Стрелок тьмы

Глава 1. Заказ из Вечной Ночи

Соленая влага портового города Гримхольда оседала на губах тяжелым, металлическим привкусом. Она смешивалась с запахом гниющих водорослей, дешевого эля из таверн Нижнего квартала и сладковатым душком разложения, который всегда сопровождает места, где человеческая жизнь стоит дешевле ящика контрабандного шелка.

Алекс стоял на карнизе часовой башни, вросшей в скалу над гаванью. Ветер, прилетевший с Серого моря, трепал полы его тяжелого плаща из кожи василиска. Ткань поглощала свет, не отражая ни единого блика от полной луны, и казалось, что на краю пропасти висит просто кусок первородной пустоты.

Алекс не смотрел вниз, на копошащихся у причалов грузчиков и портовых крыс. Его взгляд, скрытый за линзами очков из дымчатого обсидиана, был прикован к окну на третьем этаже особняка «Жемчужная корона». Окно выходило на внутренний двор, вымощенный белым мрамором, который сейчас казался бледно-голубым в лунном свете. Там, за тяжелыми бархатными шторами, заканчивался ужин.

Цель — барон Ульрих фон Моро.

Для всего Гримхольда Ульрих был столпом общества. Благотворитель, покровитель гильдии торговцев, человек, на чьи деньги восстанавливали обрушившийся западный волнорез. Для тех, кто умел смотреть сквозь официальные реестры, барон был главой крупнейшей в Северных землях сети работорговли, поставщиком живого товара для подземных рудников Черного Хребта и бессменным клиентом магов плоти из Змеиных Топей.

Император Дориан закрывал на это глаза уже семь лет. Ульрих платил налоги в казну Вечной Ночи с безупречной точностью, а его флот защищал восточные торговые пути от пиратов Архипелага. Но три месяца назад барон допустил ошибку. Он решил, что неприкосновенность распространяется и на внутреннюю политику. Ульрих начал финансировать сепаратистов в провинции Иствейл, поставляя им не только золото, но и зачарованное оружие.

Император не прощает покушений на целостность своей империи.

Алекс не испытывал к барону ненависти. Ненависть — это непозволительная роскошь для его ремесла, ржавчина, которая разъедает концентрацию. Он чувствовал лишь холодное, геометрическое удовлетворение от правильно выстроенной задачи. Ульрих фон Моро — это переменная. Его устранение — это уравнение.

Часовая стрелка на циферблате под ногами Алекса со щелчком перевалила за полночь.

В окне «Жемчужной короны» мелькнула тень. Барон, грузный мужчина с лицом, похожим на плохо вылепленный из воска шар, отодвинул стул. Разговор с гостями — двумя капитанами его личной гвардии — был окончен. Ульрих тяжело поднялся, опираясь на трость с набалдашником из черного янтаря, и, грузно ступая, скрылся в глубине спальни.

Пора.

Алекс медленно выдохнул. Он не задерживал дыхание, как это делают обычные стрелки из арбалетов. Он синхронизировал свой ритм с ритмом ветра.

Его правая рука, затянутая в перчатку из той же кожи василиска, поднялась на уровень груди. Ладонь была пуста.

— Сформировать, — беззвучно произнес он одними губами.

Магия Алекса не требовала пассов, выкрикивания древних слов на забытых языках или сжигания редких реагентов. Его дар был иным, пугающим и притягательным одновременно. Он не управлял стихиями. Он был их отсутствием. Он был прорехой в полотне реальности, через которую просачивалась первозданная Тьма.

Из теней, отбрасываемых его собственным телом, начала сгущаться материя. Это не было иллюзией или простым уплотнением воздуха. Тьма стекалась к его ладони, скручиваясь в тугие, маслянистые жгуты. Она пахла озоном после грозы, старой бумажной пылью и холодом глубокого склепа.

Жгуты сплетались, обретая форму. Сначала приклад — тяжелый, рубленый, с удобным упором для плеча. Затем длинный, идеально прямой ствол. На конце ствола начал формироваться набалдашник дульного тормоза. Оружие не имело украшений. Ни золота, ни гравировок. Только абсолютная, поглощающая свет чернота.

Алекс не создавал порох. Он создавал саму концепцию выстрела.

