Твоя бывшая (не) против
- -
- 100%
- +
Лиза отложила ручку и посмотрела на меня с выражением, которое я не могла до конца расшифровать — в нем смешивались восхищение, страх, профессиональный интерес аналитика, который только что увидел сложную, рискованную, но потенциально очень прибыльную схему, и что-то еще, похожее на гордость.
— А как же Никита? — спросила она, и это был самый острый, самый опасный вопрос из всех возможных. — Если ты станешь ее подругой, тебе неизбежно придется с ним сталкиваться. Вы будете видеться — возможно, часто. Он же тебя сразу раскусит. Он знает тебя слишком хорошо, он видел тебя разной — злой, обиженной, саркастичной, — и он вряд ли поверит в этот спектакль с перевоплощением в кающуюся грешницу.
— А вот тут начинается самое интересное, — я не смогла сдержать торжествующей улыбки, которая сама собой расползлась по моему лицу. — Никита не сможет ничего сделать. Буквально. У него будут связаны руки. Представь себе эту картину: его невеста, которую он так старательно убеждал в моей неадекватности и опасности, дружит с его бывшей. Бывшей, которая раскаялась, извинилась, попросила прощения со слезами на глазах и вообще ведет себя как святая великомученица, пережившая тяжелый период и теперь пытающаяся наладить свою жизнь. Если он попытается настроить Вику против меня — а он попытается, я в этом уверена, — он будет выглядеть параноиком, тираном и, возможно, человеком с нечистой совестью. «Почему ты не хочешь, чтобы мы дружили? — спросит она своим невинным голосом. — Что между вами такого, о чем я не знаю? Почему ты так боишься, что мы будем общаться? Может, тебе есть что скрывать? Может, ты не до конца честен со мной?» И он окажется в ловушке собственного изготовления. Чем больше он будет протестовать, тем подозрительнее будет выглядеть в ее глазах. Чем яростнее будет настаивать на разрыве нашей дружбы, тем больше Вика будет думать, что у него нечистая совесть и что он что-то скрывает о своем прошлом.
Я сделала паузу, чтобы перевести дыхание и отпить еще вина.
— Это идеальная, безвыходная ловушка, — продолжила я. — Если он молчит и терпит мое присутствие — я беспрепятственно внедряюсь в их жизнь и начинаю свою подрывную деятельность. Если он протестует — он выглядит как ревнивый, контролирующий манипулятор, который не доверяет своей невесте и пытается указывать ей, с кем дружить. В любом случае я в выигрыше. Это, если использовать терминологию Лизы, беспроигрышная инвестиция с нулевым риском.
В комнате снова повисла тишина, но на этот раз она была другой — не напряженной, а наполненной энергией, предвкушением, ощущением того, что нечто грандиозное только что было приведено в движение. Майя смотрела на меня с откровенным, почти благоговейным восхищением человека, который только что стал свидетелем создания шедевра — будь то картина, симфония или идеально продуманный план мести. Лиза что-то подсчитывала в уме, загибая пальцы и беззвучно шевеля губами.
— Это может сработать, — признала она наконец, и я услышала в ее голосе нотки неохотного, но искреннего уважения. — Теоретически. При соблюдении ряда условий и при достаточной гибкости в тактике. Но, Агата, — и тут ее голос стал серьезным, почти строгим, — ты в полной мере осознаешь, во что ввязываешься? Это не на неделю. Это не на месяц. Это может занять полгода, а может и больше. Тебе придется постоянно, двадцать четыре часа в сутки, без выходных и праздников, носить маску. Контролировать каждое слово, каждый жест, каждую микроэмоцию. Ты не сможешь расслабиться ни на секунду, потому что одна секунда может разрушить все, что ты выстраивала месяцами. Это колоссальная психологическая нагрузка. Ты готова к этому?
Я посмотрела на свои руки, сжимающие бокал с вином. На пальце левой руки у меня было кольцо — простое серебряное кольцо с маленьким гранатом, который в свете лампы казался каплей застывшей крови. Я купила его себе сама через неделю после разрыва с Никитой, когда поняла, что не могу больше смотреть на свои голые руки без напоминания о том кольце, которое он мне когда-то подарил и которое я выбросила в Москву-реку темным ноябрьским вечером. Я называла это кольцо «кольцом памяти» — не памяти о нем, не памяти о нашей любви, которая оказалась фальшивкой, а памяти о том, что я пережила, через что прошла и что больше никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах не позволю с собой сделать.
