Там, где цветёт Аконит

Глава 1. Аконит для чиновника

Затхлый воздух офиса бывшего майора Марка Воронова имел свой собственный, ни с чем не сравнимый букет. Он был сложным, многослойным, как дорогой, но безнадежно испорченный парфюм, в котором благородные ноты давно уступили место гнилостной основе. Этот запах складывался годами, впитываясь в каждую пору деревянных панелей, в каждую нитку вытертого ковра, в каждую страницу пыльных папок, громоздившихся на стеллажах. Основу его составляла пыль — не та легкая, бытовая пыль, которую можно стереть влажной тряпкой, а тяжелая, архивная, въевшаяся в обивку продавленного кресла еще при прошлом президенте, а может, и при позапрошлом. К ней примешивался кисловатый дух растворимого кофе, самого дешевого, из тех, что продаются в пакетиках по три в одной упаковке, который экономка заваривала исключительно по большим праздникам вроде визита потенциального клиента. Но самым мерзким, самым невыносимым был третий компонент — медицинский, больничный, химически-стерильный, который неумолимо сочился из папки с анализами, лежащей в ящике стола под замком.

Этот запах Марк ненавидел больше всего. Он пропитывал его одежду, его руки, его мысли. Он напоминал ему не о войне, не о Чечне, не о бесчисленных командировках в горячие точки, не о двух пулевых ранениях, превративших его правое предплечье в карту звездного неба из шрамов. Он напоминал ему о бесконечных очередях в частные лаборатории, где сияющие чистотой коридоры пахли точно так же — смесью хлорки, латекса и отчаяния. О цифрах на ценниках лекарств с таким количеством нулей, что в глазах темнело. О тихом, покорном голосе Алисы, когда она говорила: «Папа, не надо, мне уже лучше», хотя он видел, как ей плохо, видел эту проклятую синеву под ее глазами, которая становилась все глубже с каждым месяцем.

Он сидел, откинувшись на спинку кресла, которое жалобно скрипело при каждом движении, и смотрел в потолок. Желтое пятно от протечки, расползшееся по штукатурке, напоминало контур какого-то острова — то ли Крит, то ли Сицилия, он точно не помнил, да и какая разница. Острова, на которые ему никогда не попасть. Ему было сорок пять, но чувствовал он себя на все шестьдесят. Жизнь, разделившаяся на «до» и «после» восемь лет назад, когда его Алиса, его маленькая девочка с косичками цвета спелой пшеницы и смехом, похожим на серебряный колокольчик, вдруг начала угасать на глазах, превратила его из боевого офицера, майора спецназа ГРУ, в загнанного в угол волка. Увольнение из рядов вооруженных сил по состоянию здоровья — формулировка «в связи с невозможностью выполнения оперативных задач» — жалкая пенсия по инвалидности, которую съедали коммунальные платежи, и призрачная лицензия частного детектива, выданная словно в насмешку, — вот и весь его арсенал против беды, имя которой было длинным, латинским и абсолютно безжалостным к детскому организму. Системная красная волчанка с поражением почек. Приговор, который можно обжаловать только за очень большие деньги. Деньги, которых у Марка не было и никогда не предвиделось.

Звонок в дверь раздался неожиданно, резко ворвавшись в тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем настенных часов, которые Марк забывал заводить, и они показывали без двадцати четыре уже третий год подряд. Он не ждал гостей. Клиенты в последнее время обходили его контору стороной: кому нужен угрюмый детектив с вечно двухдневной, а то и трехдневной щетиной, с сединой, пробивающейся на висках, как иней на осенней траве, с тяжелым взглядом, способным заморозить воду в стакане, когда вокруг полно глянцевых агентств с улыбчивыми менеджерами, буклетами и кофемашинами в приемных? Он нехотя поднялся, чувствуя, как хрустнули колени — наследие давнего прыжка с парашютом, когда стропы запутались и пришлось жестко приземляться на мерзлую землю, — и пошел открывать, даже не взглянув в глазок. Если бы это был кредитор или коллектор, он бы просто не открыл. Но интуиция, старая боевая подруга, молчала, а значит, опасности не было.

