- -
- 100%
- +
Глава 1. Повозка, полная историй
Солнце еще не успело высушить ночную росу на булыжниках рыночной площади, а Джек уже третий час воевал со своей повозкой. Это было не транспортное средство, а передвижной музей его жизни, собранный из досок мореного дуба, потертой кожи и сотен латунных блях, которые тускло поблескивали в сером утреннем свете. Каждая царапина на ее бортах имела имя. Каждая вмятина на окованном железом днище — историю.
Джек был торговцем. Не тем крикливым зазывалой, что хватает прохожих за рукава, втюхивая поддельные амулеты от сглаза, и не тем угрюмым перекупщиком, что считает медяки в грязной лавке. Джек был из тех, чьи товары говорят сами за себя. Его повозка пахла не пылью и навозом, а дальними странами. Пахла йеменским ладаном, терпкой корицей с Цейлона, сухим вереском с северных пустошей, горьким миндалем из южных долин и едва уловимым, сладковатым ароматом черного дерева.
Сейчас этот передвижной ковчег был загружен лишь на две трети, и это раздражало Джека до скрипа зубов. — Нет, не сюда, — бормотал он, обращаясь к молодому помощнику, который пыхтел, пытаясь затолкать тяжелый дубовый сундук с пряностями. — Ты центр тяжести смещаешь. Если на первом же ухабе этот сундук пойдет гулять, он проломит борт и рассыплет черный перец на милю вокруг. Птицы чихать будут до самого Перешейка.
Помощник, красный от натуги, послушно отступил. Джек сам взялся за дело. Его руки, хоть и ухоженные — торговец не может позволить себе мозоли, которые пугают клиентов, — обладали силой кузнеца. Он уперся плечом, крякнул, и сундук с глухим, солидным стуком встал точно в паз, зафиксированный тяжелой дубовой распоркой. — Вот так, — удовлетворенно выдохнул Джек, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Теперь шкуры.
Сверху, на тюки с шерстью и рулоны мягчайшего соболиного меха, легли связки сушеных трав, закупленных у старой травницы на окраине. Джек лично проверял каждую вязку. Пижма, зверобой, полынь. Запахи родного края, которые он вез на север, где за пучок полыни, правильно собранной в полнолуние, давали цену годовалого теленка.
Его родной город, Гримвуд, просыпался. Со стороны пекарни потянуло свежим хлебом, перекрыв на мгновение пряную симфонию повозки. Зазвенел колокол на башне магистрата, отбивая пятый час. Пора было трогаться. До Перекрестка Семи Ветров — места, где сходились торговые пути на север, восток и в пустоши — было два дня пути по разбитой, раскисшей от недавних дождей дороге.
Джек похлопал по шее свою старую кобылу Мышку. Та лишь лениво махнула хвостом, отгоняя муху. Она была такой же частью повозки, как и колеса. Серая, неприметная, с глубокими, всезнающими глазами. Джек купил ее жеребенком пятнадцать лет назад и с тех пор ни разу не менял. — Ну что, старая, — пробормотал он, поправляя упряжь. — Последний мешок муки в ноги, и молимся, чтобы мост через Гнилой ручей не смыло.
Он уже занес ногу на ступеньку, чтобы забраться на козлы, когда периферийное зрение уловило движение. Не суетливое, не деловое. Что-то чужеродное в ритме этого утра.
Она бежала со стороны жилых кварталов, и цокот ее кожаных сапожков по мокрому булыжнику выбивался из общей симфонии рынка. Джек замер, разглядывая ее.
Девушка. Лет двадцати пяти, не больше. Одета она была не по-местному. В Гримвуде носили плотные суконные платья, темные, практичные, под которые для тепла поддевали по три нижних юбки. На ней же было легкое дорожное платье из темно-зеленой шерсти, скроенное так, чтобы не стеснять шага. Под ним виднелись штаны из мягкой кожи, заправленные в невысокие сапоги. Никаких корсетов, сдавливающих ребра в тиски, никаких кружев, в которых застревает городская копоть. Ее волосы, цвета выдержанного гречишного меда, были туго стянуты на затылке простой кожаной лентой, но несколько влажных прядей выбились и прилипли к раскрасневшейся от бега шее.
