Твоя бывшая (не) против

А ещё я с мазохистским упорством, от которого сама себя не могла отговорить, изучала историю её отношений с Никитой по оставленным ими цифровым следам — по этой хронологии счастья, которая разворачивалась передо мной как издевательский комикс. Их первая совместная фотография, которую я нашла, появилась в её профиле примерно через два месяца после того рокового дня, когда он ушёл от меня, оставив на журнальном столике ключи, короткую записку с трусливым «прости, так будет лучше» и руины моей прежней жизни. Два месяца. Всего шестьдесят дней понадобилось этому человеку, чтобы полностью, без остатка переключиться на новую жизнь, на новую женщину, на новую «идеальную» реальность, как будто предыдущих пяти лет нашей совместной жизни попросту никогда не существовало. На фотографии они стояли в каком-то живописном городском парке, на фоне пылающих золотом и багрянцем осенних кленов, и Никита обнимал её за плечи — тем самым собственническим, уверенным жестом, с тем самым выражением лица, которое я когда-то, по наивности и глупости, считала принадлежащим только мне, адресованным только мне, созданным только для меня. Улыбка сытого хищника. Взгляд человека, который абсолютно, непоколебимо уверен, что держит в руках самый драгоценный, самый редкий приз. Я смотрела на это фото — на их сияющие, безмятежные лица, — и чувствовала, как внутри, где-то глубоко под диафрагмой, закипает старая, знакомая до боли ярость, горячая и разрушительная, как лава. Но я заставила себя замереть, закрыть глаза и дышать — медленно, размеренно, на счёт «раз-два-три-четыре», как учил меня психотерапевт, к которому я ходила в первые, самые тёмные месяцы после разрыва. Эмоции — это мощнейшее, самое эффективное топливо для действий, но если дать им вырваться наружу бесконтрольно, неконтролируемым потоком, они могут сжечь дотла всё вокруг, включая и меня саму. Я не могу этого допустить. Я должна быть холодной, как арктический лёд. Я должна быть расчётливой, как шахматный гроссмейстер в финале партии. Я должна стать той версией себя — той безжалостной, собранной, смертоносной версией, — которую он сам, своими словами и поступками, создал за эти годы.

Я пролистывала её страницу всё дальше и дальше в прошлое, словно пытаясь найти тот самый момент, ту точку невозврата, где всё пошло не так. Год назад. Два года. Три. Три года назад она ещё не знала Никиту — он существовал в параллельной вселенной, в той, где ещё была я. Она была просто молодой, амбициозной девушкой с горящими глазами, которая только-только начинала свой путь в большом городе и в большой карьере. И вот тут, на фотографиях трёхлетней давности, я внезапно заметила нечто неожиданное, заставившее меня резко остановить бесконечный скроллинг. Она была... другой. Не внешне — внешне она изменилась поразительно мало, разве что прическа стала более строгой, а макияж более сдержанным, — но внутренне, на каком-то глубинном, почти неуловимом уровне. В её глазах, которые сейчас смотрели с фотографий спокойно и отстранённо, тогда было больше живости, больше огня, больше какого-то хулиганского задора. Больше спонтанности. На одной фотографии она дурачилась с подругами в какой-то дешёвой забегаловке, строя смешные рожицы и показывая язык, — эта фотография, эта версия Вики, никогда бы не появилась в её нынешнем, тщательно вылизанном профиле. На другой — она танцевала под проливным летним дождём в лёгком, полупрозрачном платье, промокшая насквозь до нитки, с потёкшей тушью, но при этом абсолютно, безоглядно счастливая. На третьей — она сидела на широком подоконнике в какой-то старой квартире, с акустической гитарой в руках, и что-то пела, глядя в объектив с мягкой, мечтательной полуулыбкой. Стоп. Она играла на гитаре? Я сделала крупную пометку в блокноте: «Музыкальное прошлое — гитара, уточнить, возможно, использовать для установления контакта». Куда делась та, прежняя Вика? В какой момент и под влиянием каких обстоятельств она превратилась в эту отшлифованную до блеска, стерильную версию самой себя? Было ли это прямым влиянием Никиты, который, как я слишком хорошо помнила по собственному опыту, всегда стремился всё и всех вокруг себя контролировать, подгоняя реальность под свои внутренние стандарты? Или это был её собственный, осознанный выбор — добровольно стать «идеальной», потому что так проще, безопаснее, менее болезненно? Потому что когда ты идеальна, тебя не за что критиковать, не за что упрекнуть, не за что бросить?