Он вскинул винтовку из чистой тьмы к плечу. Приклад идеально, до миллиметра, лег в выемку между ключицей и трапециевидной мышцей. Палец лег на спусковой крючок, который ощущался под подушечкой не как металл, а как прохладный, гладкий камень.

Алекс прикрыл левый глаз. Правый, скрытый за обсидианом очков, сфокусировался.

Спальня барона. Ульрих стоял у туалетного столика, спиной к окну. Он медленно, с кряхтением стаскивал с пухлых пальцев перстни. Его отражение в зеркале выглядело уставшим и старым.

Расстояние — триста сорок два метра. Ветер — юго-западный, порывами до трех метров в секунду, с легким нисходящим завихрением от шпиля ратуши. Влажность — восемьдесят процентов. Пульсация цели — семьдесят два удара в минуту.

Алекс внес поправки в саму структуру винтовки. Ствол из тьмы едва заметно удлинился, компенсируя падение пули.

Ульрих потянулся к кубку с вином. В этот момент он был идеальной, статичной мишенью.

Алекс начал выбирать свободный ход спускового крючка. Движение было плавным, почти медитативным. Он не целился в голову. Голова — слишком нестабильная цель, она постоянно поворачивается. Он целился в центр масс, чуть левее позвоночника, где сходятся ребра. Выстрел должен быть парализующим, а не просто убойным. Император хотел, чтобы барон перед смертью осознал, что его нашли.

Палец дожал спуск.

Винтовка не издала ни звука. Не было ни грохота, ни вспышки. Только абсолютная, звенящая тишина, на мгновение поглотившая даже шум прибоя внизу.

Из дула вырвался сгусток. Это не была свинцовая пуля. Это был кусок концентрированного небытия, сжатый до плотности алмаза. Он не летел — он протыкалпространство, игнорируя сопротивление воздуха.

Снаряд вошел в баронское окно, не разбив стекло. Для обычного зрения он был невидим. Стекло лишь покрылось на долю секунды инеем, который тут же растаял.

Ульрих фон Моро не успел донести кубок до губ. Сгусток тьмы вошел в его спину между лопатками.

Он не почувствовал боли. Боль пришла мгновением позже, когда первозданная пустота внутри барона начала расширяться, аннигилируя его жизненную силу. Ульрих захрипел. Его колени подогнулись. Кубок выпал из разжавшихся пальцев, дорогое красное вино медленно, как кровь, растеклось по белому ковру.

Барон рухнул лицом вниз, подмяв под себя шелковую пижаму. Его рука с последним перстнем ударилась о ножку кровати.

Цель нейтрализована.

Алекс не стал смотреть на результат. Он опустил винтовку. — Рассеять, — выдохнул он.

Оружие в его руках задрожало и начало опадать тяжелыми, вязкими каплями, которые впитывались в камень карниза, не оставляя и следа влаги.

Алекс поправил капюшон. Работа была выполнена чисто. В спальне барона сейчас начнется хаос — крики слуг, попытки целителей запустить остановившееся сердце, паника капитанов гвардии, которые поймут, что убийца находился вне их охранного периметра. Они перевернут весь Гримхольд. Они найдут на карнизе микроскопическую пылинку обсидиановой пыли — единственный побочный продукт его магии. Но к тому времени, когда первый стражник поднимет голову к часовой башне, Алекс уже растворится в лабиринте портовых складов.

Он перекинул ноги через край карниза и начал спуск по внешней стороне башни, используя едва заметные трещины в камне как опору. Его движения были экономными, текучими, лишенными суеты. Он был тенью, которая просто меняет свое положение на стене.

Спустившись на крышу портового склада, он мягко спрыгнул на черепицу. Здесь, среди бочек с дегтем и гниющих сетей, пахло его стихией. Он накинул на голову глубокий капюшон и шагнул в густой мрак между двумя кипами мешков с зерном.

Тьма приняла его.

Для обычного человека шаг в такой переулок означал бы слепоту. Для Алекса это было возвращение домой. Свет фонарей с соседней улицы вяз в паре шагов от него, не в силах пробить плотный кокон теней. Он шел по порту, обходя патрули городской стражи не потому, что прятался, а потому, что они его буквально не видели. Он был слепым пятном в их периферийном зрении.

Он вышел из Гримхольда через заброшенные Северные ворота, ключи от которых давно ржавели в его кармане, и углубился в чахлый лес, отделявший порт от имперского тракта.

