Стрелок - Тень

Люк поддался беззвучно. Петли были смазаны накануне смесью графита и свиного жира. Игорь выполз на крышу трансформаторной будки, огороженной проржавелым забором-рабицей. Отсюда открывался вид на промзону «Вторчермета» — кладбище старой цивилизации.

Небо было цвета мокрого пепла. Руины цехов тянулись к нему обгоревшими ребрами ферм. Между ними вилась поземка из черной пыли. Город Екатеринбург умер тридцать лет назад, но его труп все еще разлагался, источая миазмы радиации и отчаяния. Где-то далеко, на западе, мерцало зеленоватое зарево — там бушевал постоянный грозовой фронт над озером Карачай, самым грязным местом планеты.

Игорь опустил на глаза прибор ночного видения. Мир окрасился в болезненные оттенки салатового и черного. Он стал призраком окончательно. Ни одна травинка-мутагенка, пробившая асфальт, не дрогнула под его весом. Он перетекал через завалы битого стекла и перекрученного железа, используя акустические тени — зоны, куда не долетал свист ветра в арматуре. Для сканеров рейдеров он был просто очередным температурным колебанием остывающего бетона.

Память ударила под дых внезапно, прямо посреди перебежки через открытый перекресток. Мозг, перегруженный дозой стимуляторов перед выходом, иногда давал сбои, выпуская ледяные воды подсознания на поверхность.

Солнце. Оно жгло макушку сквозь открытое окно офиса юридической фирмы. Кондиционер работал на полную, но июльская жара плавила асфальт за стеклом. Пахло свежесваренным кофе и дешевым тонером для принтера. — Игорян, подпиши! — раздался веселый голос Сани из-за монитора. — Клиенты требуют акт приемки сегодня, иначе бухгалтерия не пропустит оплату.

Игорь, тогда еще просто Игорь Волков, тридцати пяти лет от роду, старший юрист по корпоративному праву, лениво потянулся в кресле. Позвоночник хрустнул. На столе стояла фотография в рамке: он, Лена и пятилетний Мишка на фоне цветущей сакуры в Аптекарском огороде. Жена смеялась, щурясь от солнца, а сын пытался засунуть в кадр целого голубя. — Пусть подождут, — улыбнулся Игорь. — У нас обед. Пойдем в ту новую кофейню? Там делают раф с лавандой. — Раф — это бабья блажь, — фыркнул Саня, но компьютер уже выключал. — Но я согласен. Только галстук сними, выглядишь как гробовщик.

Они спустились на лифте в холл бизнес-центра. Зеркальные двери разъехались, впуская уличный шум мегаполиса. Гудели машины, кто-то говорил по громкой связи, пахло выхлопными газами и скорой грозой. Обычный вторник. Самый обычный, самый счастливый день в его жизни, хотя он этого еще не знал.

Саня придержал дверь, пропуская девушку с коляской. — Аккуратнее, мир сошел с ума, — пошутил он. — Скоро будем дышать через фильтры...

Визг тормозов. Резкий, рвущий уши звук клаксона. Не автомобильного — тоскливый, воющий сигнал гражданской обороны, который никто никогда не слышал вживую, кроме как в старых фильмах.

Мир вокруг замедлился. Люди на улице начали задирать головы к небу. Небо на юге стало белым. Не облачным, а ослепительно, физически белым, словно кто-то включил гигантскую сварку прямо за горизонтом.

Ударная волна пришла не сразу. Сначала погас свет во всем квартале. Электромагнитный импульс выжег микросхемы машин, остановив их на полном ходу. Телефоны в руках людей превратились в куски мертвого пластика.

А потом воздух ударил.

Игоря швырнуло на асфальт лицом вниз. Стеклянная стена бизнес-центра взорвалась миллионами лезвий. Он почувствовал, как осколок рассекает кожу на затылке, но боли не было. Был только животный, первобытный ужас. Инстинкт, древнее человеческой речи, орал одно слово: «Жить».

Он пополз. Под припаркованный внедорожник. Металл кузова загудел от второго удара — где-то в центре города расцвел первый ядерный гриб. Вспышка просвечивала даже сквозь днище машины, сквозь закрытые веки. Жар сменился леденящим холодом. Тень от высотки накрыла улицу, спасая тех, кто успел спрятаться, от первого теплового излучения. Тех, кто стоял на открытом месте, испепелило мгновенно или оставило гореть, как живые факелы.