Эти вопросы — праздные, на первый взгляд, философские размышления — были не просто проявлением моего природного любопытства. Они были неотъемлемой, критически важной частью моего плана, его аналитическим фундаментом. Потому что для того, чтобы эффективно, тотально разрушить человека, нужно в первую очередь понять, чего он на самом деле боится. Каков его самый глубинный, тщательно скрываемый от посторонних глаз страх. А чтобы понять, чего он боится сейчас, нужно узнать, кем он был до того, как построил свою непробиваемую броню. Нужно найти ту трещину в фундаменте, которую он сам старательно замазал и закрасил, но которая никуда не делась.

Я перевела взгляд на часы и с удивлением обнаружила, что было уже далеко за полночь — половина третьего, если быть точной. За окном, в свете уличного фонаря, было видно, как тихо, почти застенчиво падает первый снег в этом году — крупные, пушистые хлопья медленно кружились в воздухе, укрывая ноябрьский город белым, девственно чистым саваном, словно пытаясь скрыть всю его грязь и уродство. В комнате царил интимный полумрак — горела только старая настольная лампа с абажуром цвета слоновой кости, создавая островок тёплого, уютного света посреди кромешной темноты. На журнальном столике, среди завалов бумаг, сиротливо стояла пустая чашка из-под кофе — уже четвёртая за этот бесконечный вечер, и я знала, что кофеин, накопившийся в моей крови, не даст мне уснуть до самого рассвета. Я понимала — тем рациональным, благоразумным уголком сознания, который ещё не полностью атрофировался, — что нужно идти спать, что завтра рано вставать на работу, что мои глаза уже покраснели и слезятся от многочасового напряжения, но какая-то неведомая сила, какой-то исследовательский азарт, смешанный с маниакальной одержимостью, не позволяла мне заставить себя захлопнуть крышку ноутбука. Я чувствовала себя археологом, который ведёт раскопки древнего, затерянного в веках города, и каждый новый культурный слой открывает нечто удивительное, неожиданное, переворачивающее все предыдущие представления.

Я прокрутила страницу до самого низа, до самых первых, ещё подростковых публикаций Вики, сделанных в те далёкие времена, когда она только-только зарегистрировалась в этой социальной сети. Шесть лет назад. Ей было семнадцать. Совсем ещё девчонка, ребёнок с огромными, испуганными глазами, смотрящими на незнакомый большой мир. И вот там, в этом цифровом захолустье, среди банальных подростковых фотографий с выпускного вечера, первых неуклюжих селфи в крошечной комнате общежития и репостов глупых пабликов, я нашла то, что заставило моё сердце замереть, а дыхание — сбиться с ритма. Фотографию. Старую, технически несовершенную, немного размытую и зернистую, явно сделанную, судя по качеству, на простенький кнопочный телефон. На фотографии был закат. Невероятно красивый, щемяще-прекрасный закат над каким-то маленьким лесным озером — небо, расцвеченное всеми мыслимыми и немыслимыми оттенками оранжевого, розового, лилового и бледно-фиолетового, торжественно отражалось в тёмной, неподвижной воде, создавая иллюзию двойного, перевёрнутого мира, уходящего в бесконечность. И подпись под фотографией — простая, но почему-то резанувшая меня по сердцу: «Если бы можно было остановить мгновение, я бы остановила это. Навсегда».

Я смотрела на эту фотографию, на этот закат, который существовал где-то в прошлом и которого уже никогда не вернуть, и что-то внутри меня — что-то, что я считала давно и надёжно похороненным под слоями цинизма и жажды мести, — дрогнуло. Эта подпись... она была настолько непохожа на ту холодную, правильную, стерильную Вику, которую я знала сейчас и которую изучала последние несколько часов. В ней была грусть — глубокая, настоящая, не напускная. В ней была тихая, светлая меланхолия. В ней было острое, почти физически ощутимое сожаление о быстротечности времени — то самое чувство, которое я сама испытывала слишком часто, слишком болезненно, чтобы не узнать его мгновенно в другом человеке. И на одну короткую, головокружительную, опасную секунду я почувствовала нечто совершенно непредвиденное и абсолютно недопустимое — нечто похожее на симпатию. На глубинное, иррациональное понимание. Где-то глубоко внутри меня, под толстыми, непроницаемыми слоями ненависти, обиды и выпестованной жажды мести, шевельнулось предательское, тонкое сомнение: а что, если она тоже не так проста, как кажется на первый взгляд? Что, если под этой безупречной фарфоровой маской идеальности скрывается живой, ранимый человек со своими тараканами, страхами, сомнениями и несбывшимися мечтами о чём-то большем, чем просто аккуратная жизнь?

