Врата времени: Игра с судьбой

Глава 1. Душевая в подвале

Запах жженой изоляции и застарелой сырости бетонного подвала стал для Николая родным. Он въелся в поры кожи, в дешевую хлопковую ткань его футболки, в сами легкие, и теперь Николай, кажется, выдыхал его вместе с углекислым газом. Двадцать девять лет, метр девяносто два роста, которые состояли из острых локтей, коленей и выпирающих ключиц. Его тело было чертежом, схемой, на которой экономили стройматериалы. Худой, нескладный, с вечно сбитыми в хвост длинными русыми волосами, он напоминал механическую цаплю, собранную энтузиастом в гараже.

Его руки, сейчас намертво вцепившиеся в перфоратор, были единственным, что в нем не выглядело хрупким. Узкие, с узловатыми суставами и въевшейся под ногти графитовой смазкой, они двигались с пугающей, почти хирургической точностью.

— Ты давишь на коронку, Коля. Ты ее просто сожжешь, — голос Алисы прозвучал у самого его уха. — Расслабь кисть. Позволь инструменту делать свою работу.

Николай вздрогнул. Он настолько слился с гулом дрели и вибрацией бетона, что перестал воспринимать девушку как отдельный объект. Алиса. Двадцать пять лет. Сто шестьдесят пять сантиметров концентрированного презрения к законам физики, человеческой анатомии и здравому смыслу.

Там, где у нормальных людей была жировая прослойка, у нее была кость и сухожилие. Стройная до прозрачности, с острыми плечами и ключицами, которые хотелось прикрыть ладонью, чтобы не порезаться. Но главным был не ее истощенный вид. Главным было лицо.

Огромные, чуть раскосые глаза цвета мокрого асфальта, в которых не было ни капли усталости, только сухой, математический интерес. Идеально прямой нос, упрямый подбородок и губы, которые она поджимала в тонкую бледную нить каждый раз, когда Николай совершал ошибку. Сейчас она стояла на коленях прямо в грязной луже на бетонном полу, ее тонкие пальцы направляли его руки, и от нее пахло озоном, дешевым растворимым кофе и чем-то неуловимо цветочным, словно в этот стерильный бункер случайно залетела капля весеннего сада.

— Я не давлю, — просипел Николай, чувствуя, как пот щиплет глаза. — Я центрирую вектор. — Ты ломаешь алмазное напыление, — отрезала она, и ее пальцы на его запястье сжались с силой, которой Николай никак не мог ожидать от этого хрупкого создания. — Вынимай.

Он послушно вытащил застрявшую в бетоне алмазную коронку. На победитовых зубьях дымилась серая пыль. — Сектор «Гамма» заблокирован, — констатировала Алиса, даже не глядя на испорченный инструмент. Она уже смотрела сквозь стену. — Нам нужно пройти еще сорок сантиметров. За этой преградой — старая ливневая канализация. Идеальный глушитель. Если мы не отведем акустический резонанс туда, на фазе синхронизации нас просто размажет по стенам их энтропийной отдачей.

Николай молча взял новую коронку. Их секретная лаборатория располагалась на минус третьем уровне заброшенного еще в девяностые научно-исследовательского института. Когда-то здесь проектировали сверхмощные насосы для охлаждения реакторов. Теперь толстые свинцовые кабели, похожие на мертвых удавов, свисали с потолка, а воздух дрожал от гула трансформаторной будки, которую они незаконно запитали от городской сети.

Помещение, в котором они находились, когда-то было комнатой отдыха для дежурной смены. От него остались желтые от табачного дыма обои, свисающие лохмотьями, и ржавый остов бильярдного стола. Но центр комнаты занимало нечто совершенно чужеродное.