Грохот стих, сменившись низким, давящим гулом. Началась пылевая буря. Черный снег — пепел сгоревших зданий и испарившихся людей — посыпался с неба.

Игорь выбрался из-под машины спустя час. Его дорогой костюм превратился в лохмотья. Правая рука висела плетью — открытый перелом лучевой кости. Глаза слезились от пыли, которую нельзя было стирать руками.

Он пошел обратно к офису. Вернее, к тому месту, где он был. Бизнес-центра больше не существовало. На его месте зиял дымящийся кратер.

Его нашли выжившие военные через два дня. Группа дезертиров, мародерствующая в развалинах. Они забрали его в свой лагерь в подземном паркинге торгового центра. Там ему вправили кость, наложив грубый шину из пластиковых стяжек, и дали банку просроченных консервов. Взамен потребовали отработать. Первым делом они отправили его чистить сортир куском колючей проволоки.

Там же, в том паркинге, он узнал правду. Лена работала в торговом комплексе рядом с вокзалом. Мишка был с ней. Эпицентр третьей боеголовки пришелся точно на привокзальную площадь. От них не осталось даже теней на бетоне, которые видели жертвы Хиросимы. Давление в несколько атмосфер просто стерло их молекулы, превратив в часть той самой черной пыли, что сейчас скрипела у Игоря на зубах.

В ту ночь, сидя на корточках в углу сырого бокса, глядя на свои ободранные в кровь руки, Игорь принял решение. Умереть было проще всего. Многие выбирали этот путь — петля из провода, лезвие ножа, отказ от фильтрованной воды.

Но смерть казалась слишком легким выходом. Слишком милосердным.

Чтобы выжить в мире, где каннибализм становился нормой, а литр чистой воды стоил дороже автомата, нужно было уничтожить в себе человека. Эмоции — страх, жалость, любовь, гнев — сжигали калории быстрее, чем бег. Сердцебиение от ярости выдавало позицию ночным тварям. Слезы слепили. Привязанность делала уязвимым.

Игорь начал методично убивать себя прежнего. Он перестал давать вещам имена. Нож стал инструментом номер четыре. Огонь — источником тепла. Другие люди — факторами угрозы или ресурсами. Он научился спать по двадцать минут каждые четыре часа, сохраняя бдительность. Он тренировался терпеть боль, пока нервные окончания не сгорели от постоянного стресса, превратив его тело в бронированную машину.

Через полгода после Войны он убил своего первого человека. Одного из тех самых мародеров, что взяли его в плен. Тот попытался забрать у Игоря последнюю таблетку антибиотика. Игорь свернул ему шею голыми руками так же спокойно, как до Войны перелистывал страницы договоров. Внутри ничего не щелкнуло. Никакого морального выбора. Просто устранение препятствия между собой и ресурсом.

Так родился Инструмент.

Голос вырвал его из транса. Глубокий, прокуренный бас, привыкший отдавать команды в условиях артобстрела. — Опять завис, Призрак?

Полковник Соколов стоял у края крыши, опираясь на трость. Сам полковник передвигался с трудом — обе ноги ниже колена были заменены кустарными протезами из титана и автомобильных амортизаторов, добытых в автосервисе. Левый глаз скрывала плотная кожаная повязка, под которой пульсировал красный диод кибернетического импланта. Ему было около шестидесяти, но выглядел он на все восемьдесят. Выжженная земля старит быстро.

Игорь плавно, без резких движений, снял очки ПНВ и поднял их на шлем. Лицо Соколова скрылось в полумраке капюшона тяжелого плаща химзащиты. — Проверял сектора, — ровным голосом ответил Игорь. — Ты смотрел в одну точку десять минут. Если бы внизу были сектанты Красного Обелиска, твоя голова уже украшала бы их алтарь вместе с черепами собак.

Соколов тяжело оперся на перила, глядя на руины. Полковник командовал боевым крылом «Бастиона». Он ненавидел таких, как Игорь — тихих убийц, работающих в одиночку. Для Соколова война была искусством больших батальонов, маневра и артиллерии. Но реальность нового мира диктовала свои условия. Когда нужно пройти туда, где завязнут танки и погибнет рота спецназа, приходилось звать мертвеца.