Я резко, почти грубо, одёрнула себя, тряхнув головой так, что волосы хлестнули по щекам. Нет. Стоп. Это опасные, непозволительные мысли, и я не могу позволить себе эту разъедающую, расслабляющую эмпатию. Вика — не безвинная жертва обстоятельств. Вика — цель. Военная цель в той кампании, которую я сама объявила. И тот факт, что у неё когда-то, в другой жизни, была живая, трепетная душа, способная чувствовать и мечтать, никоим образом не отменяет того неоспоримого факта, что она спала с моим парнем, пока я ещё не знала, что всё кончено, а потом, не моргнув глазом, строила из себя оскорблённую невинность в моей собственной кофейне. Не отменяет того факта, что она собирается выйти замуж — в белом платье, с кольцами и оркестром, — за человека, который хладнокровно растоптал меня и даже не счёл нужным выдавить из себя формальное «прости». Возможно — и это признание далось мне особенно тяжело, — она действительно не в полной мере заслуживает того, что я планирую с ней сделать. Но война — это не место для сантиментов, сопливых рефлексий и моральных дилемм. А Никита — он заслуживает всего, абсолютно всего, что я могу ему устроить, и даже больше. И если для того, чтобы добраться до него, чтобы нанести ему тот самый сокрушительный, нокаутирующий удар, нужно использовать её как пешку, как разменную монету, — что ж, значит, так тому и быть. На войне как на войне, и у меня нет времени на угрызения совести.

Я уже почти собралась с духом, чтобы наконец закрыть эту проклятую страницу, этот бесконечный цифровой архив чужой жизни, когда случилось то, чего я совершенно не планировала и что было абсолютно невозможно предвидеть. То, что одним резким, сокрушительным движением перевернуло весь мой тщательно, до мелочей выстроенный план с ног на голову, перемешав все карты, но одновременно, парадоксальным образом, дало ему самый неожиданный, самый стремительный старт из всех, какие только можно было вообразить.

Мой указательный палец правой руки, уставший до онемения от бесконечного скроллинга, неловко дрогнул. Дёрнулся в самый неподходящий, катастрофический момент, когда курсор мыши, эту белую стрелочку-предательницу, занесло прямо над кнопкой «Мне нравится» в форме красного сердечка. И прежде чем я успела осознать весь ужас происходящего, прежде чем мой измученный мозг успел послать отчаянный сигнал тревоги моей предательски медлительной руке, на ярком экране ноутбука высветилось короткое, безжалостное, как расстрельная команда, уведомление: «Вы отметили эту публикацию как понравившуюся».

Я лайкнула фотографию. Трёхлетней давности. В три часа ночи. Со своего личного, настоящего профиля — того самого, где моё полное имя, мои фотографии, мои подписчики и где она, если у неё есть хоть капля любопытства, может в два клика меня найти и моментально опознать. Я лайкнула её фотографию с подписью о быстротечности времени со своего аккаунта, вместо того чтобы переключиться на фейковый профиль, который я так старательно, так скрупулёзно создавала две недели назад именно для целей конспиративной слежки. Тот фейковый аккаунт — с нейтральным именем, скачанными из интернета фотографиями симпатичной незнакомки и тщательно продуманной легендой — теперь был абсолютно, катастрофически бесполезен.