На пороге стоял человек, которого Марк моментально классифицировал как «дорогой костюм с тревогой внутри». Это была его собственная система, выработанная за годы оперативной работы: оценивать не внешность, а состояние. Идеально скроенный итальянский пиджак цвета мокрого асфальта сидел на посетителе как влитой, облегая плечи и грудь с той непринужденной элегантностью, которая достигается только индивидуальным пошивом у портного, чьи услуги стоят как подержанная иномарка. Запонки тускло поблескивали платиной и, кажется, мелкими бриллиантами, а кожаный портфель в руке, судя по едва заметному логотипу, стоил больше, чем весь этот офис вместе с мебелью, долгами за коммуналку и самим Марком в придачу. Но лицо… Лицо у посетителя было серым, несмотря на явные следы недавнего загара — того ровного, золотистого оттенка, который бывает только после недели на частной яхте где-нибудь в Средиземном море. Под глазами залегли глубокие тени, а кожа вокруг рта собралась в жесткие складки. Он напоминал человека, который только что увидел призрака и теперь пытается убедить себя, что это была игра света. Или человека, который не спит третьи сутки, потому что боится закрыть глаза.

— Марк Александрович Воронов? — голос был глухим, без интонаций. Не вопрос — утверждение. Так говорят люди, привыкшие, что их информация всегда точна.

— Допустим, — Марк не сделал приглашающего жеста, продолжая загораживать собой проход. Он стоял, опираясь плечом о дверной косяк, и его фигура в полумраке коридора казалась особенно массивной, угрожающей. Старая привычка: всегда занимать доминирующую позицию.

— Меня зовут Аркадий Семенович Штерн. Я представляю интересы строительного холдинга «Град-Инвест». Думаю, вы слышали о нас. Можно войти? Разговор конфиденциальный и, уверяю вас, взаимовыгодный.

Слово «взаимовыгодный» заставило Марка посторониться. Не потому, что он поверил в альтруизм незнакомца, а потому, что это слово в его положении звучало как спасательный круг, брошенный утопающему. В конце концов, что он терял, кроме времени, которого у него с избытком? Он пропустил Штерна в кабинет, указал на стул для посетителей — единственный, который не шатался, потому что Марк лично подложил под ножку сложенную в несколько раз картонку, — и вернулся в свое кресло. Сел, сложил руки на столе, испещренном царапинами и кругами от горячих чашек, и приготовился слушать. Он не предлагал кофе, не пытался быть любезным, не изображал радушного хозяина. Его роль — слушать и оценивать, насколько велика будет сумма в чеке и насколько грязной — работа. Все остальное было неважно. Светские ритуалы, обмен любезностями, дежурные вопросы о погоде — все это он оставил в прошлой жизни, когда еще носил погоны и посещал протокольные мероприятия.

Штерн аккуратно пристроил портфель на коленях, но открывать не спешил. Вместо этого он обвел взглядом убогую обстановку офиса, и на его холеном лице мелькнуло что-то похожее на брезгливое сочувствие — смесь жалости и легкого отвращения, как у человека, случайно заглянувшего в чужую, гораздо менее успешную жизнь. Марк знал, как все выглядит со стороны. Облезлые обои, местами отклеившиеся по швам. Слепое окно, выходящее в кирпичную стену соседнего здания, на которой кто-то намалевал черной краской нецензурное слово из трех букв. Календарь за прошлый год на стене с фотографией горного озера, которое должно было символизировать покой и умиротворение, но вызывало только глухое раздражение. Не лучшая реклама для детективного агентства. Но Штерн, судя по всему, пришел не за антуражем. Ему было плевать на обои. Ему нужен был Марк, и это означало, что дело дрянь. К таким, как Марк, обращаются только тогда, когда все остальные варианты исчерпаны, а проблема слишком деликатна для официальных инстанций.

— Я буду прям, Воронов, — начал он, доставая из портфеля тонкую пластиковую папку, но не раскрывая ее. — Я не собираюсь ходить вокруг да около, ценить ваше время и мое тоже. У нас произошло… событие. Крайне неприятное, я бы даже сказал, катастрофическое по своим потенциальным последствиям. Скоропостижно скончался один из ключевых инвесторов нашего последнего проекта, элитного жилого комплекса «Сады Версаля». Слышали о таком?

— Нет, — честно ответил Марк. Он не интересовался элитной недвижимостью. Его потолком была ипотека за эту конуру, которую он называл офисом, и та трещала по швам, грозя перерасти в просрочку и судебные иски. Все эти «Сады Версаля», «Дворцы Монако» и «Башни Манхэттена» существовали в параллельной вселенной, куда ему вход был заказан.

