Кризис

Всегда существуют такие моменты, которые очень хочешь отодвинуть на потом. Ежедневно, раз за разом просыпаешься и понимаешь, что сегодня лучше не совершать этого поступка. Да, конечно, это очень серьёзный и взрослый поступок, он многое говорит о человеке, который его совершил. Говорит о том, что это повзрослевший, мудрый, состоявший, или, как ещё говорят, свершившийся мужчина. Но всё это так незначительно и мелко по сравнению с тем, что придётся пережить, после того, как его совершишь.

Лично в моём случае таким поступком является признание. Самое мерзкое в этом поступке это не последствия, которые утащат тебя в небытие, и там будут хлестать по голой заднице колючими и раскалёнными прутьями, а то, что ты сам себе представляешь. А представляешь себе, как это обычно бывает, самое страшное. Для себя, естественно. Но с реальностью это не имеет ничего общего. В реальности после признания следует реакция того человека, которому признаёшься, а уже потом, в зависимости от реакции этого человека, следуют последствия, в принципе достаточно легко оцениваемые в зависимости от тяжести свершённого поступка, в котором признаёшься.

Но всё равно признание достаточно тяжёлая вещь, особенно если ты наделён некоторыми комплексами. Такими, как комплекс неполноценности и вины. В своей голове это признание означает, что произойдёт крушение мира, что после этого события уже ничего не будет существовать. Всё кончится, всё разрушится, всё сломается. А ты будешь во всём виноват, потому что признался. И даже если здравый смысл скажет тебе, что всё это чушь собачья и бред, и надо всё рассказать во избежание последствий, всё равно внутренне ты будешь не готов.

Как было бы прекрасно, если бы не надо было ни в чём признаваться и совершать глупости килограммами. Даже и не совершать, потому что глупости, которые с нами происходят, не всегда совершаются по нашей вине. Иногда они происходят по воле рока. Самая большая приколистка в известном мне мире – Судьба с величайшим изяществом совершает с нами глупости. Иногда галантные, иногда жестокие и грубые, но факт остаётся фактом, мы не может влиять на некоторые вещи, которые с нами должны произойти или происходят в данный момент.

Стоп. Я знаю эту хитрость своего сознания. Я знаю, как начинает действовать эта штука во мне, чтобы отвлечься от неприятного предстоящего события. Она начинает развивать мысль, задействовав воображение, в менее трагичном направлении, раскрашивая окружающую действительность в голове именно теми красками, которые мне наиболее нравятся. Она красиво расставляет выдуманные и не имеющие никакого отношения к действительности задачки и заставляет их решать. Как тут устоять? Никак. Идёшь на поводу у собственного бессилия и снова тянешь волынку бездействия, оставляя всё на последний момент.

А в последний момент, когда уже тянуть некуда и, собственно, нечего, упираешься в стену и хочется исчезнуть.

А всего-то и нужно сделать, что признаться любимому человеку в том, что с тобой произошло. Но разве можно? Это во мне меня больше всего раздражает? Это твой любимый человек, конечно, она расстроится, но сможет дальше жить. Она не умрёт от этого знания. Новостями обычно убивают старых немощных стариков, у которых от известия об оторванной бешеным почтальоном башки их кошки случается приступ. Молодые, полные сил и энергии девушки максимум, что делают от известия, это манерное падение в обморок. Ну, или пощёчина и собранные чемоданы. Или просто молчание.

Но ты же не виноват в том, что с тобой произошло! Расскажи! Она поймёт. Поймёт и, как мне кажется, проклянёт.

Я взглянул на часы и понял, что все эти бесполезные рассуждения лишь тянут время. Аккуратно сняв с себя её руку, мне пришлось таки встать. Как и всегда, прежде чем приять большое решение, я перед ним создал много маленьких препятствий. Подсознательно это как бы отдаляло меня от большой проблемы, но и оправдывало наличием более мелких, которые надо решить прямо сейчас, пока не добрался до самой большой. Сначала умыться или чай? Чай зелёный или травяной? С конфетами или шоколадкой? Есть кашу или бульон? С хлебом или без?