Первые несколько секунд — или, возможно, минут, потому что время в такие моменты ведёт себя странно, растягиваясь и сжимаясь по своему усмотрению, — я просто сидела и смотрела на экран, не в силах поверить своим глазам. Время словно застыло, превратилось в густой, вязкий сироп, как это всегда бывает в моменты грандиозных, непоправимых катастроф. Мозг, мой обычно такой быстрый и циничный мозг, наотрез отказывался принимать новую реальность. Я смотрела на маленькое красное сердечко под чёртовой фотографией заката и чувствовала, как изнутри, из самого солнечного сплетения, начинает подниматься мощная, всепоглощающая волна паники — холодной, липкой, удушающей, сковывающей лёгкие ледяными тисками. Сердце забилось где-то в горле — гулко, часто, с перебоями, как сумасшедшее. Кровь прилила к лицу горячей волной, а затем так же стремительно отхлынула, оставив после себя ощущение тошнотворной пустоты и слабости. Ладони мгновенно вспотели, став противно влажными. Я вскочила с продавленного дивана, опрокинув пустую кофейную чашку, и заметалась по тёмной комнате, словно загнанный в клетку дикий зверь, не видящий выхода.

— Нет, нет, нет, нет, нет, нет, — забормотала я вслух, в отчаянии хватаясь за волосы и сжимая их до боли. Мой голос в пустой квартире прозвучал хрипло и жалко. — Только не это. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, только не это...

Я бросилась обратно к журнальному столику, едва не споткнувшись о край пледа, и лихорадочно, трясущимися пальцами попыталась отменить, удалить, аннигилировать этот злосчастный лайк. Клик. Ещё один клик. Красное сердечко послушно исчезло, оставив после себя пустое пространство, но я знала — холодным, циничным, аналитическим уголком всё ещё функционирующего сознания я понимала, — что уже слишком поздно. Если у неё, у этой педантичной, контролирующей всё на свете Виктории Морозовой, включены уведомления в мобильном приложении, она уже увидела. Если она прямо сейчас, мучимая бессонницей, листает ленту в телефоне, она уже знает. Агата Волкова — та самая бывшая её жениха, та самая истеричка, которая устроила им сцену в кофейне и публично её унизила, — лайкнула её архивную фотографию трёхлетней давности в три часа ночи. Что, чёрт возьми, это может означать с её точки зрения? Что я следила за ней всё это время? Что я маниакально изучала её профиль, пролистывая сотни публикаций? Что я вообще делала на её странице глубокой ночью, вместо того чтобы жить своей жизнью?

Я схватила телефон с такой силой, что побелели костяшки пальцев, и дрожащим пальцем набрала номер Майи. Гудок. Бесконечно долгий, издевательски спокойный гудок. Второй. Третий. Четвёртый. Я уже почти отчаялась, представляя, как буду в одиночестве переживать эту катастрофу вселенского масштаба, когда на том конце линии раздался сонный, хриплый и глубоко недовольный голос:

— Агата, — произнесла Майя с интонацией человека, которого только что бесцеремонно вырвали из глубин самого сладкого сна, — если ты звонишь мне в три часа ночи, чтобы сообщить, что передумала мстить и решила вступить в буддистский монастырь, стать сыроедом и обрести дзен, я тебя сначала убью, а потом воскрешу и убью ещё раз. Медленно и мучительно.

— Я лайкнула её фотографию, — выпалила я на одном дыхании, и мой голос, к моему собственному стыду, предательски дрожал, как у нашкодившего ребёнка. — Случайно. Со своего настоящего профиля. Трёхлетней давности. В три часа ночи. Майя, это катастрофа.

В трубке повисла тяжёлая, звенящая пауза. Я отчётливо слышала, как на том конце провода Майя переваривает информацию — её дыхание изменилось, стало более глубоким и размеренным, что всегда свидетельствовало о напряжённой работе мысли. Затем, после мучительно долгой секунды, раздался тяжёлый, полный мировой скорби вздох.

— Агата, — сказала она медленно, с той особой, тщательно контролируемой интонацией, с какой обычно разговаривают с буйными душевнобольными в психиатрических клиниках, — я сейчас приеду. Ничего не делай. Не пиши ей. Не пытайся исправить. Не усугубляй ситуацию. Просто сядь на диван, закутайся в плед и жди меня. Поняла?

— Ты думаешь, она уже видела? — мой голос прозвучал жалобно и потерянно.

— Если она такая же клинически организованная, какой ты её описывала последние три дня, у неё, с вероятностью девяносто девять целых и девять десятых процента, включены уведомления на всё — лайки, комментарии, репосты, новые подписчики, дыхание ветра. Так что да, дорогая моя, она видела. Вопрос сейчас не в том, видела ли она. Вопрос в том, что она, чёрт возьми, будет с этим делать.