Это была душевая кабина. Самая обычная, дешевая акриловая душевая кабина из строительного гипермаркета, купленная по акции. Прозрачные стенки с дешевым рисунком пальм, белый пластиковый поддон, стандартная лейка на хромированной штанге. Внутри — пластиковая полочка, на которой сиротливо стоял флакон с надписью «Шампунь 3 в 1».

Единственное, что выдавало истинную суть этого объекта — то, что скрывалось под акрилом. Алиса, не вставая с колен, отползла в сторону и открыла технический люк в полу. Оттуда пахнуло ледяной канализационной водой. — Давление в контурах охлаждения? — бросила она, проверяя хомуты на толстых гофрированных шлангах, уходящих от основания кабины в черную пасть люка. — Девятнадцать атмосфер, — отозвался Николай, бросив взгляд на манометр. — Падает. Смазка в подшипниках главного ротора закипает. Если мы не начнем в течение десяти минут, графитовая смазка превратится в кокс, и ротор заклинит. — Значит, у нас есть десять минут, — спокойно сказала Алиса. Она поднялась, отряхивая колени, хотя на черных джинсах не было ни пылинки. — Запускай первичную откачку. Я иду калибровать эмиттеры.

Она подошла к кабине и без малейшего колебания шагнула внутрь, прямо в пластиковых тапочках. Захлопнула за собой полупрозрачную дверцу. Николай остался снаружи. Он подошел к главному щиту управления — старому компьютерному корпусу, из которого были выдраны все лишние детали, а внутрь впаяны десятки плат собственной сборки, опутанных паутиной МГТФ-проводов. Монитор, защищенный куском оргстекла, светился командной строкой Linux.

Его пальцы забегали по клавиатуре. $ sudo ./initiate_primary_pump.sh Initializing primary vacuum pump... Pressure drop initiated. Current pressure: 760 mmHg... 500... 200... 50...

Внутри кабины Алиса стояла совершенно неподвижно. Она не смотрела на ряды тумблеров и сенсорных панелей, встроенных в стенку. Ее взгляд был устремлен на флакон с шампунем. — Николай, — ее голос из-за пластика и гула насосов звучал глухо. — Напомни мне массу объекта. — Сто сорок два грамма, — не отрываясь от монитора, ответил он. — Полиэтилен высокой плотности. Объем — сто пятьдесят кубических сантиметров. Плотность ноль девятьсот сорок семь. Идеальный контрольный образец. Не содержит ферромагнетиков, не искажает локальное гравитационное поле. — Коэффициент преломления? — Один и пятьдесят одна сотая. — Введи поправку на термодинамику. Температура воды в контуре — восемнадцать градусов. При фазовом переходе в ноль-точке возникнет микро-конденсат. Он даст погрешность в массе. — Уже ввел. Поправка на испарение — ноль ноль ноль три грамма.

Николай ввел последнюю команду. $ ./sync_chronal_field --target=-86400 --mass=0.142 --vector=stable Chronal field generator: online. Rotor RPM: 0... 10,000... 50,000... 100,000... Resonance frequency: building... 4.2 GHz... 7.8 GHz... 12.1 GHz...

Кабина начала вибрировать. Сначала это была легкая дрожь, передающаяся через бетонный пол. Затем задрожал воздух. Пластиковые стенки кабины покрылись сеткой тончайших, как волос, трещин, хотя акрил был ударопрочным. Внутри, за спиной Алисы, воздух начал сгущаться. Это не был туман от пара. Это была абсолютная, геометрически выверенная чернота.

Она не поглощала свет — она просто отсутствовала. Пространство за пластиковой полочкой с шампунем перестало существовать. — Николай, — снова позвала Алиса. Ее голос был абсолютно спокоен. — Переключай на контур «Б». — Контур «Б» нестабилен! — крикнул он, глядя на пляшущие графики. — Там утечка в криогенной секции! Если мы дадим на него нагрузку, жидкий азот выплеснет в роторную! — Переключай, — отрезала она. — По моим расчетам, энтропийный пик наступит на три секунды раньше. Нам не хватит мощности контура «А», чтобы пробить барьер. Мы просто сварим подшипники. Переключай.

