липкой и воняющей на всю площадь.
Он наклонился, поднял свою медную монетку из лужи, вытер ее о край плаща и снова бросил на прилавок. На этот раз она звякнула громко и чисто. — Твое яблоко стоило дешевле, Бенно, — сказал он торговцу, глядя ему прямо в глаза. — Но твоя ложь обошлась тебе ровно в медяк. Можешь считать это налогом на совесть. В Ардоне она, я смотрю, непомерно дорога.
Игорь развернулся. Толпа расступилась перед ним, как Красное море перед пророком. Никто не смел его коснуться. Он прошел сквозь молчаливые ряды, мимо лотков с поддельным шелком, мимо прилавков с разбавленным вином, мимо женщин, прячущих синяки под слоем белил.
Он шел сквозь город, построенный на лжи, и оставлял за собой шлейф звенящей, невыносимой правды.
Он купил тетиву у мастера Гюнтера. Старик, дряхлый, с руками, похожими на кору старого дуба, долго щурился на него единственным глазом. — Слышал шум на площади, — проскрипел Гюнтер, натягивая новую жилу на лук для проверки. — Это ты заставил Бенно жрать собственные яблоки? — Я заставил его их понюхать, — ответил Игорь, расплачиваясь. — Дурак, — беззлобно констатировал кожевенник. — В этом городе за правду убивают быстрее, чем за кражу. — Значит, я умру быстро, — пожал плечами Игорь. — Я устал жить медленно.
Он вышел из лавки. Солнце, наконец, пробило пелену дыма, ударив лучом прямо по лицу каменной маски на ратуше. Маска изображала праведный гнев. Игорь усмехнулся. Камень тоже лгал. Он не чувствовал ни гнева, ни боли. Он просто разрушался от времени и копоти, притворяясь вечным.
Игорь накинул капюшон и растворился в лабиринте улиц Ардона. Впереди его ждала телега с солониной, которая наверняка кишела трупными червями, замаскированными перцем. Впереди ждала работа.
Ардон продолжал гнить за его спиной, сладко улыбаясь сам себе в зеркалах из плохого стекла. Город, где ложь была воздухом, только что узнал, что такое удушье. И Игорю предстояло научить их дышать по-настоящему. Даже если для этого придется разорвать им грудь голыми руками.
К вечеру история о яблоках обросла рогами, копытами и золотым свечением.
В таверне «Свинья и Митра», пропахшей кислым пивом, паленой шерстью и безнадегой, за липким столом сидели четверо. Сам Игорь, купец по имени Ульф — тот самый, в соболиной шапке, которого Игорь мысленно уже переименовал в Ульфа Смердящие-подмышки, и двое подручных купца, Гром и Хныга. Гром был огромным, плосконосым детиной, чья голова, казалось, росла прямо из покатых плеч. Хныга, напротив, был маленьким, юрким, с бегающими глазками профессионального карманника.
— Я посажу тебя по правую руку от себя на пиру у герцога, — басил Ульф, пытаясь вложить в голос всю доступную ему барскую небрежность. Он уже считал Игоря своей собственностью. — Ты будешь есть с серебра. Герцог любит таких... острых. Он устал от льстецов. Его казначей ворует так нагло, что монеты светятся в темноте, а главный конюший спит с его дочерью, пока герцог молится в храме. Все знают. Все молчат.
— Я не ем с серебра, — Игорь отодвинул от себя кружку с элем. Пиво в Ардоне делали из желудей и отчаяния, и пить его было все равно что жевать мокрый картон. — Я ем, чтобы не упасть в голодный обморок. И я не «острый», Ульф. Я просто не пользуюсь тупыми инструментами. Твои бочки с солониной. Открой одну.
Ульф поперхнулся. — Господин оценщик, мы же договорились! Мы на полпути к замку. Если я открою бочку сейчас, запах выветрится не скоро. Герцог решит, что я привез падаль. — Ты и везешь падаль, — Игорь смотрел на него своим прозрачным, вымораживающим взглядом. — Только падаль эта человеческая. Ты купил мясо у мародеров с Западного тракта. Они неделю назад вырезали купеческий караван. Мясо убитых охранников, смешанное с кониной. Ты засыпал его солью, чтобы скрыть запах крови, и набил им бочки из-под прошлогоднего прогорклого масла.
Гром, до этого мирно чистивший ногти кинжалом размером с короткий меч, замер. Хныга перестал улыбаться.