— Лиза, — сказала я тихо, и мой голос дрогнул, впервые за этот вечер выдавая настоящие, неотрепетированные эмоции, скрывающиеся под маской хладнокровного стратега, — ты не понимаешь. Вернее, понимаешь, потому что ты умная и чуткая, но не до конца. Когда он стоял там, в кофейне, такой уверенный, такой самодовольный, такой непоколебимый в своем праве на счастье, и смотрел на меня сверху вниз, и просил не портить ему жизнь... я почувствовала что-то такое, что словами не передать. Это было как будто весь этот год — весь этот бесконечный, мучительный год, который я прожила после его предательства, — в одну секунду обесценился. Как будто вся моя боль, все мои слезы, выплаканные в подушку глухими ночами, все мои бессонные ночи, проведенные в размышлениях о том, что я сделала не так, — все это было для него просто капризом. Истерикой взбалмошной женщины, не заслуживающей серьезного отношения. Чем-то незначительным.
Я сделала паузу, пытаясь справиться с голосом, который предательски дрожал.
— Он даже не извинился, понимаешь? Даже формального, дежурного «прости, что так вышло», «прости, если сделал тебе больно», «прости, что все так сложилось». Ничего. Он просто потребовал — вежливо, но твердо, — чтобы я исчезла из его жизни. Чтобы я перестала существовать. Как будто я — досадная ошибка в его бухгалтерском отчете, опечатка в важном документе, которую можно просто стереть ластиком и забыть о ее существовании. Как будто наших пяти лет вместе никогда не было. Как будто я ничего не значила. Как будто я была пустым местом.
Я сделала еще один глоток вина, чувствуя, как оно обжигает горло.
— Я год работала над собой. Я год, шаг за шагом, по кирпичику, училась жить заново. Я превратила свою ненависть в топливо для самосовершенствования, и это топливо было чертовски эффективным. Я открыла кофейню, я научилась улыбаться по утрам, я перестала вздрагивать от звонков телефона. И что я получила в ответ на всю эту титаническую внутреннюю работу? Его высокомерное «не порти мне жизнь». Без раскаяния, без сожаления, без тени понимания того, что он со мной сделал. Поэтому да, Лиза, я готова носить маску. Я готова играть эту роль столько, сколько потребуется — месяц, полгода, год, два года. Я готова стать лучшей актрисой, которую когда-либо видел этот город, — такой убедительной, что ей поверит сам Станиславский. Потому что в финале этой пьесы, в последнем акте этой драмы, я хочу увидеть только одно: его лицо. Его лицо, когда он поймет, что идеальная жизнь, которую он так тщательно, так педантично выстраивал, рухнула в одночасье, как карточный домик от порыва ветра. И что это сделала я — та самая «сложная», «неудобная», «неидеальная», «слишком эмоциональная» Агата, от которой он так старательно избавился.
Майя встала с кресла одним плавным, кошачьим движением и подошла ко мне. Она взяла мой бокал — бесцеремонно, не спрашивая разрешения, — сделала глоток и вернула его обратно. Это был древний, почти ритуальный жест, который мы придумали еще в университете и который означал принятие в стаю, в ковен, в круг избранных, связанных общей целью.
— Я с тобой, — сказала она просто, без лишних слов и пафоса. — Полностью, безоговорочно. Что нужно делать? Какая моя роль в этой грандиозной постановке?
Лиза захлопнула ежедневник с решительным стуком, который прозвучал как выстрел стартового пистолета, и посмотрела на нас обеих с выражением человека, который только что подписал контракт с дьяволом и решил получить от этой сделки максимум удовольствия.
— Хорошо, — вздохнула она, и в этом вздохе смешались обреченность, азарт и что-то похожее на предвкушение. — Я тоже с вами, хотя мой внутренний голос разума, тот самый, который отвечает за самосохранение, сейчас орет благим матом. Но с одним условием: я буду вести протокол. Записывать все шаги, все результаты, все отклонения от первоначального плана. Потому что если мы уж ввязываемся в эту авантюру — а мы ввязываемся, обратного пути нет, — то делать это надо профессионально. С таблицами, графиками, анализом рисков и оценкой эффективности каждого этапа. Как в моей работе. Если уж быть злыми гениями, то организованными.