Николай стиснул зубы. Его палец завис над клавишей «Enter». Если она ошиблась в расчетах хотя бы на долю процента, обратная волна энтропии пройдет через кабину. Она не убьет их мгновенно. Она просто начнет «разматывать» их молекулы в обратном порядке. Сначала распадутся сложные белковые связи, потом — химические, потом они превратятся в первичный бульон, а затем — в чистую энергию. Но он знал Алису. Она не ошибалась в расчетах.

— Есть, — выдохнул он, ударив по клавише. $ ./switch_coolant_loop --B Warning: Leak detected in sector 4. Loop B: Active.

Гул трансформаторов сменился на пронзительный, бьющий по зубам визг. Вибрация стала такой сильной, что монитор перед Николаем пошел мелкой рябью. Внутри кабины Алиса закрыла глаза. Пространство за ее спиной окончательно потеряло форму. Пластиковый флакон шампуня, стоявший на полочке, вдруг поплыл. Он не упал. Он медленно, сантиметр за сантиметром, начал смещаться в сторону абсолютной черноты. — Синхронизация на девяноста восьми процентах, — доложил Николай, считывая данные. — Девяносто девять... Сто. Пиковая мощность. — Сброс, — скомандовала Алиса.

Николай ударил по большой красной кнопке на выносном пульте. Визг оборвался так резко, что у него зазвенело в ушах. Вибрация исчезла. Воздух в комнате стал тяжелым и плотным, как вода. Тишина. Только гудение насосов охлаждения, прогоняющих закипевшую смазку по трубам в ливневую канализацию.

Алиса стояла внутри кабины, тяжело дыша. На ее бледном лбу выступили капельки пота. Она не смотрела на полочку. Ее взгляд был прикован к цифровой шкале хроно-счетчика, встроенной в стену. — Статус объекта? — хрипло спросила она. Николай перевел взгляд на тепловизор, подключенный к системе. — Объект отсутствует в текущей временной линии, — ровным голосом произнес он. — Тепловой след в точке материализации равен температуре окружающей среды.

Он ждал. Сейчас, в эту самую секунду, должен сработать протокол подтверждения. Если машина просто испарила флакон, датчики зафиксируют аномальный скачок энергии. Если она отправила его в никуда — датчики покажут ноль. Прошло десять секунд. Двадцать. Минута. — Аномалий нет, — наконец сказал Николай. — Энергетический баланс закрыт с погрешностью ноль ноль два.

Алиса медленно выдохнула. Она протянула руку, взяла с полочки флакон — точно такой же, с той же этикеткой «3 в 1» — и повертела его в пальцах. — Это не он, — сказала она тихо. — Это дубликат из запаса. Она открыла дверцу и вышла. Ее ноги в промокших тапочках подкосились, и она непременно упала бы, если бы Николай не подхватил ее. Он был выше почти на голову, и Алиса, уткнувшись лбом в его ключицу, вдруг показалась ему совсем маленькой и невесомой. — Мы сделали это, — прошептала она в его футболку. — Мы, черт возьми, пробили барьер. Сто сорок два грамма. Назад. На сутки.

Николай стоял, боясь пошевелиться. Он чувствовал, как бешено колотится ее сердце — не от страха, от колоссального выброса адреналина. Он вдыхал запах ее волос, озона и этого невозможного цветочного аромата. — Законы термодинамики плачут в углу, — сказал он, пытаясь вернуть голосу привычную иронию, чтобы скрыть дрожь в руках. — Мы только что нарушили закон сохранения массы-энергии. — Мы его не нарушили, — она отстранилась, подняла на него свои серые глаза, и в них плясали безумные, счастливые искры. — Мы просто перевели его в другую систему координат. Точнее, в ту же, но с другим вектором времени.