— Откуда... — начал Ульф, и кадык на его толстой шее судорожно дернулся. — Оттуда же, откуда я знаю, что под твоей левой стелькой зашиты три фальшивых золотых, которые ты хочешь всучить герцогу в качестве взятки, — Игорь ткнул пальцем в пол. — А твой сын, которого ты оставил управлять лавкой в Ардоне, проиграл ее вчера в кости человеку по кличке Кривой Зуб. И теперь твой дом принадлежит ему. Ты едешь к герцогу не за контрактом. Ты едешь просить защиты, потому что Кривой Зуб пообещал отрезать твоему сыну уши, если ты не вернешься с деньгами.
Ульф сидел, открывая и закрывая рот, как вытащенная на берег рыба. Его лицо, только что багровое от эля и самодовольства, стало серым. — Ты... ты ведьмак? — прошептал он. — Колдун?
Игорь позволил себе редкую, кривую усмешку, от которой шрам на его носу побелел. — Я просто слушал, как скрипят колеса твоей телеги, Ульф. Хорошая, дорогая телега. Оси смазаны. Но когда на нее грузили твои «свежие» бочки, дерево стонало иначе. Оно помнит вес настоящего мяса. Человеческое мясо тяжелее свиного из-за плотности костей и остатков внутренностей, которые твои мародеры поленились вычистить. А бочки... дерево впитывает запахи. Твои бочки пахнут кислятиной и смертью. Открой одну. Или мы поворачиваем оглобли обратно в Ардон, и я лично расскажу Кривому Зубу, где тебя искать. А заодно шепну страже у Северных ворот, что купец Ульф везет в герцогство неучтенный товар и фальшивое золото.
Гром медленно, со скрипом кожи, положил руку на рукоять своего тесака. — Ты угрожаешь хозяину, бродяга, — прорычал он. Голос у него был такой, будто камни трутся друг о друга.
Игорь даже не повернул головы. — Если ты достанешь железо, Гром, твой хозяин не успеет заплатить мне ни медяка. Потому что завтра утром он будет хоронить тебя. А послезавтра — себя. Твоя смерть не принесет ему контракта с герцогом. Сядь.
И гигант сел. Сила, исходившая от этого худощавого путника, была не физической. Это была тяжесть гранитной скалы, которой абсолютно плевать на порывы ветра.
— Открывай, — повторил Игорь.
Ульф, двигаясь как во сне, с трудом сполз с лавки. Его ноги подкашивались. Он подошел к телеге, стоявшей во дворе таверны, и срывающимися пальцами вытащил деревянный клин, удерживающий крышку бочки.
Вонь ударила раньше, чем они увидели содержимое. Сладковатая, тошнотворная вонь разложения, которую не смог забить даже едкий дух старой соли и прогорклого масла.
Ульф отшатнулся, зажимая рот. Хныга тонко, по-заячьи, взвизгнул и бросился за угол таверны, где его немедленно вывернуло. Гром стоял бледный, сжимая и разжимая огромные кулаки.
Игорь подошел к бочке. Он не поморщился. Он наклонился, втянул воздух и выпрямился. — Четверо мужчин. Двое в кольчугах, один в кожаном доспехе. Женщина. Старая. Мясо жесткое, жилы не перерезаны. Вы везете в замок герцога Эрика доказательство того, что на его землях безнаказанно режут людей. Если вы просто откроете эту бочку на кухне, вас вздернут как соучастников.
— Что... что ты предлагаешь? — прохрипел Ульф, падая обратно на лавку. Его соболиная шапка сбилась набок, и теперь он выглядел не богатым купцом, а тем, кем и был — перепуганным стареющим мужиком, заигравшимся в большую политику.
— Я предлагаю спасти твою шкуру, — Игорь налил себе в кружку воды из кувшина. Вода была мутной, но хотя бы не пахла. — Мы едем в замок. Ты говоришь герцогу правду. Что тебя обманули мародеры, продав товар с душком. Ты каешься. Ты плачешь. Твое поддельное золото мы бросим в нужник по дороге, оно тебе больше не понадобится. А я подтвержу каждое твое слово. Я расскажу Эрику, что знаю запах крови из-под соли. И что знаю запах страха из-под твоей наглости. Герцог — прагматик. Ему не нужны мертвые купцы. Ему нужны верные псы, которые умеют отличать свежее мясо от тухлого. Станешь его псом, Ульф. Будешь возить ему настоящую говядину и доносить на конкурентов. Выживешь.
Ульф слушал его, и по его толстым щекам, оставляя бороздки в слое дорожной пыли, катились слезы. Он плакал не от раскаяния. Он плакал от облегчения. Странный путник только что снял с его плеч не только груз смердящих бочек, но и груз смертного приговора, который Ульф вез вместе с ними.