— Неважно, — Штерн дернул уголком рта, то ли раздраженно, то ли просто от тика. — Этого человека звали Глеб Игоревич Морозов. Запомните это имя. Оно будет ключевым в вашем расследовании. Ему было пятьдесят два года. Прекрасное здоровье, регулярные чекапы в лучших клиниках Европы — он летал в Швейцарию дважды в год, сдавал все мыслимые и немыслимые анализы. Личный тренер, трижды в неделю, без пропусков. Диетолог, составлявший ему меню на месяц вперед с учетом всех микронутриентов и калорий. Он был помешан на здоровом образе жизни в той степени, в какой это вообще возможно для человека его уровня. Два дня назад, в понедельник, его нашли мертвым в пентхаусе «Садов Версаля», который он же и выкупил первым, еще на этапе котлована, даже до начала строительства. Официально объявленная причина — острая сердечная недостаточность. Обширный инфаркт миокарда, мгновенная смерть, практически без мучений. Врачи «Скорой» констатировали смерть, полиция оформила протокол, тело отправили в морг. Все чисто, гладко, без сучка и задоринки.

Марк молчал, переваривая информацию. Внутренний детектор лжи, выработанный годами оперативной работы, показывал, что чистота эта — липовая. Слишком уж аккуратно, слишком уж гладко, как прилизанный отчет, из которого убрали все шероховатости. С чего бы представителю холдинга нанимать частного детектива, если полиция уже поставила точку? Значит, есть нюансы. Всегда есть нюансы, которые богатые люди не хотят доверять официальному следствию или которые могут бросить тень на их бизнес. И значит, Морозов был не просто инвестором, а кем-то гораздо более важным. Держателем контрольного пакета? Теневым владельцем? Человеком, на котором завязаны все финансовые потоки? Марк не спрашивал. Если Штерн захочет, он расскажет сам. Если нет — Марк узнает это в процессе расследования.

— Но вы ведь не верите в инфаркт, верно? — спросил Марк, глядя не на папку, а прямо в глаза Штерну.

Тот выдержал взгляд, но на скулах заиграли желваки. Он выдержал долгую, напряженную паузу, и тишина стала почти осязаемой, густой, как кисель. В этой тишине было слышно, как на улице, за слепым окном, каркает ворона и как тикают на стене часы, отсчитывая чужое, остановившееся время.

— Не верим, — наконец выдавил он, и в этом коротком слове прозвучало столько подавляемой ярости и страха, что Марку стало ясно: Штерн не просто представитель холдинга. Он либо лично заинтересованное лицо, либо боится за собственную шкуру. — У нас есть свои источники в бюро судебно-медицинской экспертизы. Это неофициальная информация, полученная через третьи руки, но мы уверены в ее достоверности на сто процентов. Неофициальный токсикологический анализ, проведенный лаборантом, которому заплатили отдельно, показал наличие в крови Морозова следов аконита.

Марк чуть прищурился. Аконит. Ядовитое растение. Борец. Царь-трава. Волкобой. Смерть-трава. Знания всплыли откуда-то из глубин памяти, возможно, еще с тех времен, когда он в составе спецгруппы проходил курс выживания в горно-таежной местности, и инструктор, старый прапорщик с лицом, изрезанным морщинами, как кора дерева, рассказывал им о растениях, которые могут убить. «Запомните, мужики, — говорил он, показывая на высокий стебель с синими цветами, похожими на монашеский капюшон, — это аконит. Не трогайте его, не нюхайте и упаси вас бог сунуть его в рот. Даже сок, попавший на царапину, может остановить сердце взрослого мужика за считанные минуты». Аконит — сильнейший нейротоксин, алкалоид аконитин, поражающий сердечную мышцу и центральную нервную систему. Даже малая доза вызывает аритмию, падение артериального давления, паралич дыхательного центра. Выглядит как классический сердечный приступ, особенно если жертва немолода и ведет активный образ жизни. Идеальный яд, если знать точную дозировку и способ введения. Идеальное убийство, замаскированное под естественную смерть.