Она проснулась как раз во время того, когда я ставил чайник и отвечал на все эти вопросы. Почему они всё знают? Или как они обо всём догадываются? Наверное, когда человек к чему-то готовится, к чему-то серьёзному, что требует значительных усилий, у него и вид соответствующий. Я боковым зрением видел, что она почти минуту наблюдала, как пытался раскрыть этот чёртов пакетик. Я сто раз проигрывал этот момент, там было всё, от романтического ужина, в котором я делаю признание, до авиакатастрофы, где я уношу свою тайну с нами в могилу. На деле же это происходит вот так, обычно, банально даже. Она заметила, что со мной что-то не так, долго наблюдала, чтобы понять степень произошедшего несчастья, а потом, не сделав для себя никаких выводов, спросила:

– Зай, что-то случилось?

Разве я мог её успокоить? Разве я мог и дальше хранить эту тайну? Разве я мог не доставлять ей страданий, а просто взять и скрыть от неё эту информацию? Конечно, не мог. Это было бы нечестно по отношению к ней. Я просто признался:

– Солнце. Меня уволили.

Гром не прогремел и небеса не разверзлись. Она просто выслушала и всё. Посмотрела на меня своими умными глазами, потом спрятала лицо и, встав с кровати, пошла умываться. На первый взгляд всё кажется нормальным. Ну, уволили, с кем не бывает? Может она всё поймёт? Она же в меня верит. Да будет сложно, да, от многого придётся отказаться и о многом на первое время забыть, но разве это главное? А как же то, что мы вместе? Одна команда? Я и она, любящие друг друга и стремящиеся к светлому будущему через тернии, темноту, бури, шторма и невзгоды.

Это всё прекрасно в голове у того, которого уволили и который должен как-то оправдываться в том, что не смог вынести своих обязательств. Достаточно кощунственно так рассуждать о ней, но на самом деле так и есть. Почему она должна спокойно переносить несчастья? Почему она должна радоваться тому, что происходит что-то нехорошее?

Нет, по идее мы друг другу поддержка и опора, мы любим друг друга и в идеале должны помогать и поддерживать друг друга. Друг друга! Я понимаю, почему я сейчас чувствую такую вину на себе. Потому что я не смог вынести обязательств, которые сам на себя возложил. И это нормально. Идеализировать себя в воображаемых собой же её глазах. Это вообще прекрасная иллюзия, видеть за неё её глазами и себя и всё что нас окружает.

Но это не её видение и не её отношение. Если я её глазами вижу сейчас в себе неудачника, человека, который просрал всё на свете и не смог справится с жизненными проблемами, то это не значит, что именно таким она меня и видит. Это я себя таким вижу, в силу своего мировосприятия, воспитания, приобретённых комплексов. Это я думаю, что я её не заслуживаю и надо как можно быстрее оставить меня. Это я считаю, что лучшим решением будет бросить меня безработного, неспособного обеспечить нашу семью. Но не она.

Не знаю почему, но мне хочется, чтобы и она так считала. Я знаю почему. Потому что оправдает меня. Потому что это в моих же глазах меня оправдает перед самим собой. Примерный разговор с совестью получится такой: совесть спросит меня, почему я не испытываю чувство стыда и не провалился на месте за то, что позволил довести ситуацию до увольнения, я же отвечу совести про то, что смысла не было стараться, потому что она меня всё равно бросит. Довольно изысканное решение для самооправдания. Но на самом деле всё не так.

На самом деле ей просто страшно, обидно и грустно. И она тоже ищет ответы. А вопросы она тут может задать только мне.

Она же просто села за свой ноутбук, что-то нелепое открыла из программ и заплакала.

И ничего в таких случаях особо не сделаешь. Только утешать и успокаивать. Обнимать, целовать, гладить по руке и крепко прижимать к себе. Больше ничего не сделаешь, ничего. Со стороны это всегда смотрится трогательно – один человек плачет, а второй его держит двумя руками, что-то говорит ему быстро и постоянно целует в лицо.

– Солнышко, ну чего ты плачешь? Не плачь. Всё будет хорошо.

Я аккуратно положил её голову себе в ладоши и стал целовать в слёзы. Соль досады. Я не понимал, что она сейчас чувствует, только осознавал. Было одно, а теперь будет другое, плохое.

– Ну, солнышко, ну скажи чего-нибудь. Не плачь только.

Она перестала всхлипывать и посмотрела на меня, затем освободила лицо от моих ладоней и стала какой-то нарочито серьёзной. Заплаканной, с распухшими, мокрыми глазами, но серьёзной. Не смотрит на меня, смотрит в экран, как будто там что-то есть интереснее и важнее того, что сейчас происходит между нами и в нашей жизни. Мне не нравится эта её привычка разговаривать со мной, смотря в экран, но именно она не заставляет смотреть в глаза. И мне и ей. Вот так вот мы и разговариваем о серьёзных вещах, она смотрит в экран, а я на её щёку.