— Итак, — подвела итог я, чувствуя, как внутри разгорается знакомое, пьянящее пламя предвкушения, смешанное с азартом и холодной, расчетливой решимостью, — операция «Сладкая месть» официально объявляется открытой. Первый этап: разведка и сбор информации. Мне нужно узнать о Вике все, что только можно узнать о человеке, не привлекая внимания. Ее привычки, ее расписание, ее вкусы, ее слабые места, ее фобии, ее мечты, ее разочарования. Где она бывает, с кем общается, что читает, какую музыку слушает, что заказывает в ресторанах. Все, абсолютно все, что можно будет использовать в дальнейшем. Майя, ты у нас мастер по поиску информации в интернете, специалист по составлению цифрового портрета. Твоя задача: все социальные сети, все форумы, все открытые базы данных, все цифровые следы, которые она могла оставить за последние несколько лет. Лиза, ты аналитик — тебе и карты в руки. Составь психологический портрет на основе имеющихся данных, проанализируй ее поведенческие паттерны, выяви потенциальные уязвимости, которые мы сможем использовать.
— А ты? — спросила Майя, прищурившись. — Чем займешься ты, пока мы будем корпеть над сбором информации?
— А я, — я встала с подоконника и подошла к большому зеркалу на стене, разглядывая свое отражение так же пристально и оценивающе, как четыре дня назад в «Темной обжарке», — я займусь актерским мастерством. Мне нужно отработать роль до автоматизма, до мышечной памяти, до такого совершенства, чтобы даже во сне я оставалась той Агатой, которую я собираюсь предъявить миру. Идеальную роль сломленной, но не озлобленной, несчастной, но не жалкой, одинокой, но не отчаявшейся женщины, которая просто хочет простого человеческого счастья и тепла. Женщины, которая ни для кого не представляет угрозы — наоборот, сама нуждается в защите. Женщины, с которой хочется дружить, которую хочется обнять и утешить, которой хочется помочь. Я буду репетировать перед зеркалом каждый жест, каждую интонацию, каждую паузу в разговоре, пока это не станет моей второй натурой.
Я повернулась к подругам, и моя улыбка — та самая, которую я тренировала последние дни, — стала мягкой, беззащитной, чуть грустной, но при этом светлой. А потом, словно по щелчку переключателя, она стала прежней: холодной, острой, как бритва, и такой же опасной.
— Дамы, — сказала я тоном конферансье, объявляющего главный номер вечерней программы, — добро пожаловать в игру. Игру, в которой не будет правил — мы их создадим сами. Игру, в которой не будет пощады — мы ее отменили за ненадобностью. Игру, в которой не будет проигравших — кроме одного, того, кто сам напросился, сам бросил вызов и сам будет пожинать плоды своей глупости.
Майя подняла бокал, и в ее глазах плясали опасные, дьявольские искры. Лиза последовала ее примеру, поправив очки — последний жест нормальности перед прыжком в кроличью нору. Я присоединилась к ним, и три бокала встретились в воздухе с мелодичным, хрустальным звоном, который прозвучал в тишине моей маленькой квартиры как первый аккорд будущей симфонии мести.
— За сладкую месть, — провозгласила Майя, и ее голос звенел от предвкушения.
— За холодный расчет, — добавила Лиза, и ее голос был спокоен и тверд, как сталь.
— За королеву драмы, — закончила я, глядя на свое отражение в темном стекле за спинами подруг.
И мы выпили. До дна. До последней капли терпкого красного вина, которое отныне и навсегда будет ассоциироваться у меня не с романтическими ужинами при свечах, не с тихими вечерами вдвоем, а с началом войны. Самой важной, самой личной, самой беспощадной войны в моей жизни. Войны, в которой победитель получает все, а проигравший — только то, что заслужил.