— Аконит сложно достать просто так, — произнес Марк задумчиво, больше для себя, чем для собеседника. — Это не крысиный яд из хозяйственного магазина, не мышьяк, который можно купить у любого химика, и не цианид, который варят в подпольных лабораториях. Это растительный алкалоид, требующий специальных знаний для экстракции. И непросто рассчитать дозу так, чтобы сымитировать естественную смерть, а не вызвать характерную картину отравления с судорогами, рвотой и агонией, которая сразу бы насторожила патологоанатома. Здесь работал профессионал. Или, по крайней мере, человек с очень специфическими познаниями в ботанике и токсикологии. Вы хотите, чтобы я нашел отравителя?

— Мы хотим, чтобы вы нашли ответы, — поправил его Штерн, и его пальцы, унизанные платиновыми перстнями, нервно забарабанили по колену. — Официальное расследование не возбудят без серьезных, железобетонных оснований. Вы же знаете нашу систему: если полиция поставила штамп «естественная смерть», переиграть это назад практически невозможно без громкого скандала. А скандала мы не хотим. Совет директоров категорически против любой огласки. Вы понимаете, «Сады Версаля» — это не просто жилой комплекс, это многомиллиардный проект, в котором завязаны деньги очень серьезных людей, в том числе, скажем так, на самом верху. Если всплывет, что первого инвестора, лицо проекта, убили с помощью экзотического яда, начнется паника. Дольщики потребуют назад свои деньги, контракты с подрядчиками полетят, акции холдинга рухнут в одночасье. Мы потеряем все. Нам нужен человек со стороны. Человек незаметный, не связанный с нами официально, умеющий копать глубоко, не боящийся испачкать руки и не задающий лишних вопросов. Человек с вашим опытом, Воронов.

Марк усмехнулся. «Незаметный». Это было мягко сказано. Он был выброшен на обочину жизни настолько, что стал почти невидимкой для тех, кто вращался в высших сферах. Идеальный инструмент: острый, опытный, не боящийся тяжелой работы и, главное, отчаянно нуждающийся в деньгах. Штерн не просто так пришел именно к нему. Они навели справки. Они знали про Алису. Знали про диагноз, знали про счета из клиник, знали про его отчаянные попытки наскрести деньги на лечение. Эти сволочи всегда все знают. Они находят твое самое уязвимое место и бьют в него без промаха, даже не бьют — нажимают, мягко, но неумолимо.

— Гонорар? — Марк задал вопрос так же сухо, как если бы спрашивал о прогнозе погоды. Сейчас был не тот момент, чтобы демонстрировать гордость. Гордость — это роскошь для тех, кто может себе ее позволить. Он не мог. Он давно продал свою гордость, свою честь, свою совесть — все, что угодно, — в обмен на возможность видеть, как его дочь дышит, ходит, улыбается.

Штерн, наконец, открыл папку — ту самую, которую все это время держал на коленях, как драгоценность, — и выудил из нее чек. Не банковский перевод, не чемодан с наличными, а именно чек — старомодный, бумажный, с водяными знаками. Он положил его на стол и кончиками пальцев, словно боясь испачкаться о пыльную столешницу, подтолкнул к Марку. Цифра, вписанная аккуратным каллиграфическим почерком, заставила Марка на секунду задержать дыхание. Это была не просто большая сумма. Это была сумма, которая решала все. Она закрывала долги по ипотеке, по кредитам, по займам у сомнительных личностей. Она оплачивала полугодовой курс экспериментальной терапии в израильской клинике «Хадасса», той самой, о которой говорил лечащий врач Алисы с извиняющейся улыбкой, зная, что цена для обычного человека неподъемна, как Эверест. Она давала шанс. Настоящий, реальный шанс вытащить его девочку из лап болезни, которая медленно, но верно разрушала ее организм, заставляя иммунитет, этот совершенный защитный механизм, атаковать собственные здоровые клетки — почки, суставы, кожу. Марк смотрел на чек, и перед глазами стояло лицо дочери — бледное, с синевой под глазами, с потрескавшимися от постоянной лихорадки губами, но все равно самое прекрасное лицо на свете. Ее глаза, унаследованные от матери, — серые, с золотыми искорками, — смотрели на него с немым вопросом, на который он не мог ответить уже восемь лет. «Папа, когда это закончится?» Теперь у него был ответ.