Но не одежда заставила Джека опустить занесенную на ступеньку ногу. Ее глаза. Огромные, цвета старого, выдержанного виски, они горели таким отчаянным, почти болезненным голодом, что Джеку на мгновение стало не по себе. Это был взгляд человека, который слишком долго смотрел на одну и ту же стену и вдруг осознал, что за ней есть целый мир.
Она остановилась в паре шагов от повозки, тяжело дыша. Высокая грудь вздымалась под плотной тканью. — Вы Джек? — выпалила она. — Джек Торговец?
Джек медленно кивнул. За тридцать лет жизни и десять лет странствий он привык к разным посетителям. Приходили вдовы, желающие купить приворотное зелье. Приходили стражники, ищущие контрабанду. Приходили аристократы, ищущие экзотических птиц. Но такой напор он видел редко. — Допустим, — осторожно ответил он. — А вы, должно быть, заблудились, госпожа? До Перекрестка Семи Ветров пешком — верная смерть. Разбойники, топи, волки. — Я не заблудилась, — она шагнула ближе, и Джек уловил запах озона, мокрой шерсти и чего-то неуловимо цветочного. — Я вас ждала. Я видела, как вы разгружались вчера у «Пьяного сома». Я знаю, что вы выезжаете на рассвете.
Джек скрестил руки на груди. Его повозка была его крепостью. Его личным пространством. Он не любил попутчиков. Они болтали, задавали глупые вопросы, воняли страхом или чесноком, а главное — нарушали идеальный баланс груза. — Мои соболезнования вашему зрению, — сухо сказал он. — Но мест нет. Даже если бы вы предложили мне золото короны. Повозка забита под завязку. Центр тяжести рассчитан до унции. Одно лишнее движение — и мы перевернемся на первом же повороте.
— Я ничего не вешу, — быстро, почти умоляюще проговорила она. — Я буду сидеть тише мыши. Я могу спать на мешках с мукой. Я могу помогать править. Я умею кипятить воду на ходу и перевязывать раны. Я не буду обузой, клянусь!
Она смотрела на него снизу вверх, и в ее взгляде плескалось отчаяние пойманной птицы. Джек перевел глаза на ее руки. Пальцы длинные, нервные, с въевшейся под ногти дорожной грязью, но ладони не стерты в кровь. Она не крестьянка, бежавшая от тяжелой доли. — Куда вам? — спросил он, уже зная, что пожалеет об этом. — Куда угодно, — выдохнула она. — На север. К горам. К пустошам. Лишь бы подальше от этих стен. Мой отец… он договорился о моем браке. С лордом Эдгаром. Ему шестьдесят, у него нет трех передних зубов, и он пахнет тухлой рыбой и камфорой. Свадьба через три дня. Если я вернусь, меня запрут в башне до самой церемонии. Я не хочу быть племенной кобылой, Джек. Я хочу увидеть, как цветет вереск на северных пустошах. Я хочу услышать, как поют камни в Змеином каньоне. Я читала… я столько читала.
Джек тяжело вздохнул. Классика. Романтическая дурочка, начитавшаяся баллад. Через два дня пути она насквозь продрогнет, ее сапоги развалятся, а от запаха тухлой рыбы лорда Эдгара она будет мечтать, как о манне небесной, потому что запах ее собственных немытых ног в замкнутом пространстве повозки станет куда более суровым испытанием для ее тонкого обоняния.