Только пройдя три мили и убедившись, что за ним нет хвоста, он позволил себе замедлить шаг. Ночной лес жил своей жизнью: ухала сова, где-то вдалеке хрустнула ветка под лапой кабана. Алекс прислонился спиной к стволу старого дуба и закрыл глаза.

Магия всегда брала свою цену. После создания винтовки и единственного выстрела по венам разливался знакомый тяжелый свинец. Виски ломило, а во рту стоял вкус ржавчины. Использование первозданной Тьмы вымывает тепло из тела. Если сделать слишком много выстрелов за ночь, можно просто замерзнуть изнутри, превратившись в ледяную статую с открытыми глазами.

Алекс достал из поясной сумки плоскую флягу. Внутри плескался не алкоголь. Это был крепкий, обжигающий травяной настой по рецепту старой знахарки из-под столицы, который заставлял кровь бежать быстрее. Он сделал два глотка. Горечь обожгла пищевод, и по телу начала медленно разливаться спасительная дрожь.

— Слишком чисто, — раздался голос из-за соседнего дерева. — Император не любит, когда его заказы выполняются без сучка без задоринки. Начинает думать, что незаменимых людей нет.

Алекс не вздрогнул. Он узнал этот голос — сухой, надтреснутый, с легким присвистом на шипящих. Голос человека, который пережил три покушения только потому, что его считали слишком старым и немощным, чтобы воспринимать всерьез.

Из-за ствола дуба вышел человек. Он был одет в ливрею цветов императорского дома — черный и багровый — но ткань выглядела так, словно ее сшили из старых театральных занавесов. На голове красовался завитый парик, съехавший на одно ухо. Посыльный императора Дориана, мастер церемоний по имени Игнациус.

В руках Игнациус держал не свиток, а потрепанную кожаную папку, из которой торчали смятые по краям листы. — Барон фон Моро, — констатировал он, театрально заглянув в папку через дешевое пенсне. — Время смерти — ноль часов двенадцать минут. Причина — внезапный разрыв сердечной аорты, по предварительной версии коронера. Гримхольд в панике, гвардия барона обещает найти «демона из пустоты». Демона, Стрелок. Они даже не представляют, насколько близки к истине, не так ли?

— Ты проделал весь этот путь посреди ночи, чтобы обсудить некрологи, Игнациус? — ровным тоном спросил Алекс. Он завинтил крышку фляги. — Или у Дориана закончились палачи, раз он снова вспоминает обо мне?

— О, палачей у Его Темнейшества в избытке, — Игнациус мерзко хихикнул и почесал кончик длинного носа. — Но палачи работают с мясом. А Его Темнейшеству сейчас нужен ювелир.

Он сделал шаг вперед, протягивая папку. — Это приглашение. Личное. Отпечатано на бумаге из кожи умертвия, сургучная печать с оттиском Черного Солнца. Такие не посылают через вестовых голубей. Такие доставляют в руки.

Алекс взял папку. Бумага действительно была холодной и неприятно гладкой. Он сломал печать.

Внутри был не приказ об устранении. Это был плотный лист веленевой бумаги с золотым тиснением. Приглашение на Большой Императорский Бал. Ровно через три дня. В Зале Тысячи Зеркал, в самом сердце Цитадели Вечной Ночи.

Алекс медленно поднял глаза на посыльного. — Это какая-то извращенная шутка? — его голос впервые за ночь утратил металлическую бесстрастность. — Я не танцую, Игнациус. И на мне до сих пор кровь фон Моро. Метафорически, но твой хозяин слишком чувствителен к таким вещам, когда дело касается его паркетов.

— Его Темнейшество не ждет, что ты будешь кружить в менуэте с маркизами, — Игнациус перестал улыбаться. Его лицо стало серьезным и старым. — Бал — это просто повод собрать в одном зале всех, кто считает себя властью. Герцогов, магистров гильдий, генералов, послов Южных Королевств. Всех, кто в последнее время слишком громко обсуждает, что император Дориан стареет, а его политика на восточных рубежах слишком мягка.

— И зачем я там? В качестве пугала? — Алекс вложил приглашение обратно в папку. — Чтобы аристократы, увидев меня, вспомнили, что у Дориана все еще есть зубы?

— Ты будешь там в качестве тени, Алекс, — тихо сказал Игнациус. — Но тень должна будет укусить.