Он не колебался ни секунды. Размышления о морали, о том, кто такой Морозов и за что его могли убить, о странном, почти ритуальном выборе орудия убийства — все это отошло на второй, нет, на десятый план. Выбор между жизнью дочери и потенциальной опасностью для него самого был не выбором вовсе. Это была аксиома. Данность, не требующая доказательств. Закон выживания, в котором нет места рефлексии.

— Я берусь, — сказал он, беря чек и убирая его в нагрудный карман рубашки, поближе к сердцу. — Но условия мои, и они не обсуждаются. Первое: никакого надзора с вашей стороны. Я работаю один, в своем темпе, и не отчитываюсь о каждом шаге. Мне не нужны ваши люди, которые будут дышать в затылок и докладывать совету директоров о каждом моем чихе. Второе: мне нужен полный доступ на место преступления и все материалы, которые есть у вашего человека в морге. Фотографии, результаты анализов, не только токсикологии, но и гистологии, заключение патологоанатома, протокол осмотра места происшествия. Все, что есть. И третье: что значит «странности»? Вы сказали, были странности. Кроме аконита. Я хочу знать все.

— Странность была одна, но крайне… специфическая, — Штерн поморщился, как от зубной боли, и это было красноречивее любых слов. — Когда тело обнаружила горничная, до приезда полиции и «Скорой», у Морозова в руке был зажат некий предмет. Небольшой, хрупкий. Никто из охраны или персонала не успел его забрать, полицейские эксперты тоже не сразу заметили, так как рука была согнута в локте и плотно прижата к груди, в характерной позе сердечного приступа. В отчете криминалиста этот предмет зафиксирован, но значения ему не придали. Списали на какой-то растительный мусор, случайно попавший в руку в момент смерти. Мало ли что могло прилипнуть к ладони.

Штерн полез в папку снова, и его движения стали еще более нервными, суетливыми. Он достал маленький прозрачный пакетик для вещественных доказательств, который обычно используют криминалисты для сбора микроулик. Внутри, словно крошечная экзотическая бабочка под стеклом, покоился высушенный лепесток розы. Но не обычной, не чайной, не той красной голландской, что продают в переходах метро по сто рублей за штуку. Этот лепесток был глубокого, почти черного бордового цвета — цвета запекшейся крови, цвета самого темного бархата, какой только можно вообразить. Он был бархатистый на вид, матовый, поглощающий свет. А кончик его, самый краешек, отливал в серебро, словно его окунули в жидкий металл или покрыли тончайшим слоем платины. Это была не игра природы, не случайная мутация, а результат сложной, многолетней селекционной работы. Марк таких роз никогда не видел, даже на картинках.

— Эксперты, которых мы привлекли конфиденциально, сказали, что это сорт «Папесса Иоанна», — произнес Штерн с таким выражением, будто произносил название смертельной болезни. — Очень редкий, практически штучный сорт. Выведен в конце девяностых в частном французском питомнике «Розерай де л’Эклюз», стоит баснословных денег, сравнимых со стоимостью хорошего автомобиля. Цветет раз в год, в июне, очень капризен в уходе. В нашем климате в открытом грунте расти не может, слишком чувствителен к перепадам температур и влажности. Это исключительно оранжерейное растение. Но, как выяснилось, один экземпляр, один-единственный куст, существует в частном Ботаническом саду, принадлежащем благотворительному фонду «Эдем». Это здесь, в городе, на окраине, в промзоне.

Марк взял пакетик двумя пальцами, стараясь не сжимать слишком сильно, чтобы не повредить хрупкий лепесток. Он был невесомым, почти эфемерным, как кусочек дорогой ткани. Плевать он хотел на цветочки. Всю свою сознательную жизнь он презирал эту ненужную, на его взгляд, науку, все эти тычинки и пестики, классификации, латинские названия, которые невозможно выговорить с первого раза. В школе по биологии у него была твердая, уверенная тройка, натянутая учительницей из жалости. Ботаника ассоциировалась у него с пыльными гербариями, засушенными листьями, пересыпанными нафталином, скучными лекциями под монотонный голос преподавателя и чудаковатыми очкариками в белых халатах, которые больше любят растения, чем людей. Он всегда считал, что цветы — это бесполезная красота, созданная для развлечения богатых бездельников. И теперь какой-то сухой лепесток, какая-то мифическая «Папесса», должен стать ключом к делу? Ирония судьбы была горькой, как настойка аконита. Судьба словно смеялась над ним, заставляя погрузиться в тот мир, который он всю жизнь избегал.