По-детски протерев кулачками глаза от слёз, она спросила:

– Что теперь будет?

Я стал просто рассуждать вслух. Запинаясь, косноязычно. Мне хотелось, чтобы она поняла меня, мой ход мыслей. Я давно готовил этот монолог.

– Солнце, всё будет хорошо. Вот послушай. Ну, уволили, это нормально, сейчас всех увольняют. Кризис же. Никто не знал, что так круто завернёт всё. За месяц же буквально скрутило всех. Работ же много, если по специальности не устроюсь, то можно чернорабочим. Я думаю, что вся эта суета ненадолго. Ну месяца три-четыре.

– Ну, зай. Ну, что ты меня успокаиваешь? Я же экономист по образованию, как и ты. Я прекрасно вижу, что происходит. Какие три месяца? Год минимум. До пика. И всё хуже и хуже будет.

– Да нормально всё будет, давай не будем спорить об экономической теории, а? Да, всё не очень хорошо. Да, придётся туговато. Да, небезопасно. Я предлагаю пока съехать на квартиру более дешёвую и работу искать. А вообще, лучше комнату снять. Я в ней поживу, пока всё не уляжется, а ты поедешь в Питер пока, к маме.

– Никуда я не поеду.

– Зай, ну серьёзно, так лучше будет. Ты посмотри, что вокруг творится. Уже полгода падения всего, что можно. И перспектив никаких. Людям жить не на что. Будет ещё только хуже и хуже. Я, правда, очень сильно беспокоюсь, на улицах уже не безопасно. Новости в сплошную ленту ограблений превратились. Групповые нападения участились. Менты уже в открытую советуют самим думать о защите.

– Я не поеду.

– Поедешь!

– Нет!

– Ты же умная девочка. Пойми, если начнётся беспорядки, они очнутся с Москвы. А тогда всё, можно считать, что из города живым не выбраться. Тем более женщине. Да и сейчас уже опасно. Надо уезжать сейчас уже.

– Ты нагнетаешь обстановку.

– Давай так, если я не найду работу в течении двух-трёх недель, ты поедешь. Если найду – нет. Так будет лучше.

– Я никуда не поеду одна.

– Можешь обижаться, можешь не обижаться, но ты сделаешь, как я сказал.

Плакать она перестала. Я переживать за своё увольнение тоже. Сейчас на нас двоих повисло осознание того, о чём так страшно было думать. О том, что же будет дальше. У нас хватало ума понимать, что творится в мире в целом. И в нашей стране в частности. Посредством самых различных источников информации можно было смотреть о том, как умирает мировая экономика и как падающий её труп, зацепившись за одеяло, тащит с кровати всё подряд.

И, в принципе, перспективы массовых беспорядков при тех объёмах безработицы были весьма реальны. Современный человек весьма реально себе представляет последствия всего этого. Беспорядки, мародёрство, банды, массовые убийства, война. Опаснее всего в это время оказаться в городе.

Каждый хочет верить, что власть не допустит этого. Но каждый раз что-то случается, и всё происходит мгновенно, и ты уже не замечаешь, как втянут в это массовое безумие.

Конечно, ни я ни она не верим в этот плохой сценарий. Но человек всегда видит самое худшее. Или самое лучшее. Я реалист и вижу, что ей будет безопаснее не в Москве.

Я задумался, наконец-то понимая, что я боялся сказать не о том, что меня уволили, а том, что нам придётся расстаться на неопределённое время. Вся эта тяжесть нагнетаемого происходящим кризисом постепенно ложится на нас. Именно понимание этого тормозило меня. До конца не хотелось осознавать, что это действительно происходит. Сейчас же всё это перелилось через край и опрокинуло этот жбан с тяжестью мыслей о происходящем.

Мысль о том, что твоему любимому человеку может угрожать какая-либо опасность, всё время угнетает. Не в смысле того, что она преследует тебя постоянно, а в смысле того, что она преследует тебя, как пульсирующая боль. Когда перед человеком возникает какое-либо препятствие, то он, если в силу каких-то причин это препятствие надо обязательно преодолеть, начинает искать пути обхода или прохода через это препятствие. Когда это препятствие видится непреодолимым, то человек либо опускает руки и сдаётся, либо отходит от препятствия на некоторое расстояние, чтобы оно не представляло опасности. Не очень хороший пример, но всё же. Хотел сказать, что надо не только преодолевать преграды, но и делать так, чтобы эти преграды не возникали.