— Я собрал данные по твоему последнему выходу, — Соколов достал помятую металлическую фляжку, открутил крышку и сделал глоток. Запах дешевого самогона ударил в нос даже Игорю. — Хромой убит чисто. Три контрольных года ты работаешь на нас. Ни одного свидетеля. Ни одной ошибки. Местные шепчутся, что тебя родила сама Радиация в четвертом энергоблоке. — Мне плевать, что они шепчут, — Игорь переступил с ноги на ногу, меняя опорную точку. Старые привычки диверсанта требовали постоянно двигаться. — И мне плевать, — кивнул полковник. — Пока твой психопатический профессионализм приносит плоды. Но есть проблема, Призрак. Проблема, которая требует чуть больше профессионализма, чем выстрел в лоб алкоголику на грузовике.

Соколов выпрямился. Его фигура излучала властность, которую не могли сломить ни инвалидность, ни конец света. — Фильтровальная станция «Север-4». Знаешь, где это? — Бывший водоканал в районе Шарташских камушков. До Войны снабжал половину Верх-Исетского района. Сейчас зона отчуждения. Фон скачет от двухсот до тысячи рентген в час из-за разрушенного хранилища изотопов в НИИ поблизости. Плюс гравитационные аномалии. Техника там глохнет, компасы сходят с ума. — Именно, — подтвердил Соколов. — Станция законсервирована идеально. Корпуса реакторов целы. Главная насосная стоит сухая, но механизмы в масле. Если запустить дизель-генераторы и почистить сорбенты, мы получим две тысячи кубометров чистейшей артезианской воды в сутки. Это решит проблему жажды для трех фракций разом. Мы сможем диктовать условия всему восточному сектору. Золото, патроны, топливо — всё будет нашим.

Полковник сплюнул тягучую слюну на край крыши. — Две недели назад разведгруппа Кости-Бульдога пошла туда на рекогносцировку. Десять человек. Все ветераны, штурмовики. Лучшие из лучших. Их нашли через три дня. Соколов помолчал, глядя на серый горизонт. — Вернее, нашли то, что от них осталось. Оружие снято. Броня аккуратно сложена стопочками. А сами ребята… Костя сидел у главного пульта управления. Его прибили к креслу железнодорожными костылями. Живого. Выпотрошили, набили брюшную полость землей и посадили туда крысу-мутанта. Она сожрала его печень изнутри, пока он был в сознании. Остальных развесили на арматуре станции вниз головой. Кровь выпустили полностью, собрали в пластиковые канистры. Никаких следов борьбы. Они просто сдались.

Игорь молчал. Описание ритуала было знакомым. Красный Обелиск. Новая религия постапокалипсиса. Сектанты верили, что ядерный огонь был очищением, посланным Богом Машин. Радиацию они называли «Святым Дыханием». Чистая вода считалась скверной, разбавляющей святую отраву. Захват фильтрационной станции был для них святотатством и великой победой одновременно. — Сколько их там? — спросил Игорь. — Никто не знает. Разведка дронов показывает постоянное движение в главном зале, но тепловые сигнатуры искажаются фоновым излучением. Может быть пятьдесят. Может быть пять сотен. Они фанатики, Призрак. Им плевать на жизнь. Они выходят под дождь без защиты, чтобы доказать свою веру, и гниют заживо, славя Излучателя. Автоматическая очередь их только радует — мученичество приближает их к Великому Котлу.

Соколов повернулся к Игорю. Свет единственного рабочего прожектора базы отразился в стекле его кибернетического глаза. — Штурм невозможен. Посылать туда отряд — значит подарить им новых идолов для пыток. Артиллерии нет, здание станции глубоко встроено в скальный массив. Нужен скальпель. Нужно войти внутрь, добраться до серверной, активировать систему аварийного сброса давления в накопителях и заблокировать внешние шлюзы. Когда они окажутся заперты в залах с высоким радиационным фоном, их вера быстро столкнется с законами физики. Лейкемия не обращает внимания на молитвы. Через неделю те, кто выживет внутри, сами откроют нам двери, умоляя о противорадиационных препаратах. Станция будет наша. Без единого выстрела снаружи.

Задача была самоубийственной. Проникнуть в сердце аномальной зоны, кишащей религиозными фанатиками, способными передвигаться бесшумно, как змеи. Пройти уровни радиации, от которых обычная защита распадется в труху за часы. Заблокировать систему изнутри. Обычный человек запросил бы взвод поддержки, экзоскелет тяжелой защиты и эвакуационный вертолет.