Он достал из внутреннего кармана ливреи маленький бархатный мешочек и бросил его Стрелку. Алекс поймал его одной рукой. Внутри перекатывались два тяжелых предмета.

— Цели, — пояснил Игнациус. — Герцог Валериус из Дома Полуночи и леди Элеонора Вейн, глава Железного Банка.

Алекс почувствовал, как внутри все заледенело снова, но уже не от магии. Валериус — правая рука императора, его кузен и командующий всей Северной армией. Леди Элеонора — женщина, чье слово может обрушить экономику половины континента.

— Дориан сошел с ума, — констатировал Алекс. — Убивать коррумпированного барона — это санитария. Убивать Валериуса и Элеонору на собственном балу — это самоубийство. Даже моя тьма не спасет меня от пяти сотен свидетелей и императорских боевых магов.

— Никто не просит тебя убивать их из винтовки на балу, идиот, — раздраженно прошипел Игнациус. — Твоя задача — сделать так, чтобы они не дошлидо зала. Официально. Герцог должен «подавиться перепелом» в своей карете по дороге во дворец. А леди Элеонора должна «трагически оступиться» на мраморной лестнице собственного особняка, спеша надеть диадему. Смерть должна выглядеть как цепь досадных, трагических случайностей. Паника в высшем свете — вот лучший инструмент для того, чтобы заговорщики затаились. Дориан хочет вычистить конюшни, Стрелок. И он готов ради этого пожертвовать двумя племенными жеребцами.

— Почему я? — спросил Алекс, хотя ответ он знал. — У императора есть Тайная канцелярия. У него есть ассасины из клана Шелковой Нити, которые могут заставить человека умереть от радости. Зачем вытаскивать из портовой грязи меня?

— Потому что Шелковая Нить оставляет шелк, — терпеливо, как умственно отсталому, объяснил Игнациус. — А Тайная канцелярия оставляет протоколы допросов, которые всегда могут всплыть в самый неподходящий момент. А ты, Алекс… ты оставляешь только пустоту. Когда Валериус умрет, лучшие некроманты империи будут неделю спорить, поразил его сердечный приступ или проклятие древних богов. Твоя магия не оставляет улик. Она оставляет страх перед неизвестным. А страх — это то, что сейчас держит империю Дориана на плаву.

Алекс молчал, глядя на мешочек в своей руке. Он был оружием. Инструментом. Хирургическим скальпелем, который император вынимает из ящика, когда нужно вырезать опухоль, не испачкав кровью белые перчатки.

Работа по барону была рутиной. Грязной, но понятной. Это была охота. То, что предлагал Дориан сейчас, было политикой. Это была клетка со змеями, где один неверный шаг означал не просто смерть, а полное, абсолютное стирание. Если он провалится, император первым открестится от него, а палачи ордена Правосудия будут убивать его медленно, вытягивая жилы раскаленными щипцами.

— Три дня, — нарушил тишину Игнациус. — У тебя три дня, чтобы подготовить несчастные случаи. И, Алекс… — он наклонился ближе, обдав Стрелка запахом гнилых зубов и дешевых благовоний. — Не вздумай проявлять фантазию. Дориан ненавидит фантазию. Просто сделай свою работу. Как ты умеешь. Из темноты.

Посыльный развернулся и, не прощаясь, растворился в зарослях орешника. Его нелепый парик мелькнул между деревьями и исчез.

Алекс остался один.

Он разжал ладонь. Мешочек упал на ковер из прелых листьев. Доставать имена он пока не стал.

Он посмотрел на свои руки. В лунном свете, пробивающемся сквозь кроны, они казались неестественно бледными. Семь лет назад, когда он впервые призвал Тьму, чтобы отомстить за свою семью, он думал, что станет демоном. Он думал, что будет сеять разрушение.

Вместо этого он стал идеальным палачом. Призраком, на которого можно списать любую грязную работу. Он отнял сотни жизней, но сам давно перестал чувствовать себя живым. Пустота внутри него, та самая, что питала винтовку, давно поглотила его собственные желания, страхи и надежды.

Бал через три дня.

Алекс наклонился, подобрал мешочек и убрал его в карман плаща. Затем он шагнул в тень огромного дуба.

Тьма привычно обняла его, скрывая от мира.