Глава 2. Случайный лайк
Социальные сети — это, безусловно, величайшее изобретение человечества для тех, кто хочет узнать о другом человеке абсолютно всё, не задавая ему при этом ни единого вопроса и не вызывая ни малейших подозрений. Это грандиозный, немыслимый по своим масштабам цифровой алтарь, на который мы, современные люди, ежедневно и добровольно, с какой-то почти религиозной истовостью, возлагаем щедрые подношения в виде тщательно отобранных фотографий, выверенных до последней запятой мыслей, точных геолокаций, гастрономических предпочтений, глубинных страхов и трепетных надежд. Мы выкладываем фрагменты своей жизни на всеобщее обозрение, старательно редактируя реальность перед публикацией, обрезая лишнее, накладывая фильтры, делая её ярче, контрастнее, значительнее, чем она есть на самом деле, — и при этом даже не задумываемся, пребывая в блаженном неведении, что кто-то может изучать этот богатейший, детальнейший архив с совершенно иными намерениями. С намерениями, которые не имеют ничего общего с праздным любопытством или дружеским интересом. Кто-то вроде меня.
Прошло три дня после нашего военного совета — трёхдневного марафона, который превратил мою скромную, обычно захламленную творческим беспорядком квартиру-студию в самый настоящий командный пункт, достойный голливудского шпионского триллера. Журнальный столик — тот самый, что я купила три года назад на барахолке за смешные деньги и собственноручно отреставрировала, — теперь был полностью погребён под слоями распечаток, исписанных мелким почерком заметок, разноцветных стикеров, маркеров и пустых чашек из-под кофе. На стене, рядом с моей любимой репродукцией картины Магритта «Сын человеческий» — той самой, где мужчина в котелке, с яблоком перед лицом, вечно скрывающим что-то важное, — появилась большая пробковая доска. Я купила её в канцелярском магазине на соседней улице в прошлый вторник, чувствуя себя при этом до смешного карикатурно — героиней шпионского боевика, конспиратором-любителем, который смотрит слишком много сериалов про расследования, — но идея требовала материального воплощения, и доска стала её физическим центром.
К этой доске, аккуратно, почти педантично, были приколоты цветными кнопками фотографии, которые мне удалось найти в открытом доступе, и страницы с подробнейшими пометками, сделанными мелким, убористым, почти каллиграфическим почерком Лизы — она всегда писала так, словно готовила документ для налоговой инспекции. Майя, верная своему обещанию и, кажется, воодушевленная задачей даже больше, чем я сама, за два дня раскопала в бездонных глубинах интернета такое количество информации о Виктории Морозовой, что её с лихвой хватило бы на полноценную магистерскую диссертацию по социологии или, как минимум, на журналистское расследование. Лиза, в свою очередь, систематизировала весь этот хаос данных в аккуратные, цветокодированные таблицы, создав настоящий аналитический отчёт, достойный корпоративной презентации. А я сидела перед ноутбуком в позе эмбриона, поджав под себя ноги и закутавшись в старый шерстяной плед, и смотрела, не в силах оторваться, на профиль Виктории Морозовой в запрещённой ныне социальной сети, методично прокручивая её жизнь год за годом, месяц за месяцем, день за днём, словно археолог, послойно снимающий пласты времени.
Вика вела свою страницу с той же образцовой, почти маниакальной педантичностью, с какой, должно быть, вела бухгалтерские отчёты в своей аудиторской компании. Всё было аккуратно, структурировано, разложено по тематическим альбомам и хронологическим датам. Никакого хаоса, никакого визуального шума, никаких случайных, необдуманных публикаций, сделанных под влиянием момента или эмоций. Каждая фотография была тщательно, придирчиво отобрана из десятков, если не сотен дублей — я могла представить, как она пересматривает отснятый материал, безжалостно удаляя всё, что не соответствует её внутренним стандартам. Каждый пост был выверен стилистически и грамматически до такой степени, что на нём не было ни одной запятой, поставленной не на своё место. Она не позволяла себе орфографических ошибок. Она не позволяла себе необдуманных эмоциональных выплесков. Её страница была такой же безупречной, отполированной и стерильной, как тот образ, который она, судя по всему, так старательно культивировала в реальной жизни, — и от этого у меня сводило скулы какой-то глубинной, почти на клеточном уровне, тоской вперемешку с глухим раздражением. Как можно жить, ни разу не оступившись, не позволив себе быть смешной, нелепой, неидеальной? Как можно существовать в этом герметичном пузыре совершенства и не сойти с ума от клаустрофобии?