Мне не очень хотелось дождаться того момента, когда станет опасно ходить по улицам Москвы. Тем более мне совершенно не хотелось, чтобы по этим улицам ходила моя возлюбленная. Решением этой проблемы мне виделось простое предупредительное мероприятие – уехать ей из города в более безопасное место, чтобы спокойно переждать. Возможно, в данный момент всё это смотрится слишком предусмотрительно, даже излишне, но всё лучше пережить спокойно переживания по поводу расставания и тоску друг по другу, нежели что-то более ужасное.

Конечно, мои рассуждения эгоистичны по отношению к ней. Это очевидно. Я пытаюсь снять с себя бремя беспокойства за любимого человека, на время от этого человека избавившись. Выход из ситуации самый простой, но по отношению к этому самому любимому человеку нечестный. Не учитываются её желания и чувства. По сути дела перед лицом опасности мы с ней равны. У меня разве что меньше шансов выжить если начнутся массовые беспорядки. Если она уедет, то это лишит меня беспокойств, но не её. Более того, если она уедет, то это фактически укажет на то, что она труслива и бросила меня здесь на произвол судьбы. Естественно, это не так, но ей это будет видеться именно в таком свете.

На весах чувства и безопасность. Жизнь и здоровье любимого человека я ценю больше, чем её чувства, как бы это прискорбно не звучало для меня и для неё. Она уедет, я это знаю.

– Зай, ты ещё не одет?

Тронув меня за плечо, она отвлекла меня от этих унылых рассуждений. Мы хотели сходить в магазин. Заканчивались продукты. Ещё одна проблема. За последнее время еда подорожала почти вдвое.

Сначала мы перестали обедать в заведениях общепита и кабаках. Это было довольно сложно – перестроиться и начать питаться дома. Настолько привыкаешь не готовить себе в ритме жизни мегаполиса. Питаться в кафе становится обычной привычкой и статьёй затрат. В свете последних событий с этой привычной постепенно приходилось расставаться. Довольно странно было снова привыкать к тому, что можно готовить дома. Что готовить и питаться дома это очень дёшево. Что это вкуснее и приятнее. И уютнее.

Но мы привыкли. Человек ко всему привыкает и достаточно быстро. Более того, самым странным было то, что питание дома нами самими же рассматривалось как нечто странное, намекающее на какое-то мещанство или недостаток. Или на низкий уровень жизни. Это один из странных феноменов мегаполиса, который искажает восприятие человека, который превращает положительное свойство в отрицательное. Кушать дома почемуто стало не очень хорошо. По крайней мере, нам так казалось. На самом же деле это хорошо.

Я одевался, мучимый всеми этими мыслями и рассуждал о том, как кроить семейный бюджет. С этого момента экономить надо было жёстко. Основными статьями расходов становились жильё и еда. По моим прикидкам без работы мы может протянуть месяца три. Это если всё будет стабильно и без эксцессов. И если я найду работу. И сокращу расходы на жильё, переехав жить в более дешёвое место.

Завязав шарф, я направился было к выходу, но остановился и подумал, что что-то забыл. На автомате вернулся на кухню, взял пустой пакет и уже потом мы вышли из квартиры на площадку. Именно этот пакет вернул воспоминания о совке. Вспомнилось какая-то странная картина из далёкого-далёкого прошлого, на которой старая женщина в простеньком пальто и в пуховом тёмно-сером платке доставала из кармана мятый пакет в магазине.

Мне даже удалось улыбнуться от мысли, что я слишком нагнетаю ситуацию. Что-то, а вызывать жалость к себе у самого себя я умел. Я взял её за руку, улыбнулся и мы стали спускаться к выходу из подъезда. Иногда у нас в семье позволялось игриво спрашивать друг друга:

– Солнышко, купишь мне чего-нибудь сладкого.

Она всегда улыбалось мне на это и мягко, почти нежно отвечала:

– Жопа слипнется, зай.

В магазине нас ограбили. Всё произошло быстро, я бы даже сказал качественно. Бросился в глаза тот автоматизм, с которым грабители лишали всех денег. Мы стояли в очереди в кассе. Перед нами бабулька, за – мужчина с опухшим лицом. Возможно, можно было бы и больше ограбить людей в этом магазине, но площади не позволяли. Да ещё эта бабулька.