— Разворачивайся, — отрезал он. — До церемонии еще три дня. Успеешь надышаться свободой на заднем дворе. — Нет! — она вдруг вцепилась в его рукав. Хватка у нее оказалась на удивление крепкой. — Пожалуйста. Хотя бы до Перекрестка. Оттуда идет тракт на Северные Ворота. Я сойду там. Я заплачу! — Мне не нужны твои деньги, — он стряхнул ее руку. — Мне нужно выехать, пока стража у Восточных ворот не начала проверять подорожные. А они начнут, как только услышат, что из города сбежала дочь городского казначея.
Она побледнела. Слово «казначей» она не стала отрицать. — Они не будут искать меня за воротами, если мы уже будем в пути, — зашептала она. — Они решат, что я прячусь в городе, у теток. Джек, умоляю. Я буду вашей тенью. Вы даже не заметите, что я есть.
Мышка перестала жевать сено и фыркнула, словно соглашаясь с последним утверждением.
Джек посмотрел на небо. Тучи сгущались, предвещая затяжной, мерзкий дождь. Смотреть на дорогу в одиночку двое суток — испытание для глаз и нервов. Смотреть на нее, зная, что на козлах сидит заплаканная девица, которая впервые в жизни видит грязь глубже подошвы, — испытание для печени.
Но в ее глазах было что-то еще. Не только страх перед лордом Эдгаром. Там была та самая бездна, которая когда-то, двадцать лет назад, вытолкнула самого Джека из такого же душного, предсказуемого мирка. Он помнил это чувство — когда стены комнаты начинают физически давить на грудь.
— До Перекрестка, — медленно, чеканя каждое слово, произнес он. — И ни милей дальше. Там трактир «Сломанное колесо». Я оставлю тебя там. Если к вечеру второго дня ты не передумаешь и не попросишься обратно к папочке — твои проблемы. Если тебя найдут люди твоего отца и поволокут домой, я скажу, что высадил тебя еще у Гнилого ручья. Если ты начнешь ныть, что тебе жестко, холодно или скучно, я выкину тебя подыхать в первой же канаве. Это понятно?
Она не ответила. Она просто смотрела на него, и по ее щеке, оставляя светлую дорожку на грязноватой коже, скатилась одна-единственная слеза. А потом она улыбнулась. Такой светлой, обезоруживающей улыбкой, что Джек почувствовал себя старым, ворчливым медведем, который только что согласился отдать мед самым глупым пчелам в лесу.
— Понятно, — тихо сказала она. — Спасибо. Меня зовут Анастасия. — Мне плевать, — буркнул Джек, хотя имя ей удивительно шло. — Залезай. Быстро. И ложись на пол за козлами. Если кто-то из стражи заглянет в повозку, ты — мой новый походный сундучок. Поняла?
Анастасия кивнула, подхватила подол платья и, легко, по-мальчишески, перемахнула через борт. Джек услышал, как она шуршит мешковиной, устраиваясь среди тюков с шерстью.
Он еще раз оглядел площадь. Никто не бежал за ними с криками. Город только начинал зевать. — Сиди как мышь, — бросил он в темноту повозки и, получив в ответ тихое «Клянусь», забрался на козлы.
Взял в руки вожжи. — Пошла, старая! — щелкнул он языком.
Мышка тяжело вздохнула, переступила с ноги на ногу, и огромные дубовые колеса, окованные железом, со скрипом повернулись. Повозка, весящая, наверное, больше тонны, медленно, величественно покатилась по мокрым булыжникам, покидая Гримвуд.
Джек правил молча, напряженно вслушиваясь в тишину за спиной. Там действительно было тихо. Ни шмыганья носом, ни возни. Девица либо задохнулась под мешковиной, либо действительно умела держать слово.
Восточные ворота приближались. Две приземистые башни, сложенные из серого камня, между которыми болтались на ветру тяжелые дубовые створки. — Стой! Кто едет? — лениво окликнул их стражник с верхней галереи, жуя кусок вяленой говядины.
Джек натянул вожжи. Мышка послушно остановилась. — Джек Торговец, — крикнул он, не оборачиваясь. — Везу шерсть, специи и шкуры на Север.