Я начала с азов, с самого фундамента, потому что любое серьёзное расследование требует системного подхода — этому меня научила Лиза за годы нашей дружбы. Виктория Андреевна Морозова, двадцать три года — младше меня на целых два года, что в нормальной ситуации было бы незначительной деталью, но сейчас казалось мне важным, как будто эти два года давали мне некое сомнительное преимущество в жизненном опыте. Родилась в небольшом, уютном, почти игрушечном городке в трёх часах езды от столицы, в классической семье школьной учительницы русского языка и литературы и инженера-строителя — сочетание гуманитарного и технического, которое, вероятно, и породило её уникальную способность быть одновременно педантичной и романтичной. Окончила школу с золотой медалью — разумеется, с золотой, кто бы сомневался, — о чём красноречиво свидетельствовала фотография семилетней давности, от которой веяло такой ностальгией, что даже у меня на секунду защемило сердце: юная Вика, ещё с двумя толстыми русыми косичками, перевязанными белыми бантами, и в строгом школьном платье с белоснежным фартуком, стоит на фоне увитой плющом школьной стены, держит в руках аттестат и смотрит в объектив с выражением тихой, сдержанной, но несомненной гордости.
Затем — переезд в большой город, который, судя по скупым записям в её блоге, дался ей нелегко: несколько постов того периода были посвящены одиночеству, трудностям адаптации и тоске по дому. Поступление в престижный Финансовый университет на специальность «Бухгалтерский учёт, анализ и аудит» — выбор, который, как я подозревала, был продиктован не столько страстью к цифрам, сколько прагматичным расчётом и, возможно, родительскими ожиданиями. Красный диплом — очередное подтверждение её патологической неспособности делать что-либо не на высший балл. Стажировка в крупной международной аудиторской компании. Повышение. Ещё одно повышение. Её карьерный путь, визуализированный на графике, который Лиза зачем-то построила в Excel, был похож на идеально прямую линию, монотонно восходящую вверх под углом сорок пять градусов — ни тебе провалов, ни сомнений, ни резких, непредсказуемых поворотов, ни авантюрных прыжков в неизвестность, которые так характерны для моей собственной биографии.
Я листала её фотографии — этот бесконечный, тщательно курируемый визуальный дневник, — и каждая из них была как маленькое, плотно закрытое окошко в мир, который я намеревалась в скором времени безжалостно разрушить. Вот Вика на пляже — не на каком-нибудь шумном, переполненном курорте с кричащими детьми, пьяными туристами и навязчивыми продавцами чурчхелы, а на пустынном, продуваемом балтийскими ветрами побережье, в строгом закрытом купальнике глубокого синего цвета, с томиком Пауло Коэльо в руках (я презрительно фыркнула, увидев это, и сделала пометку в блокноте). Вот она в горах — не на экстремальном, опасном восхождении с альпинистским снаряжением и риском для жизни, а на аккуратной, оборудованной перилами смотровой площадке, с термосом травяного чая в руках и в идеально сидящей ветровке пастельного оттенка. Вот она на благотворительном забеге — с пластиковым номером на груди, раскрасневшаяся, с выбившимися из идеального хвоста прядями, но всё равно какая-то неестественно, почти пугающе аккуратная, словно даже пот на её лбу был дизайнерским. Вот она в офисе — за монитором компьютера, в строгой белой блузке, застёгнутой на все пуговицы, с идеально прямой спиной, которая могла бы служить эталоном для курсов по исправлению осанки. В её жизни, насколько я могла судить по этим цифровым артефактам, не было места спонтанности. Даже веселье на её фотографиях выглядело запланированным за две недели, согласованным со всеми участниками и внесённым в ежедневник с пометкой «досуг».