Она забрала у него флакон и поставила его на край компьютерного корпуса. — Один флакон, Коля. Сто сорок два грамма пластика. На двадцать четыре часа назад. — И сожженный ротор, — добавил он, кивая на панель, где мигал тревожный оранжевый диод. — И три литра смазки, которые теперь покоятся в канализации под городом. И счет за электричество, от которого у районного прокурора случится инфаркт. — Это детали, — отмахнулась Алиса. Она подошла к доске, висевшей на стене — куску крашеной фанеры, покрытому трехэтажными формулами, схемами ротора и графиками искривления пространства. В самом центре доски жирным красным маркером была обведена одна строка: $E = mc^2 / \sqrt{1 - (v^2 + t^2)/C^2}$. — Детали — это то, что мы починим. Главное, что переменная «t» перестала быть константой.

Она обернулась к нему. — Следующий этап — живая материя. Слова повисли в тяжелом, пахнущем озоном воздухе. Николай перестал улыбаться. — Белковая структура, — медленно проговорил он. — Тепловой контур. Пульс. Сознание. Ты представляешь, какая энтропийная отдача будет от крысы? Не говоря уже о человеке. Наш контур «Б» выгорит к чертям. Мы получим не перемещение, а хорошо прожаренный стейк. Или фарш, размазанный по всем ста годам существования этого подвала. — Значит, нам нужен контур «Ц», — спокойно ответила Алиса. — С активным гравитационным демпфером. — Алис, на разработку и сборку контура «Ц» уйдет год. У нас нет ни денег на титановые сплавы, ни допуска к лабораториям, где их варят. У нас есть старый НИИ, ворованное электричество и долг перед барыгой, который поставляет нам редкоземельные магниты.

Он подошел к ней вплотную. Рост позволял ему смотреть на нее сверху вниз, но сейчас он чувствовал себя так, словно это она нависала над ним — огромная, неумолимая сила, перемалывающая законы Вселенной. — Мы отправили кусок пластика, — тихо сказал он. — Это величайшее открытие со времен расщепления атома. Мы можем прямо сейчас написать статью, получить Нобелевскую премию, стать самыми знаменитыми физиками столетия. Мы можем выйти из этого подвала.

Алиса смотрела на него долго. Счастливые искры в ее глазах погасли, сменившись привычной холодной сталью. — Выйти? — переспросила она. — Чтобы нас закрыли в золотой клетке Пентагона? Или Росатома? Коля, ты правда думаешь, что технологию, способную отправить массу в прошлое, оставят в руках двух фриков из подвала? Тебя разберут на атомы, чтобы посмотреть, как работает твой мозг. Меня разберут, чтобы посмотреть, как я смогла собрать эту машину из мусора. Нет.

Она сделала шаг назад, увеличивая дистанцию. — Мы не отдадим это никому. Мы пойдем до конца. — До какого конца, Алиса? — голос Николая дрогнул. — Ты хочешь отправить туда человека. Ты хочешь сама шагнуть в эту кабину. Что, если ты не вернешься? Что, если ты материализуешься внутри бетонной плиты? Или в открытом космосе? Или просто застрянешь между секундами, вечно падая в никуда? — Значит, я стану первым человеком, который шагнул в вечность, — она пожала плечами с пугающим безразличием. — Но я не думаю, что это случится. Математика на нашей стороне.

Она подошла к кабине и провела ладонью по запотевшему, покрытому сеткой микротрещин акрилу. — Мы отправим туда крысу, — сказала она, не оборачиваясь. — Белую лабораторную крысу. Я уже заказала контейнер с автономной системой жизнеобеспечения. Мы встроим в него маячок на сверхдлинных волнах. — Который сгорит в первую секунду перехода, — обреченно закончил Николай. — Значит, мы сделаем его из того, что не горит.