В портовом городе Гримхольда гвардейцы барона уже ломали двери в комнаты прислуги, ища демона. В столице империи портные уже снимали мерки с мертвенно-бледного Стрелка Тьмы для парадного камзола, которого он никогда не наденет.

Алекс закрыл глаза, выравнивая дыхание.

Нужно было изучить маршруты герцогских карет. Нужно было рассчитать хрупкость мраморных ступеней в особняке Железного Банка. Нужно было превратить два политических убийства в безупречную статистику несчастных случаев.

Он открыл глаза. В абсолютном мраке под землей, где не было ни единого луча света, зрачки Алекса вспыхнули холодным, обсидиановым огнем.

Работа сама себя не сделает.

Глава 2. Воля Императора

Три дня.

Для обычного человека это семьдесят два часа, которые можно потратить на сон, еду и суетливые сборы. Для Алекса это было время абсолютной, хирургической тишины.

Он не вернулся в свои комнаты в Нижнем городе — тесную конспиративную квартиру, пропахшую оружейным маслом и застарелым потом. Места, где оставляют следы, рано или поздно становятся ловушками. Вместо этого он ушел в катакомбы под старой частью столицы, в лабиринт заброшенных канализационных стоков и усыпальниц времен Первой Династии.

Здесь, в вечном мраке, не было разницы между днем и ночью. Алекс спал урывками, по сорок минут, прислонившись спиной к влажному, поросшему фосфоресцирующим мхом камню. Его сны не приносили отдыха. В них не было ни барона фон Моро, ни посыльного Игнациуса. Там была только бескрайняя, воющая пустота, которая пыталась поглотить его самого, растворить его кости, его память, его имя. Он просыпался от собственного беззвучного крика, чувствуя, как кончики пальцев немеют от холода, идущего изнутри.

Первые сутки он посвятил герцогу Валериусу. Алекс никогда не убивал вслепую. Тьма давала ему колоссальную силу, но требовала абсолютной точности. Он купил на черном рынке за золото, оставшееся от аванса фон Моро, три вещи: расписание дежурств личной гвардии Дома Полуночи, чертежи гербовой кареты Валериуса, усиленной рунами против проклятий, и флакон редкого яда пустынной сколопендры, который невозможно обнаружить ни одним известным антидотом.

Яд он отбросил сразу. Слишком просто. Слишком похоже на заказное убийство. Дориан хотел паники, хотел, чтобы смерть выглядела как гнев небес или дряхлость плоти.

Алекс выбрал остановку сердца.

Он провел двенадцать часов, изучая маршрут кареты от городского особняка Валериуса до Цитадели. Он нашел идеальное место — узкий каменный мост через искусственный канал, отделяющий квартал знати от ремесленных гильдий. Мост был старым, кладка просела. Карета Валериуса, тяжелая, окованная железом, создавала там идеальную точку напряжения.

Проблема была в защите. Валериус был параноиком. Его карету зачаровывали лучшие рунные мастера столицы. Любой направленный удар — магический или физический — просто соскользнул бы с нее, как вода с гусиного пера.

Но Алекс не собирался бить в карету.

Он собирался бить в пространство вокругнее.

Вторые сутки ушли на леди Элеонору Вейн. Железный Банк не доверял магии. Они доверяли архитектуре. Особняк Элеоноры был крепостью, где каждый пролет лестницы мог быть убран в пол, а за каждой картиной скрывался арбалетный порт.

Алекс нашел уязвимость в самой геометрии. Главная лестница, ведущая в бальный зал, была сделана из редкого белого мрамора, привезенного с Южных островов. Мрамор был красив, но имел скрытый кристаллический дефект. При определенных частотах вибрации — например, от тяжелого шага человека в металлических сапогах, спешащего вниз, — микротрещины в породе могли резонировать.

Алексу не нужно было ничего взрывать. Ему нужно было лишь в течение трех секунд поддерживать на краю ступени частоту в сорок герц. Этого хватило бы, чтобы мрамор превратился в мелкую крошку под ногой главы Банка. Падение с высоты второго пролета на кованые шипы подставки для зонтиков гарантировало бы нужную «трагическую случайность».

Третьи сутки он потратил на подготовку собственного снаряжения. Он не брал с собой много. Два куска кожи василиска для мгновенного формирования оружия. Фляга с укрепляющим настоем. И старый, потертый серебряный медальон на цепочке — единственная вещь, оставшаяся от его прошлой жизни, до того как Тьма выжгла его изнутри. Он спрятал медальон под рубашку. Приметы сентиментальности были опасны, но иногда нужно иметь якорь, чтобы пустота не унесла тебя окончательно.