Майя оказалась пугающе права, когда в тот вечер, попивая моё вино, с прищуром заправского профайлера заявила, что Вика — это «ходячий ежедневник, обретший плоть». Она действительно жила по расписанию, и это расписание было видно невооружённым глазом любому, кто потрудился бы проанализировать её посты и фотографии за последние пару лет. Понедельник, среда, пятница — спортзал в шесть утра, потому что «утренняя тренировка заряжает энергией на весь день и дисциплинирует ум». Вторник, четверг — йога в семь вечера, «время для себя и своего внутреннего равновесия». Суббота — курсы итальянского языка (язык Данте, Петрарки и Боккаччо, как она с придыханием написала в одном из своих редких эмоциональных постов, — «мечтаю когда-нибудь прочитать „Божественную комедию“ в оригинале и почувствовать музыку терцин без посредников перевода»). Воскресенье — священный, неприкосновенный «день для себя»: спа-процедуры, расслабляющий массаж, неспешные встречи с подругами в модных кофейнях (подруги, отметила я про себя, — это отдельная тема, требующая пристального изучения, и я пометила себе на будущее составить карту её социальных связей). Всё в её аккуратно подстриженной жизни было структурировано, расписано по часам, учтено и оптимизировано. Как будто она до чёртиков, до дрожи в коленях боялась хаоса. Как будто она отчаянно пыталась контролировать непредсказуемую, текучую реальность, раскладывая её по ровным, пронумерованным ячейкам своего ежедневника, чтобы не оставить мирозданию ни единого шанса застать её врасплох. Интересно, подумала я с неожиданным уколом любопытства, что такого случилось в её прошлом, что породило эту маниакальную потребность в контроле?
Я продолжала изучать её лицо на десятках, сотнях фотографий, пытаясь найти хоть какую-то трещинку, хоть малейший изъян в этом фарфоровом совершенстве. Улыбка — всегда одинаковая, ровная, симметричная, явно отрепетированная перед зеркалом до автоматизма. Глаза — большие, ясные, спокойные, серо-голубые, но в них не было того внутреннего огня, той безумной, опасной искры, которую я привыкла видеть в своих собственных, когда смотрела в зеркало после особенно трудного дня. Она была красива, да. Бесспорно, объективно, математически красива — с этим невозможно было спорить. Но её красота была холодной, отстранённой, какой-то нездешней, как северное сияние в зимнем небе — им можно бесконечно любоваться, затаив дыхание, но к нему невозможно прикоснуться, невозможно согреться в его лучах. Интересно, думала ли она когда-нибудь — лежа ночью без сна, глядя в потолок своей идеально обставленной квартиры, — что её жизнь, при всей её внешней безупречности, подозрительно похожа на музейный экспонат? Что она сама, своими собственными руками, день за днём, год за годом, методично превратила себя в витринный образец, выставленный на всеобщее обозрение, — идеальный, безупречный, но при этом какой-то безжизненный, лишённый того самого непредсказуемого, иррационального, живого начала, которое и делает человека человеком?
Я записывала всё подряд, каждую крупицу информации, которая могла бы пригодиться в будущем. Её любимые книги — в основном русская и зарубежная классика, разбавленная мотивационной литературой вроде «Семи навыков высокоэффективных людей» и «Магического утра»; ни одного детектива, ни одного психологического триллера, ни одной антиутопии, что показалось мне глубоко символичным и многое говорящим о её внутреннем мире. Её любимые фильмы — предсказуемо французские мелодрамы с красивыми актёрами и неспешным повествованием, а также биографические драмы о великих людях, которые всего добились сами. Её любимая музыка — классический джаз, Моцарт и Вивальди для концентрации и немного качественного инди-рока для пробежек. Её любимая еда — итальянская кухня во всех её проявлениях, особенно паста с морепродуктами в сливочном соусе (ах, вот откуда растут ноги у её страсти к итальянскому языку, догадалась я с усмешкой — она не просто учит язык, она пытается стать ближе к гастрономическому идеалу). Её нелюбимые, категорически неприемлемые вещи — фастфуд («это не еда, это яд», — гласил один из её редких категоричных комментариев), беспорядок в любых его проявлениях, непунктуальность («опаздывать — значит проявлять неуважение к чужому времени», — записала я в свой блокнот, подчеркнув эту фразу дважды), и — вот тут моё сердце пропустило удар — «люди, которые дают обещания и не выполняют их». Последнее я отметила особенно тщательно, обведя красным маркером и поставив на полях три восклицательных знака. Эту информацию — эту маленькую, но потенциально взрывоопасную деталь — можно будет использовать в будущем самым разрушительным образом. Никита, как я слишком хорошо знала по собственному опыту, был именно таким человеком — щедрым на обещания и патологически неспособным их выполнять.