Игорь посмотрел на свои руки. Затем перевел взгляд на полковника. — Оплата, — сказал он. Соколов усмехнулся, обнажив металлические фиксы вместо зубов. — Вот за это я тебя и ценю, Призрак. Ни вопросов о морали, ни вздохов о тяжести бытия. Сразу к делу. Что хочешь? У нас появился ящик американских армейских рационов MRE десятилетней давности. Настоящее мясо, говорят. — Нет, — отрезал Игорь. — Еда — это расходник. Мне нужен доступ к архивам службы безопасности «Бастиона». Полный. Код допуска Альфа. Меня интересуют материалы проекта «Морфей» и списки сотрудников Уральского научного центра, переведенных в правительственное убежище за сорок восемь часов до ударов.

Повисла тяжелая пауза. Соколов нахмурился. Проект «Морфей» был темной легендой корпорации, создавшей «Бастион». Эксперименты над человеческим мозгом, попытки создать идеального солдата путем отключения болевых центров и эмпатии хирургическим путем. Доступ уровня Альфа имел только совет старейшин фракции. — Ты копаешь под собственное руководство, Призрак, — медленно произнес полковник. — Зачем тебе эти призраки? Собираешься найти своих детей в списках замороженных эмбрионов? — Это не ваше дело, полковник, — голос Игоря остался таким же пустым, но в нем прорезался металл, от которого даже видавшему виды Соколову стало не по себе. — Это моя оплата. Информация эквивалентна стоимости моей жизни, которую вы запрашиваете для этой миссии. Решайте. Или штурм с потерями, или мой нож и ваши секреты.

Соколов долго смотрел на него. В этом взгляде читалось сложное чувство, смесь страха, уважения и глубокого отвращения. Перед ним стоял идеальный хищник. Машина, упакованная в человеческую оболочку. Монстр, необходимый для выживания остатков человечества. — Хорошо, — наконец выдохнул полковник. — Если вернешься, код доступа будет ждать тебя у Кураторама. Старик будет в бешенстве, но приказ подпишет. Деваться ему некуда. Вода важнее амбиций яйцеголовых. — Аванс, — потребовал Игорь.

Соколов отстегнул от пояса небольшую поясную сумку. Протянул ее наемнику. — Карты местности со спутника до Войны. Три инъекции экспериментального блокатора нуклидов — выдержишь тысячу рентген в течение часа. И ключ-карта от резервного входа в коллекторы станции. Вход затоплен, но дренажные насосы в третьем секторе рабочие. Проплывешь под водой триста метров. По расчетам инженеров, это единственное слепое пятно в системе наблюдения Обелиска.

Игорь взял сумку. Вес груза изменился, центр тяжести сместился ниже. Он привык адаптироваться мгновенно. — Время выхода? — Закат. Когда начнется первая фаза активности мутантов, охрана сектантов расслабится. Они боятся тьмы снаружи больше, чем демонов внутри. Используй это. — Мне понадобится проводник до границы зоны. — Проводника не дам, — жестко отрезал Соколов. — Любой лишний человек — это шум, запах и потенциальная угроза. Ты пойдешь один. Таков протокол операции «Скальпель». До периметра красных камней дойдешь пешком. Дальше начинается территория, где законы биологии пишут сумасшедшие. Включай мозги, если они у тебя остались, Призрак.

Полковник развернулся, собираясь уйти. Его тяжелые шаги по рифленому железу звучали как удары молота. — Полковник, — окликнул его Игорь. Соколов остановился, не оборачиваясь. — Почему они оставили в живых Костю? Зачем прибивать его к креслу? Это неэффективная трата времени и ресурсов. Соколов издал сухой, лающий смешок. — Потому что ты мыслишь как солдат, Призрак. А они мыслят как проповедники. Они хотели показать нам, что наши лучшие бойцы — ничто перед их богом. Они пришпилили его, как бабочку в коллекции. Демонстрация силы. Но они забыли, что коллекцию можно сжечь. Вместе с коллекционером.

Когда шаги полковника затихли внизу, Игорь подошел к краю крыши. Он сел на корточки, уперевшись спиной в кирпичную трубу вентиляции. Достал из внутреннего кармана плоский предмет, завернутый в промасленную ткань.

Это была та самая детская открытка. Рисунок танка синим фломастером. Бумага пожелтела, стала хрупкой, пропиталась запахом дыма и смерти. Уголок слегка оплавился. Игорь провел пальцем по нарисованным гусеницам.

Он не чувствовал ничего. Когда он смотрел на рисунок, в груди не сжималось. Не хотелось мстить. Не текли слезы. Там, где раньше билось сердце, теперь находился холодный, работающий механизм. Часы, отсчитывающие время до конца задания.