Стражник, кряхтя, спустился по скрипучей лестнице. Обошел повозку, для порядка пнул сапогом заднее колесо. Заглянул под тент. — А это что за сундук новый? — ткнул он пальцем в сторону, где лежала Анастасия. — В ведомости не было.
Джек похолодел. Если стражник решит проверить «сундучок», их путешествие закончится, не начавшись. — Это походный алтарь, — не моргнув глазом, соврал Джек. Голос его звучал ровно и скучающе. — Еду в монастырь Святого Квентина, что за горами. Братья заказали. Резной, из мореного дуба. Говорят, отгоняет болотную лихорадку. Тяжелый, зараза, еле уместил.
Стражник уважительно посмотрел на борт повозки. — Дорогое дерево, — протянул он. — Ладно, проезжай. Только пошлины на алтари нынче высокие, слышал? — За веру денег не жалко, — смиренно ответил Джек, протягивая пару медяков.
Стражник хмыкнул, спрятал монеты в карман кителя и махнул рукой. Створки ворот со скрежетом разошлись.
Как только каменная арка осталась позади, а городские стены скрылись за поворотом, Джек щелкнул вожжами. — Ну, выдыхай, — сказал он, обращаясь то ли к Мышке, то ли к мешковине. — Твой первый акт государственной измены прошел успешно.
Мешковина зашевелилась. Из-под нее показалась растрепанная голова Анастасии. Волосы окончательно выбились из ленты, лицо было бледным, но глаза сияли так, словно она только что выиграла войну. — Он правда поверил? — прошептала она. — Про алтарь? — Стражники верят в две вещи, — усмехнулся Джек, не оборачиваясь. — В звонкую монету и в то, что святоши готовы платить за любую щепку, если назвать ее реликвией. Мы проехали. Ложись обратно, пока нас не нагнал патруль.
Анастасия послушно исчезла, но через минуту снова приподняла край ткани. — А можно я посижу с вами? На козлах? — попросила она. — Обещаю, я не буду говорить. Я просто… хочу видеть дорогу.
Джек хотел снова рявкнуть, напомнить про центр тяжести и приказ сидеть тихо, но осекся. Он посмотрел на ее лицо, прижатое к щели в брезенте. Она напоминала ему цветок, который слишком долго держали в погребе и вдруг вынесли на свет. Она буквально впитывала этот серый, пасмурный пейзаж. — Сиди, — сдался он. — Но если свалишься на повороте, я не остановлюсь, чтобы тебя отскребать. И запахни плащ. От тебя пахнет городом.
Анастасия, путаясь в полах, перебралась на козлы. Места там было ровно на полтора человека. Она прижалась к теплому боку Джека, обхватила колени руками. Повозка снова тронулась, набирая скорость. Грязь чавкала под колесами, Мышка размеренно перебирала ногами, от ее шкуры шел густой запах конского пота и сена.
Они выехали на Старый тракт. Деревья по обочинам стояли голые, черные, тянули корявые ветви к низкому небу. Дорога начала забирать вверх, к предгорьям.
Прошел час. Потом второй. Анастасия молчала, как и обещала. Она смотрела на мир так, будто пыталась запомнить каждую травинку. Джек краем глаза наблюдал за ней. Щеки ее порозовели от холодного ветра, на носу выступили едва заметные веснушки.
Тишина становилась уютной. Ритмичный скрип колес, фырканье Мышки, свист ветра в ушах. Но тишина для торговца — это неестественное состояние. Тишина означает, что клиент спит, а значит, сделка не состоится. Или что на тракте разбойники, и они затаились. Джек привык заполнять пространство звуком.
Он откашлялся. — Знаешь, почему его называют Плачущим? — спросил он в никуда, глядя на свинцовую полосу горизонта.
Анастасия вздрогнула, вырванная из созерцания. — Кого? — тихо спросила она. — Дракона. Что спит под Змеиным каньоном.