Она развернулась. В ее лице не было ни тени сомнения. Только бесконечная, холодная, как уравнение, уверенность. — Идем, — сказала она. — Смазка в роторе остывает. У нас есть около часа, пока насосы не заклинит окончательно. Начнем чертить схему контура «Ц». И, Коля... Она впервые за весь вечер слабо, почти незаметно улыбнулась уголком губ. — Спасибо. За то, что не нажал на «А». Если бы ты не переключил на «Б», мы бы сейчас собирали твои зубы со стен.

Николай почувствовал, как предательский жар заливает шею и уши. Он прокашлялся, отводя взгляд. — Я просто доверяю твоим расчетам, — буркнул он, возвращаясь к обгоревшему компьютерному корпусу. — Кто-то же должен быть голосом разума в этом сумасшедшем доме.

Алиса тихо рассмеялась. Звук ее смеха, звонкий и живой, впервые за долгие месяцы заставил глухой бетонный бункер казаться не склепом, а колыбелью.

Они проработали до самого утра. Серая пыль от бетона смешивалась с сизым дымом канифоли. Николай паял платы, его длинные пальцы, несмотря на тремор от усталости, двигались безошибочно. Алиса сидела на перевернутом ведре, поджав под себя ноги, и покрывала рулоны миллиметровки формулами. Иногда она вскакивала, подбегала к кабине, что-то измеряла лазерной рулеткой, бормоча себе под нос числа, и снова возвращалась к расчетам.

В пять утра, когда небо за вентиляционной шахтой начало сереть, Николай разогнул затекшую спину. — Алис, — позвал он. — Посмотри на это.

Он указал на осциллограф. Синусоида на экране была идеально ровной. — Мы стабилизировали контур «Б», — сказал он. — Если добавить три радиатора от старых видеокарт и перейти на жидкостное охлаждение не только ротора, но и статора, мы снимем еще пятнадцать процентов термальной нагрузки. Алиса подошла, заглядывая через его плечо. Она положила подбородок ему на макушку, обнимая сзади, и долго смотрела на пляшущую зеленую линию. — Пятнадцать процентов, — повторила она. — Этого хватит, чтобы удержать крысу.

Николай замер, боясь спугнуть момент. Он чувствовал тепло ее тела, ровное дыхание у себя на голове. В этом промерзшем, провонявшем озоном подвале, среди горелых проводов и чертежей, способных уничтожить мир, он был абсолютно, невыносимо счастлив. — Сначала починим ротор, — сказал он, осторожно накрывая ее руки своими. — А потом начнем убивать крыс во имя науки. — Звучит как план, — согласилась она, не разжимая объятий.

Первый флакон шампуня «3 в 1» все так же стоял на краю компьютерного корпуса. Простой кусок пластика, который вчера еще не существовал в этом времени. Николай посмотрел на него, потом на Алису, затем на душевую кабину, ставшую вратами в невозможное. Законы физики действительно плакали в углу. А два гения-изгоя, вооруженные паяльником, ворованным электричеством и безумием, только что заставили Вселенную подчиниться их воле.

Старые насосы в подвале монотонно гудели, прогоняя сквозь трубы будущее. [words: 2998]

Глава 2. Правила игры

Белая лабораторная крыса по кличке Вертер сдохла на семнадцатом часу эксперимента.

Она не взорвалась, не превратилась в облако ионизированного газа и не застыла ледяной скульптурой. Она просто перестала дышать. Маленькое серо-белое тельце обмякло в прозрачной акриловой колбе автономного модуля, датчики жизнеобеспечения которой показывали идеальные сто процентов. Температура, пульс, уровень кислорода — все было в зеленой зоне. Кроме одного: время внутри колбы остановилось.

— Порог исчерпан, — голос Алисы звучал так же ровно, как и двенадцать часов назад, когда они только начали отсчет. Она сидела на лабораторном табурете, неестественно прямая, и смотрела на график деградации нейронных связей. — Сто сорок четыре часа. Плюс-минус две минуты.