Он закрыл глаза и позволил воспоминаниям прийти снова. Не потому, что хотел страдать, а потому, что боль прошлого была единственным топливом, которое заставляло этот механизм вращаться.

«Папа, смотри!»

Голос сына эхом прокатился по пустой крыше.

Игорь открыл глаза. Слеза действительно скатилась по его щеке — едкая, соленая. Но она была вызвана не скорбью. Сухой, прокаженный воздух руин разъедал слизистую оболочку. Простая физиология. Реакция организма на раздражение. Такой же рефлекс, как отдергивание руки от огня.

Он бережно завернул открытку и убрал ее обратно. Застегнул клапан нагрудного кармана на липучку. Звук получился резким, отрывистым в наступающих сумерках. Р-р-рип. Звук инструмента, готовящегося к работе.

Закат принес с собой ветер. Западный ветер нес облака черной пыли со стороны Карачая. Видимость упала до нуля. Для обычного человека это означало слепоту и гарантированную смерть через полчаса от поражения легких. Для Игоря это был лучший камуфляж из возможных. Природа надела маску, идентичную его собственной.

Он встал. Попрыгал на месте, проверяя отсутствие лязга снаряжения. Всё было пригнано идеально. Накинул на голову глубокий капюшон, плотно обмотал нижнюю половину лица многослойным шарфом-банданой. Оставил открытыми только глаза, на которые тут же легли тактические очки с желтым светофильтром.

Спуск занял меньше минуты. Он соскользнул по пожарной лестнице, гася инерцию касаниями подошв, и приземлился в кучу прелой листвы абсолютно беззвучно.

Периметр «Бастиона» охранялся пулеметными гнездами. Игорь не стал выходить через главные ворота. Он подошел к участку забора, где прутья арматуры были выломаны взрывом много лет назад. Просочился в щель, ширина которой едва превышала ширину его плеч.

Здесь начиналась ничейная земля. Серая полоса шириной в километр, простреливаемая снайперами обеих сторон. Место обитания одичавших собак и безумцев-одиночек.

Игорь вдохнул полной грудью. Воздух вонял гарью, озоном и разложением. Дом. Единственный дом, который у него остался.

Он растворился в темноте. Ни одна ветка не хрустнула под его ногами. Ни один камень не вылетел из-под подошвы. Он не дышал в такт шагам, контролируя объем легких. Он стал сквозняком, струйкой токсичного дыма, ползущей по земле.

До Шарташских камушков было двенадцать километров по прямой. Через территорию, контролируемую бандами мелких князьков, каждый из которых считал себя хозяином двух разбитых панельных домов.

Первый контакт произошел через сорок минут.

Двое дозорных сидели у перевернутого ларька, укрываясь от ветра. Один грел руки над химической грелкой, второй смотрел в старый бинокль с треснувшей линзой. Они пили спирт и громко обсуждали какую-то Маринку из соседнего подвала.

Игорь обошел их по широкой дуге через руины магазина электроники, пройдя прямо через провал в полу, забитый битыми кинескопами. Битое стекло предательски заскрипело под его ботинком именно в тот момент, когда налетел порыв ветра.

Дозорные замолчали. Один вскинул автомат АКСУ. — Кто здесь? Выходи!

Игорь замер. Он стоял в десяти метрах от них, скрытый грудой телевизионных экранов. Он перестал существовать. Замедлил сердцебиение до минимума, сливаясь с ритмом умирающего города. Он ждал.

Выдержка победила паранойю. Холод заставил дозорного опустить оружие. — Показалось, — буркнул он. — Пошли, Михалыч, задубеем. Говорят, Обелиск сегодня ночью кого-то на кольях выставил у Камней. Надо успеть хабар снять до прихода Стервятников.

Они ушли, кашляя и матерясь. Игорь выждал еще пять минут, считая секунды про себя. Методичный счет помогал держать разум в узде, не давая старым инстинктам самосохранения взять верх.

Он продолжил путь.

К полуночи он достиг границы красного сектора. Земля здесь изменилась. Она перестала быть серой. Вулканический туф и гранит скал приобретали багровый оттенок из-за высокого содержания окислов железа, вступивших в реакцию с осадками тяжелых металлов. Растительность здесь тоже была другой. Деревья стояли без листьев, их ветви напоминали черные кровеносные сосуды, а кора блестела, будто покрытая лаком.