Майя приехала через двадцать две минуты — я засекла время, машинально глядя на часы в попытке хоть чем-то занять свой мечущийся разум. Она ворвалась в мою квартиру без звонка, даже не потрудившись постучать (у неё были свои ключи ещё с тех незапамятных времён, когда мы, две бедные студентки, снимали одну квартиру на двоих и делили последнюю пачку макарон), — растрёпанная, заспанная, в мятых пижамных штанах в клеточку и в накинутом поверх домашней футболки дорогом кашемировом пальто. В одной руке она, как заправский спасатель, сжимала бутылку дорогого армянского коньяка, который мы обычно приберегали для самых крайних случаев. Судя по всему, случай настал именно такой.

— Показывай, — скомандовала она, сбрасывая пальто прямо на пол и решительным шагом направляясь к ноутбуку. — Масштаб катастрофы. Давай, не томи.

Я показала. Дрожащим пальцем ткнула в экран. Фотография заката. Красное сердечко. Мой профиль с моим настоящим именем и моей настоящей фотографией. Майя долго, очень долго смотрела на экран, изучая улики, а потом перевела взгляд на меня — и в её зелёных глазах, к моему безмерному удивлению, плясали не осуждение и не разочарование, а какие-то опасные, искрящиеся искры плохо скрываемого веселья.

— Знаешь, что самое смешное, ироничное и абсолютно невероятное во всей этой ситуации? — сказала она наконец, и в её голосе зазвучали отчётливые нотки нарастающего, почти истерического восторга. — Это может сработать. Нет, я серьёзно. Ты только вдумайся. Ты, сама того не планируя, случайно сделала ровно то, что мы собирались делать намеренно, продуманно и многоходово. Ты привлекла её внимание. Заставила её тебя заметить. Причём самым невинным, самым безобидным, самым обезоруживающим способом из всех возможных. Ты не написала ей пьяное сообщение с угрозами, не позвонила с незнакомого номера, не подошла к ней на улице с ножом. Ты просто лайкнула фотографию. Старую, красивую, меланхоличную фотографию заката. Это можно интерпретировать как угодно. Как жест ностальгии. Как глупую случайность. Как загадочный знак вселенной. Это интригует, Агата. Это чертовски, дьявольски интригует. Это заставляет человека думать, анализировать, задаваться вопросами.

— Или это выглядит как откровенное, клиническое сталкерство, — мрачно возразила я, всё ещё не готовая поверить в оптимистичную интерпретацию происходящего.

— Ну, строго говоря, технически это и есть сталкерство, — пожала плечами Майя, разливая коньяк по двум пузатым бокалам, которые она без спроса достала из моего кухонного шкафа. — Никто не спорит. Но, согласись, сталкерство в каком-то смысле романтизированное, почти литературное. В духе «я случайно нашла твой профиль и засмотрелась, зачиталась, задумалась о вечном». Это не угроза, это почти комплимент. Если она напишет тебе с гневной претензией и потребует объяснений — мы с Лизой что-нибудь придумаем, ты же нас знаешь. У нас богатая фантазия. Если не напишет — значит, проигнорировала, и мы просто придумаем другой план, откалибруем стратегию. В любом случае, паника сейчас — твой самый главный, самый опасный враг. Паника затуманивает рассудок. Давай выпьем и подождём развития событий.

Мы выпили. Коньяк огненной, обжигающей волной прокатился по горлу, разлился теплом в желудке и немного притупил остроту паники, отодвинул её на периферию сознания, но не погасил полностью — она всё ещё тлела где-то внутри, готовая в любой момент вспыхнуть с новой силой. Мы сидели на диване, закутавшись в один большой клетчатый плед на двоих, как в старые добрые времена нашего студенчества, и неотрывно смотрели на экран ноутбука, который теперь казался мне не средством связи, а самой настоящей бомбой с запущенным часовым механизмом. Минуты тянулись медленно, как густой кисель. Тишина в комнате нарушалась только размеренным тиканьем настенных часов, методично отсчитывающих секунды, и редким, далёким шумом машин за окном, приглушённым падающим снегом. Я уже почти убедила себя — заставила поверить отчаянным усилием воли, — что ничего не случится. Что она мирно спит в своей идеальной постели, не проверяя уведомления по ночам. Что мой злополучный лайк затеряется среди десятков других и она никогда, никогда о нём не узнает.