Николай стоял, опираясь руками о край стола, и смотрел на крысу. Семнадцать раз они отправляли Вертера назад ровно на одни сутки. Семнадцать раз они «перематывали» его существование, стирая из реальности целые сутки его жизни.

— Шестнадцать итераций прошли идеально, — Николай потер воспаленные глаза. От мерцания мониторов и постоянного запаха озона у него начиналась мигрень. — На семнадцатой — каскадный отказ митохондрий. Клеточная память обнулилась. — Не обнулилась, — поправила Алиса, не отрывая взгляда от графиков. — Она схлопнулась. Белковая структура имеет предел пластичности. Представь старую кинопленку. Если прогнать ее через проектор один раз — она целе. Если прогнать сто раз — она покроется царапинами. Если заставить ее крутиться в обратную сторону с той же скоростью, эмульсия просто осыплется. Вертер исчерпал свой лимит. Его биологический «хронометраж» закончился.

Николай подошел к колбе. Бедный грызун. Он был для них не просто подопытным. За эти дни они привыкли к его писку, к тому, как он смешно умывается лапками, когда они доставали его из кабины для забора крови. — Значит, мы бессмертия не получили, — констатировал Николай. — Никакой петли, никакого «Дня сурка». У каждого живого существа есть жесткий счетчик. Мы можем отматывать его назад, исправляя ошибки, но общее количество прожитых секунд остается неизменным. — Мы получили нечто лучше бессмертия, — Алиса наконец повернула голову. В ее серых глазах не было скорби по крысе, там горел холодный огонь аналитика. — Мы получили право на отсутствие сожалений. Мы можем отменить любую фатальную ошибку. Но только одну. Или много мелких. Главное — не превышать суммарный объем отката. Хочешь спасти человека от пули? Пожалуйста. Это будет стоить тебе, скажем, трех часов из твоего общего биологического лимита. Хочешь отменить падение империи? Это будет стоить тебе пятьдесят лет. И когда твой счетчик обнулится — ты просто перестанешь существовать. Рассыплешься в пыль прямо на месте.

Она встала, подошла к душевой кабине и провела пальцем по одной из микротрещин на акриле. — Мы назвали это «Эффектом Вертера», — тихо сказала она. — Закон сохранения биологического времени. Природа не терпит пустоты, Коля. И она не терпит лишних секунд.

Николай молчал. Математика была безупречна. Элегантна, как и все, что придумывала Алиса. Но за элегантностью формул скрывался холодный ужас. — Нам нужно проверить это на человеке, — сказал он.

Алиса замерла. Ее плечи едва заметно напряглись. — Нет. — Алиса, это логично. Мы не знаем, каков лимит у Homo sapiens. Может, это те же сто сорок четыре часа. А может — тысяча. Или десять тысяч. Мы не можем строить теорию на одной мертвой крысе. — Я сказала нет, — она обернулась. Ее голос стал стальным, тем самым тоном, которым она приказывала ему переключить контур охлаждения, рискуя их жизнями. — Я не позволю тебе стать вторым Вертером. — Речь не обо мне, — Николай выдержал ее взгляд. — Речь о тебе.

В подвале повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь гудением трансформаторов. — Ты гений, Алиса, — продолжил Николай, стараясь, чтобы его голос звучал ровно. — Ты собрала эту машину из мусора. Ты рассчитала кривизну времени на обороте салфетки. Но ты не инженер. Ты не спала уже вторые сутки. Твои руки дрожат от кофеина. Если ты сейчас начнешь паять контур «Ц», ты перепутаешь полярность, и мы потеряем не только титан, мы потеряем стабильность поля. — Я не перепутаю. — Перепутаешь. И я не смогу тебя починить, когда твоя нейронная сеть расплавится. Я — твоя страховка. Я — тот, кто должен нажать на кнопку, если что-то пойдет не так.