Джек достал из-за пазухи флягу из потертой кожи, отвинтил крышку и сделал долгий глоток. Внутри был крепкий травяной настой с медом — его личный рецепт, чтобы не спать сутками. Он протянул флягу Анастасии. Она помедлила, но взяла. Сделала крошечный глоток, закашлялась, но вернула сосуд с достоинством.
— Я слышала сказки, — сказала она. — Что он плачет, потому что тоскует по небу. Что его крылья перебили рыцари Первого Легиона.
Джек усмехнулся, понукая Мышку. — Рыцари Первого Легиона… — протянул он с издевкой. — Они бы обделались от страха, увидев тень этой твари. Нет, девочка. Все было проще и гораздо страшнее. Это не сказка для убаюкивания детей. Это история о том, почему в Змеином каньоне никогда не идет снег, даже когда в миле от него стоят сорокаградусные морозы.
Анастасия подалась вперед, вцепившись пальцами в край козел. Ее глаза потемнели от предвкушения. — Я слушаю, — выдохнула она.
Джек удобнее перехватил вожжи. Дорога впереди делала крутой поворот, огибая глубокий овраг. Идеальное место для начала хорошей истории. — Это было триста лет назад, — начал он, и его голос изменился. Исчезла рыночная хрипотца, исчезла повседневная усталость. Теперь это был голос сказителя, глубокий, обволакивающий, заставляющий забыть о мокрой одежде и пустом желудке. — Тогда эти земли не принадлежали Короне. Здесь жили племена Железноруких. Дикари, конечно, но кузнецы от богов. Они ковали сталь, которая рубила гранит, как масло. И жил среди них один мальчишка. Звали его Каэль.
Каэль не был воином. Руки его, хоть и жилистые, не знали тяжести боевого молота. Он был подмастерьем у старого травника, собирал коренья на болотах и умел отличать по вкусу утреннюю росу на листьях. В то утро, когда небо на востоке стало цвета запекшейся крови, Каэль забрел дальше обычного. Он искал «слезы гор» — редкий белый мох, растущий только там, где гранит соприкасается с вечной мерзлотой.
Он нашел его в расщелине, у самого подножия того, что спустя века назовут Змеиным каньоном. Мох светился в полумраке, и Каэль, срезая его костяным ножом, вдруг почувствовал, как дрогнула земля.
Это не было похоже на землетрясение. Земля не тряслась — она стонала. Низкий, утробный звук, от которого заныли зубы и заломило в висках. Птицы, певшие в кронах, замолкли разом, словно кто-то заткнул им клювы.
Каэль поднял голову. Скала перед ним, монолитная, черная, пошла трещинами. Не мелкими паутинками, а глубокими, в ладонь шириной, разломами. Из них не сочилась вода. Из них сочился свет. Тот самый кроваво-красный свет, что окрасил небо, но теперь он был густым, почти осязаемым, как расплавленное стекло.
Скала взорвалась.
Это не было извержением вулкана. Камень не превратился в пепел. Он разлетелся в стороны тысячей острых осколков, которые зависли в воздухе, медленно вращаясь. А в центре образовавшейся бездны, заполняя ее собой, появилось Око.
Око дракона.
Оно не было желтым или красным, как рисуют на гербах. Оно было слепяще-белым, цвета расплавленного серебра. И оно смотрело прямо на Каэля.
Мальчишка оцепенел. Он не мог бежать. Ноги вросли в мшистую землю. Он видел, как расширяется зрачок — вертикальная черная щель, поглощающая свет. А потом Око моргнуло.
Веки дракона были покрыты броней. Когда они сомкнулись, звук был подобен удару осадного тарана о ворота крепости.
А затем дракон начал выходить из скалы.
Он не выползал. Он выдавливал камень из себя, как человек выдавливает воду из мокрой одежды. Его чешуя была цвета старого, мокрого базальта, и каждая пластина была размером с башенный щит. Когда он повел плечами, осыпая тысячелетние утесы, раздался звук, похожий на плач. Но это плакал не зверь. Плакал камень, не выдерживая давления его мышц.