В ночь перед Балом он стоял на крыше Храма Девяти Ветров, самого высокого здания в столице, и смотрел на Цитадель Вечной Ночи.

Дворец императора не спал. Он гудел, как растревоженный улей. Сотни факелов освещали внешние стены, по стенам ходили патрули боевых магов в алых мантиях, а в небе над Цитаделью медленно кружили рунические грифоны. Дориан ждал гостей. Дориан ждал удара. Император всегда чувствовал, когда его собственную тьму пытаются использовать против него самого.

Алекс оттолкнулся от края крыши. Он не стал спускаться по лестнице. Он просто шагнул в густую тень, отбрасываемую шпилем храма, и вышел из другой тени — из неприметной ниши в стене внутреннего двора Цитадели, куда не доставал свет фонарей.

Внутри пахло озоном, старым пергаментом и страхом.

Его ждали.

Два легионера из Первых Когорт, в тяжелой броне из черного мифрила, возникли из боковых проходов бесшумно, как призраки. Их лица были скрыты глухими шлемами с узкими Т-образными прорезями. — Стрелок Тьмы, — прогудел один из них. Голос звучал металлически, искаженный решеткой шлема. — Император ждет. Оружие оставить.

Алекс молча протянул руку. На его ладони на секунду сгустился короткий кинжал из черного дыма, который тут же истаял. Легионеры не шевельнулись. Они знали, что если он захочет их убить, его согласие сдать оружие не будет иметь значения.

Они повели его через лабиринт залов.

Цитадель строилась веками, и каждый новый правитель добавлял к ней свой кошмар. Они проходили мимо галерей, где в нишах за зачарованным стеклом стояли застывшие в агонии статуи мятежных герцогов. Миновали Зал Шепота, где эхо могло свести с ума неподготовленного человека за полчаса.

Наконец, легионеры остановились перед массивными дверями из цельного куска обсидиана. — Зал Лунного Трона, — объявил стражник. — Дальше иди один. И не делай резких движений. Лунные Псы не любят резких движений.

Двери открылись сами, без единого звука.

Алекс вошел.

Зал был огромен. Его потолок терялся во тьме, поддерживаемый колоннами, которые казались выточенными из застывшего дыма. Пол был выложен плитами из черного и белого мрамора, образуя гигантскую шахматную доску.

Но главным здесь был свет.

В зале не было ни факелов, ни магических шаров. Единственный источник освещения — исполинское окно из цельного лунного камня, занимавшее всю противоположную стену. Луна висела над столицей так низко, что казалась ее вторым, холодным солнцем. Ее мертвенно-бледный свет заливал зал, стирая цвета. Все вокруг — колонны, плиты пола, бархатные штандарты — стало монохромным, призрачным.

И посреди этого призрачного мира, на троне из черного вулканического стекла, сидел Император Дориан.

Он не выглядел как воплощение абсолютной власти. Он выглядел как очень старый, очень уставший человек. Его плечи были ссутулены под тяжелой мантией из меха лунного барса. Кожа на лице, видневшаяся из-под короны, напоминала сухой пергамент, туго обтягивающий череп. Но глаза… Глаза Дориана были живыми. Они были абсолютно черными, без белков, и в них плескалась такая древняя, густая тьма, что магия Алекса казалась по сравнению с ней просто детской игрой с тенями.

— Ты пришел вовремя, Алекс, — голос императора не гремел. Он был тихим, чуть хриплым, но от него вибрировали сами плиты пола. — Я ценю пунктуальность. Она свойственна мертвым.

Алекс не поклонился. Он остановился в десяти шагах от подножия трона, в центре белой клетки. — Герцог Валериус подавился костью перепела в своей карете, — ровным голосом доложил он. — Леди Элеонора оступилась на лестнице. Расследование городской стражи придет к выводу о трагическом стечении обстоятельств к полудню. Бал сегодня вечером пройдет в атмосфере должного трепета.

— Я знаю, — Дориан медленно кивнул. — Мои люди уже доложили. Ты работаешь чисто. Слишком чисто. Иногда мне кажется, что ты не человек, а просто функция. Ошибка в расчетах мироздания, которая научилась нажимать на спуск.