Алиса смотрела на него долго. Затем ее лицо медленно, мучительно расслабилось. Она опустилась на край бильярдного стола, который они использовали как верстак. — Я боюсь, Коля, — сказала она совсем другим, тихим голосом. — Не смерти. Я боюсь, что мы шагнем туда, а на той стороне окажется не наша вчерашняя лаборатория. Я боюсь Парадокса. — Математика исключает Парадокс, — тут же отозвался Николай, подходя к ней. — Мы не создаем новую ветку. Мы не переписываем историю Вселенной. Мы просто меняем точку входа в одну и ту же временную линию.

Это как перемотка кассеты. Мы стираем кусок записи, но сама лента остается прежней. Нет никаких расщеплений реальностей. Есть только мы, наш подвал и наша память. — Память — самое слабое звено, — она подняла на него глаза. — Что, если при переходе сгорает не только плоть, но и энграммы? Что, если мы шагнем в кабину, выйдем из нее через секунду, и ты посмотришь на меня и спросишь: «Кто ты такая?». — Тогда мы вернемся еще на час назад и попробуем снова, — Николай попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Алиса, мы загнали себя в этот подвал. Мы вне закона, вне науки, вне социума.

У нас нет пути назад, в мир нормальных людей. Если мы не убедимся, что эта штука безопасна для создателя, мы никогда не сможем ее использовать. Мы так и будем сидеть здесь, отправляя в прошлое дохлых крыс и украденный со склада флакон шампуня, пока за нами не придут люди в погонах или пока у нас не перегорит последний транзистор.

Алиса закрыла лицо руками. — Если со мной что-то случится... — начала она. — Я отмотаю время назад, — закончил за нее Николай. — До того момента, как мы решили проводить тест. Я просто не буду тебе этого предлагать. Ты даже не вспомнишь об этом разговоре. Я ничем не рискую. Мой лимит — это твой лимит.

Он протянул ей руку. — Доверься мне. Как ты доверилась тогда, в контуре «Б».

Она смотрела на его ладонь — узкую, с длинными пальцами и въевшейся грязью. Затем медленно вложила в нее свою — холодную, почти прозрачную. — Хорошо, — выдохнула она. — Но правила устанавливаю я.

Подготовка заняла три дня.

Это были самые страшные и самые осмысленные семьдесят два часа в жизни Николая. Они не спали. Они ели холодный растворимый лапшу прямо из пачек, запивая его обжигающим кофе, от которого сводило скулы. Алиса писала протокол. Это был не просто список действий. Это была симфония из формул, учитывающая гравитационный градиент подвала, влажность воздуха, фазу луны и даже расписание движения поездов на ближайшей ветке метро, вибрации от которых могли дать погрешность в микросекунду.

— Правило первое, — диктовала она, расхаживая между стеллажами с оборудованием. — Объект должен быть изолирован. Никакой одежды с металлическими пуговицами, никаких колец, часов, зубных пломб из амальгамы. Металл создает локальные искажения поля. Мы не знаем, как они сработают при разрыве континуума. — Я разденусь, — просто сказал Николай.

Алиса на секунду запнулась, мазнув по нему взглядом, и тут же вернулась к бумагам. Ее лицо снова стало непроницаемой маской. — Правило второе. Никакой жидкости. Вода в организме имеет колоссальную теплоемкость. При фазовом переходе в ноль-точке она может сработать как линза, сфокусировав энтропийный выброс на внутренних органах. Мы введем тебя в медикаментозную дегидратацию. Двадцать четыре часа без воды. — Я выживу. — Правило третье. Психологический якорь. Твое сознание — это самый сложный объект во Вселенной. Чтобы оно не распалось на базовые частицы, тебе нужно за что-то держаться. Выбери самое яркое, самое стабильное воспоминание. То, что ты не забудешь, даже если твой мозг превратится в творог. Держись за него, пока поле не стабилизируется.