Каэль упал на колени. Воздух стал густым и горячим. Каждый вдох обжигал легкие. Дракон был огромен. Его голова, увенчанная рогами, похожими на корни мертвого дерева, поднялась выше самых высоких сосен.
И тогда он открыл пасть.
Он не зарычал. Он выдохнул.
Это не было пламенем. Пламя — это свет и жар. То, что вырвалось из глотки твари, было абсолютным, концентрированным уничтожением. Столб прозрачного, беззвучного огня. Он не сжег траву. Он стер ее из реальности. Там, где прошел этот выдох, земля просто исчезла, обнажив кипящую, светящуюся магму.
Каэль закричал, закрывая лицо руками. Он ждал, что станет пеплом. Но смерть не приходила.
Когда он осмелился открыть глаза, дракон уже смотрел в другую сторону. Его внимание привлекли звуки рога со стороны Железного Перевала.
Там, на холмах, выстраивался Первый Легион Короны. Тысяча закованных в сталь солдат. Солнце блестело на их шлемах, на наконечниках копий, на штандартах. Они казались себе несокрушимыми.
Дракон наклонил голову. Его белое Око с вертикальным зрачком посмотрело на сталь, на людей, на их жалкую суету. В этом взгляде не было ярости. Там была бесконечная, космическая скука.
Он снова выдохнул.
На этот раз досталось не земле. Досталось небу. Столб прозрачного огня ударил в центр Легиона.
Джек сделал паузу, щелкнув вожжами. Мышка всхрапнула, словно тоже видела перед собой эту картину.
— Знаешь, что самое страшное в магии драконов? — спросил Джек, не глядя на Анастасию. Та сидела, вцепившись в его рукав, побледневшая, с приоткрытым ртом. — Не то, что она убивает. А то, что она делает с памятью.
Первый Легион не сгорел. Они просто… перестали быть. Их доспехи осыпались на землю горсткой рыжей пыли. Их кости превратились в мел. Знамена истлели, не успев коснуться травы. Там, где секунду назад стояла железная стена людей, теперь была лишь идеально круглая, гладкая, стеклянная воронка. Зеркальная.
Дракон обвел взглядом горизонт. Удовлетворенно — если монстр может быть удовлетворен — кивнул своей бронированной головой. И начал заваливаться на бок.
Он был стар. Древнее самих гор. Выплеск такой силы отнял у него остатки жизни. Он рухнул в ущелье, которое сам же и создал своим рождением. Земля содрогнулась так, что реки потекли вспять.
Каэль, оглушенный, обгоревший лишь по краям одежды, подполз к краю стеклянной воронки. Он заглянул в нее. На идеально гладком дне, среди оплавленного песка, лежал один-единственный предмет. Медный свисток, который носил на шее капитан Легиона. Он был цел. Ни царапины.
Каэль взял его. Металл был ледяным.
А потом дракон заплакал.
Из его глаз, размером с небольшие озера, потекла не вода. Тек расплавленный свинец его магии. Слезы падали на камни каньона и не гасли. Они прожигали гранит насквозь, уходя вглубь, к самому сердцу мира.
С тех пор прошло триста лет. Дракон спит там, на дне, и его горячее дыхание согревает каньон. А слезы… Слезы до сих пор сочатся из-под его век. Местные называют их «мертвой водой». Если капля такой слезы попадет на кожу — плоть не сгорит. Она просто перестанет чувствовать боль. А потом перестанет чувствовать что-либо вообще. Человек остается живым, ходит, ест, говорит, но глаза его становятся пустыми, как у дохлой рыбы. Идеальный раб. Идеальный солдат.
— Вот почему его называют Плачущим, — закончил Джек. — Не от тоски по небу, девочка. А потому что его горе отравляет землю.