— Я... я сделаю все, что скажешь, — лепетал купец. — Господин... как тебя величать?
— Игорь, — ответил он. — И не называй меня господином. От этого у меня чешутся руки проверить остроту твоего языка.
Ночь они провели в чистом поле, подальше от дорог. Игорь отказался спать в телеге. Он лег на голую землю, положив под голову седло. Холодный осенний воздух был чист. Здесь, вдали от каменных стен Ардона, он наконец-то мог дышать. Он смотрел на звезды — холодные, далекие, равнодушные точки света. Они тоже не лгали. Они просто были.
К нему подошел Хныга. Он присел на корточки, кутаясь в тонкий плащ. — Зачем тебе это? — спросил он тихо, чтобы не разбудить храпящего Грома. — Правда. Зачем ты ее носишь, как палку в муравейнике? Ты же мог просто взять с Ульфа золото за молчание. Мы бы дали. У нас еще осталось.
Игорь долго молчал, глядя на Млечный Путь. — Потому что муравьи, которые строят свой дом на лжи, однажды просыпаются в пепле, — сказал он, не отрывая взгляда от неба. — Ложь — это гниль, Хныга. Она начинается с одного яблока. Потом гниет зерно в амбарах. Потом гниет слово наместника. Потом гниет сталь в ножнах стражи. И когда приходит настоящий враг — с севера, с юга, с чумой или с голодом — королевство рассыпается в труху, потому что его фундамент был из гнилого дерева. Я не спасаю людей, мальчик. Я просто забиваю гнилые сваи, чтобы мост не рухнул, пока я по нему иду. Мне нужно на ту сторону.
— А что там, на той стороне? — прошептал Хныга.
— Там, — Игорь наконец повернул голову. Его светлые глаза поймали отражение звезд. — Там, говорят, есть города, где люди смотрят друг другу в лицо без страха. Я хочу проверить, правда ли это. Или это самая большая ложь из всех.
Утром они двинулись дальше. Телега, освобожденная от мертвой плоти, катилась легче. Ульф ехал верхом на своей лошади, ссутулившись, но впервые за долгие годы, кажется, не играя роль. Он просто ехал.
Игорь шел рядом с телегой, положив руку на край борта. Дерево под его ладонью было честным. Оно пахло смолой, пылью и новой, настоящей жизнью.
Ардон остался далеко позади, но Игорь знал, что несет его частицу с собой. Запах гнилых яблок въедается в кожу. Но теперь, по крайней мере, он знал, как пахнет чистое небо. И ради этого запаха стоило идти вперед, даже если весь остальной мир предпочитает дышать тленом.
Глава 2. Проклятие прямоты
Запах чистого неба, которым Игорь дышал на рассвете, к полудню окончательно выветрился. Его сменил тяжелый дух конского пота, прелой соломы и немытого человеческого тела, запертого в тесной клетке герцогского замка.
Герцог Эрик оказался именно таким, каким его описывали: человеком, чье лицо состояло из одних углов. Острый нос, резкие скулы, тяжелый, выдающийся вперед подбородок. Его глаза были цвета застоявшейся болотной воды — тусклые, внимательные и опасные. Он не носил ни золотых цепей, ни бархатных мантий, предпочитая простую, но прочную сталь вороненой кольчуги, надетой поверх черной туники. В его тронном зале пахло оружейным маслом и озоном — герцог только что упражнялся с двуручным мечом, и его кожа все еще хранила жар недавнего боя.
Ульф, купец, стоял перед ним на коленях. Его соболиная шапка валялась на полу, а сам он трясся, как осиновый лист. Игорь сидел на деревянной скамье у стены, рядом с двумя алебардщиками. Стражники смотрели на него с неприкрытым подозрением: чужак в святая святых, да еще и безоружный, вызывал у профессиональных убийц когнитивный диссонанс.
— Ты привез мне падаль, Ульф, — голос Эрика был лишен эмоций. Он звучал так же ровно, как точильный камень, проходящий по лезвию. — Ты привез мне доказательство того, что на моих дорогах режут людей, а мои таможенники берут взятки за провоз мертвечины. — Ваша светлость! — взвыл Ульф, пытаясь поцеловать грязный сапог герцога. — Меня обманули! Клянусь жизнью детей! Я не знал! Этот человек, — он ткнул дрожащим пальцем в Игоря, — он открыл мне глаза! Он спас мою честь!