— Круг подозреваемых у вас есть? — спросил Марк, возвращая пакетик, но Штерн отрицательно покачал головой, мол, это теперь ваша забота.

— Круг широк, как и список врагов Морозова. Он был акулой бизнеса. Жесткой, беспринципной, зубастой. Он не гнушался ни рейдерскими захватами, ни недружественными поглощениями, ни судебными тяжбами, в которых побеждал благодаря лучшим адвокатам. Его ненавидели конкуренты, его боялись партнеры, его проклинали обманутые дольщики. Но это все — верхушка айсберга, деловая часть жизни. Аконит и эта чертова роза… это что-то из другой оперы. Это что-то глубоко личное, интимное, почти ритуальное. Это не просто убийство, это послание. Или месть. Или искупление. Кто мог желать ему смерти так изощренно, так театрально? Мы не знаем. Возможно, старая любовница, которую он бросил. Возможно, деловой партнер, которого он разорил и довел до самоубийства. Возможно, кто-то из прошлого, о котором мы ничего не знаем. Разберитесь, Воронов.

Штерн ушел так же внезапно, как и появился, оставив после себя только слабый, почти неуловимый запах дорогого парфюма — что-то с нотами сандала и ветивера, — и пластиковую папку со скупыми, но убийственными фактами. Марк остался сидеть в гулкой тишине своего кабинета. За окном начинал моросить мелкий, противный дождь, барабаня по жестяному отливу с той монотонной размеренностью, которая способна свести с ума за пару часов. Запах больницы из ящика стола, казалось, усилился, смешиваясь теперь с ароматом денег, которые физически жгли грудь сквозь тонкую ткань рубашки. Он достал чек, еще раз внимательно посмотрел на сумму, словно боясь, что она исчезнет, растворится в воздухе, окажется миражом, и убрал обратно в карман, застегнув его на пуговицу для надежности.

Итак, Глеб Игоревич Морозов, акула капитализма, строительный магнат, человек, одно имя которого открывало любые двери в этом городе, мертв. Отравлен в собственном элитном пентхаусе, в двух шагах от охраны, камер наблюдения и систем безопасности стоимостью в несколько миллионов долларов. В крови — аконит, яд, пришедший из средневековых легенд, из арсенала отравителей времен Борджиа и Медичи. В руке — лепесток розы ценой в небольшую квартиру, сорта, названного в честь Папессы Иоанны, легендарной женщины, якобы занимавшей папский престол в девятом веке. Картина, достойная кисти сумасшедшего художника-символиста. Мозаика, в которой Марку предстояло найти недостающие фрагменты и сложить их в единое целое. Он ненавидел такие дела. Слишком много театральщины, слишком много намеков, слишком много ботвы. Он привык к прямым выстрелам, к явным, незамутненным мотивам: деньги, власть, ревность, страх. Все просто и понятно. А тут — цветочки. Чертовы цветочки.

Марк тяжело вздохнул, провел ладонью по лицу, чувствуя под пальцами жесткую щетину, и заставил себя открыть папку. Нужно было изучить личность жертвы, погрузиться в его биографию, понять, что это был за человек. Фотографии Морозова — официальные, из корпоративных буклетов. Холеное лицо с крупными, породистыми чертами, уверенный, даже нагловатый взгляд человека, привыкшего побеждать, дорогие часы на запястье, сверкающие золотом и бриллиантами. Биография, типичная для человека, поднявшегося в девяностые: комсомольский активист, затем кооператор, затем бизнесмен, затем владелец заводов, газет, пароходов. Ничего лишнего, никаких скандальных подробностей — все в рамках закона, по крайней мере, на бумаге, где концы спрятаны в воду, а свидетели давно разъехались по миру или переселились на кладбища. Список ближайшего окружения: партнеры по бизнесу — такие же акулы, только помельче; жена — бывшая модель, теперь занимающаяся благотворительностью; двое взрослых детей от первого брака — сын-юрист в лондонском Сити и дочь, вышедшая замуж за итальянского аристократа; молодая любовница — восходящая звезда Инстаграма, модель и блогер; личный водитель, охрана, целый штат прислуги. Все как под копирку, стандартный набор современного олигарха.