А потом пришло уведомление. Звук входящего личного сообщения — короткий, мелодичный, совершенно безобидный сам по себе — разрезал густую тишину комнаты, как острый скальпель хирурга разрезает податливую плоть. Мы с Майей одновременно, синхронно, как по команде, подскочили на месте и впились взглядами в экран. В правом верхнем углу, рядом с иконкой конверта, мигал яркий, вызывающий красный кружок с цифрой «1». Отправитель: Виктория Морозова.

— Открывай, — скомандовала Майя, и в её голосе звенел неприкрытый, охотничий азарт. — Давай, Агата, не тяни кота за хвост. Читай приговор.

Дрожащими, непослушными пальцами я кликнула на иконку сообщений и открыла диалог. Несколько бесконечно долгих секунд я просто смотрела на экран, пытаясь сфокусировать взгляд на буквах, которые расплывались перед глазами, не в силах поверить в то, что вижу. Затем, собрав остатки самообладания, я прочитала сообщение вслух, и мой голос прозвучал глухо и ошарашенно, словно я только что увидела привидение:

— «Ого! Ты тоже любишь эту группу? Я думала, что только я одна во всей вселенной помню этот альбом!»

Мы переглянулись — две пары одинаково расширенных, ошеломлённых глаз. Майя нахмурилась, и на её лбу прорезалась глубокая морщинка непонимания.

— Стоп. Какую, к дьяволу, группу? Какой ещё альбом? — спросила она с интонацией абсолютного недоумения. — Ты лайкнула фотографию заката, Агата. Просто фотографию. Озера, неба, солнца. При чём здесь вообще какая-то группа?

Я судорожно прокрутила страницу вниз, лихорадочно ища то, что могла упустить в панике, и только тогда заметила то, на что совершенно не обратила внимания в момент катастрофы. Под фотографией заката, помимо трогательной подписи про остановленное мгновение, была маленькая, неприметная иконка — прикреплённая музыкальная композиция. Старая, практически забытая, малоизвестная широкой публике инди-группа «Серебряные крылья» — альбом «За горизонтом», трек «Последний луч солнца». У меня перехватило дыхание. Я знала эту группу. Господи боже мой, я не просто знала — я любила эту группу до безумия, до мурашек по коже. Когда-то, в другой жизни, сто лет назад, ещё до всей этой истории с Никитой, до предательства, до кофейни, до боли, я слушала этот альбом на повторе бесконечными ночами, засыпая под его меланхоличные, щемящие мелодии и просыпаясь с ними в голове. Для меня эта конкретная музыка была намертво, почти на клеточном уровне связана с совершенно особенным периодом жизни — временем, когда я была юна, свободна, немного одинока и абсолютно, безоглядно счастлива в своём одиночестве. И Вика тоже знала эту группу. Вика тоже любила этот альбом. Мы слушали одну и ту же музыку.

— Ничего себе, — выдохнула я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — У нас, оказывается, одинаковый музыкальный вкус.

Майя расхохоталась. Громко, заливисто, искренне, с каким-то почти истерическим, с трудом контролируемым весельем, которое эхом заметалось по моей маленькой квартире. Она смеялась так сильно, что слёзы выступили у неё на глазах и потекли по щекам, а драгоценный коньяк в бокале пошёл мелкой рябью.

— О боже мой, — выговорила она наконец сквозь непрекращающийся смех, вытирая слёзы тыльной стороной ладони, — это просто невероятно. Ты планировала сложнейшую, многоуровневую, многоходовую операцию с элементами шпионажа и психологической войны. Ты собирала досье, как сотрудник секретной службы. Ты строила психологический портрет, как дипломированный психиатр. Ты исписала блокнот заметками. А всё, что нужно было сделать с самого начала, — это случайно, по-дурацки, лайкнуть фотографию трёхлетней давности с песней, которую вы обе любите. Это же гениально! Это перст судьбы, Агата. Ты слышишь? Сама вселенная, сама судьба играет на твоей стороне в этой партии. Она хочет, чтобы этот безумный, авантюрный план сработал. По-другому это просто невозможно объяснить.