На одном из таких деревьев, на высоте третьего этажа, висел первый знак Обелиска. Череп собаки, насаженный на арматуру. Глазницы были заполнены застывшей кровью, в которую воткнули пучки медной проволоки. Мерцающая в лунном свете инсталляция. Предупреждение.

Игорь прошел мимо, не удостоив конструкцию взглядом. Искусство фанатиков его не интересовало. Его интересовала геометрия пространства.

Впереди, в низине, возвышались циклопические цилиндры фильтровальной станции. Даже в ночи они подавляли своими размерами. Советская гигантомания, воплощенная в бетоне и титане. Главный вход сиял светом. Сектанты установили там мощные прожекторы, работающие от портативного реактора. У ворот ходила стража — фигуры в тяжелых балахонах из мешковины, прошитой листами свинца. Поверх балахонов — красные трафаретные печати Обелиска: спираль, вписанная в треугольник.

Игорь залег на гребне холма, достав электронный дальномер. Он сканировал периметр. Датчики движения реагировали на крупных существ. Тепловизор показывал хаотичное скопление пятен в караулке.

Резервный вход, о котором говорил Соколов, находился с северной стороны, у подножия очистного отстойника. Официально он считался заваленным при землетрясении тридцатилетней давности.

Игорь начал спуск. Трава здесь росла густая, маслянистая на ощупь. Она цеплялась за одежду. Пришлось достать мачете. Каждое движение клинка сопровождалось тихим, влажным звуком. Игорь резал стебли максимально близко к корню, чтобы уменьшить амплитуду колебания растения. Некоторые виды местной флоры обладали примитивной нервной системой и могли передать сигнал тревоги дальше по колонии.

Он достиг основания бетонного куба отстойника. Огромная плита, закрывавшая технический лаз, действительно съехала в сторону, открывая черную пасть туннеля. Изнутри тянуло сыростью, дерьмом и характерным металлическим привкусом радиации высокой плотности.

Игорь надел изолирующий респиратор с двойными картриджами. Щелчок клапанов прозвучал в тишине как выстрел. Он закрепил налобный фонарь, предварительно заклеив стекло кусочком полупрозрачного скотча — яркий луч в такой мгле виден за километры. Теперь свет был тусклым, желтоватым, достаточным только для того, чтобы видеть собственные ноги.

Вода встретила его на первых же ступенях. Ледяная, стоячая, доходящая до колен. Уровень поднимался. Туннель уходил вниз под углом в сорок пять градусов. Игорь включил герметичный наручный планшет. Старая карта канализационных сетей «Бастиона» подсветила маршрут зеленым. Основной коллектор должен был вывести его прямо под фундамент насосной станции.

Плыть пришлось почти сразу. Свод туннеля опустился, оставив лишь пятнадцать сантиметров воздушной прослойки. Игорь задержал дыхание, погрузившись с головой. Темнота и давление сдавили барабанные перепонки. Он ориентировался на ощупь, скользя ладонью по шершавому бетону лотка.

Триста метров под водой. Легкие начали гореть. Химия крови сигнализировала о критическом уровне углекислого газа. Паника — главный враг ныряльщика. Игорь проигнорировал сигналы мозга. Он отключил рецепторы дискомфорта. Тело продолжало работать на запасах кислорода в мышцах, экономя каждую молекулу для мозга.

Рука провалилась в пустоту. Завал кончился.

Он вынырнул бесшумно, подтянувшись на край обрушившегося перекрытия. Выпустил воздух через клапан респиратора, чтобы не бултыхать воду. Очутился в сухом техническом канале.

Здесь фон был чудовищным. Дозиметр на предплечье тихо защелкал, набирая обороты. Щелк-щелк-щелк-щщщщ...Индикатор перешел в красный спектр. Тысяча двести рентген в час. Если он задержится здесь дольше двадцати минут без блокады, его костный мозг превратится в жидкую кашу.

Игорь достал шприц-тюбик с экспериментальным препаратом Соколова. Сорвал зубами колпачок. Прижал иглу к бедру прямо сквозь штанину и надавил на поршень. По венам растекся жидкий азот. Кожа потеряла чувствительность. Ядро клетки получило защиту на клеточном уровне — полимеры препарата связывали свободные радикалы, не давая радиации разрушать ДНК. Боль ушла. Страх ушел. Осталась только звенящая ясность. Препарат попутно стимулировал выработку адреналина и кортизола, переводя организм в режим берсерка.