Анастасия молчала долго. Колеса повозки мерно месили грязь. Ветер усилился, неся с собой первые, тяжелые капли дождя. — Это правда? — наконец прошептала она. — То, что в каньоне находят стеклянные цветы?
Джек хмыкнул. — Стеклянные цветы — это байка для дураков, чтобы продавать втридорога куски обычного кварца. А вот «мертвая вода» — правда. Я сам видел караван, который вез бочонки с ней на юг. Говорят, из нее делают яд для королей. Пара капель в вино — и монарх умирает через месяц в страшных муках, а лекари только разводят руками. Красивая смерть для красивой легенды, не находишь?
— Зачем вы мне это рассказали? — спросила она, кутаясь в свой легкий плащ. Дождь начал набирать силу, барабаня по натянутому над козлами брезенту.
Джек неопределенно пожал плечами, чувствуя ее тепло сквозь собственную куртку. — Скучно ехать молча. К тому же, ты сама напросилась. Теперь ты знаешь: если мы свернем к Змеиному каньону, нас не ждет встреча с благородным чудовищем. Нас ждет смерть, от которой нет спасения. Так что молись, чтобы твой лорд Эдгар оказался просто старым вонючкой, а не жрецом, ищущим источник «мертвой воды» для своих ритуалов.
Анастасия вздрогнула, но ничего не ответила. Она смотрела на серую пелену дождя, скрывшую горизонт.
Дорога становилась все хуже. Колеса вязли. Мышка тяжело дышала, пар вырывался из ее ноздрей густыми белыми облаками. — Дальше будет топь, — сказал Джек. — Скоро придется сворачивать на старую гать. Там трясина по колено. Если повезет, к ночи выберемся на сухой пригорок. Там есть охотничья заимка. Переждем ливень.
— А если не повезет? — тихо спросила Анастасия.
— Если не повезет, — Джек впервые за утро позволил себе улыбнуться, и улыбка эта была хищной, лишенной всякого тепла, — ты узнаешь, каково это — тонуть в грязи, когда над головой воет дракон, который спит в трех днях пути отсюда. Пристегнись к раме, госпожа казначейская дочь. Начинается настоящая дорога.
Он щелкнул вожжами, и Мышка, всхрапнув, шагнула в густеющую, чавкающую неизвестность. Дождь припустил вовсю, смывая следы Гримвуда с колес повозки, полной историй, запахов и двух беглецов, один из которых искал золото, а другая — смысл.
Впереди, сквозь стену воды, едва угадывались очертания гнилых бревен старой гати. Джек глубоко вдохнул влажный, пахнущий прелой листвой и озоном воздух. Он чувствовал тепло прижавшейся к нему девушки, тяжесть своего товара за спиной и привычную, успокаивающую тяжесть короткого клинка на поясе.
Путешествие начиналось именно так, как он любил — с хорошей истории, скверной погоды и ощущения, что за следующим поворотом может ждать что угодно. И Джек Торговец, подмигнув невидимому в дожде горизонту, направил повозку прямо в сердце надвигающейся бури.
Глава 2. Дорога в Валдорию
Охотничья заимка, о которой говорил Джек, оказалась гнилым срубом, вросшим в склон холма по самую крышу. Дождь к ночи превратился в настоящий потоп. Вода не просто лилась с неба — она стояла стеной, превращая тракт в бурную реку из грязи, палой листвы и дохлых мышей. Мышка, выбиваясь из сил, едва вытянула повозку на сухой пригорок, где фундамент сруба давал хоть какую-то опору.
Джек спрыгнул в ледяную жижу, провалившись по колено. Сапоги, пропитанные дорогим воском, сдались перед валдорийской грязью за первые десять минут. — Вылезай, — крикнул он, перекрывая шум ливня и откидывая мокрый полог повозки. — И вещи бери. Если оставишь хоть одну тряпку внутри, к утру она покроется черной плесенью, которая съест дерево.