В такие моменты сам для себя становишься центром сосредоточения всего происходящего в этом мире зла. Сначала начинается этом грёбаный кризис, потом тебя увольняют, потом начинаются проблемы дома, а потом ты идёшь в магазин и ждёшь, пока эта бабулька выберет себе то, что она сама не знает. А в тебе уже струна натянута. Ты стоишь и сдерживает тебя от взрыва только твоё воспитание. А тут ещё в магазин втискиваются двое и угрожают пистолетом.

Я сначала не сообразил, что происходит. Слишком был занят своими переживаниями. Только когда один из них заорал, я вышел из ступора. Все всё сразу поняли. Кассир выгребла из кассы мелочь, я вывернул бумажник, а опухший мужик разжал кулак с денежкой на пиво. Бабулька попыталась убрать свои деньги в карман, но у нё деньги грубо отобрали. Бабулька заплакала. Странно, но мне почему-то стало жалко бабульку, захотелось её успокоить, помочь, отобрать у плохого мальчика деньги и вернуть ей.

Я повернулся назад.

– Зай, не бойся, всё хорошо.

Тот, который собирал деньги водил пистолетом у её лица. Я прекрасно понимал, насколько он сейчас возбуждён. Он направил пистолет ей в глаз и потребовал:

– Ты. Ты давай.

Я знал, что у неё денег нет. Усилием воли я подавил в себе желание ответить за неё. Из меня прямо вылезала эта фраза «у неё денег нет», но она всё сделала правильно:

– У меня денег нет, вы уже забрали наши деньгу у моего мужа.

Грабитель направил пистолет в глаз мне. Вопросительно так направил, с поднятой бровью. Я ответил честно. Вернее я честно кивнул. Меня утвердительно похлопали стволом по щеке и назвали «умничкой». Бабулька заплакала.

Эта бабулька умела раздражать. Почему она заплакала прямо сейчас? Это уже второй плачущий на моих глазах человек за сегодня. Я стал сравнивать как плачет моя возлюбленная и эта старушка. Было что-то общее во всхлипывании, но сам по себе плачь у старушки был фальшивым. Эта фальшь легко читалась по причитаниям. Когда человек плачет и причитает, сразу видно, что он играет на публику. Захотелось сесть рядом с бабулькой на корточки и начать её дразнить, нарочито громко ревя и натирая глаза кулаками. Реветь намного громче, чем бабулька. И причитать.

Хлопнувшая дверь вывела меня из ступора.

И всё. Сразу, мгновенно сменилось восприятие. Прошёл шок, и вернулась способность объективно и с инстинктами воспринимать мир. Снежным комом свалилось всё, что произошло в голову. Сотни вопросов и сотни ужасов. Почему я так себя вёл? А что было бы если? А вдруг? Бедная зая! Она в порядке? Ужас, она, наверное, страшно напугана. Что с ней?

Я повернулся к ней. Бледная, но спокойная. Внимательно смотрит на моё лицо. Спрашивает:

– Ты в порядке?

– Да. Да. Я нормально, солнышко, а ты? Как ты? Как ты себя чувствуешь?

– Всё хорошо. У меня было немного денег, но я бы ни за что не отдала.

Она подошла к кассирше и стала заказывать продукты. Заодно купила бутылку пива опухшему мужику, у которого забрали последний полтинник. Я же молча наблюдал, прокручивая в голове всё то, что произошло. Прокручивал и анализировал степень опасности, которой мы подверглись и то, как всё закончилось.

И ещё я ничего не мог сказать. Просто молчал и делал всё на автомате. Молча убрал покупки в пакет, молча вышел из магазина, молча помог ей спуститься по ступенькам. Молча силился что-то сказать по дороге домой. Молча расстраивался перед подъездом, молча ругал себя за трусость, нерешительность. Молча ненавидел мир.

Прорвало меня дома. Но не только меня. Она, скинув пальто, легла на кровать и натурально, в голос зарыдала. Я пошёл в ванную и засунул голову под холодную воду.

Ничего глупее в мою мокрую и холодную от воды голову прийти не смогло, как вылить это всё на неё. Я резко вышел из ванны, прошёл в комнату и, остановившись рядом с кроватью, стал пристально смотреть на неё. Она лежала, всё ещё содрогаясь от рыданий. Возникшее было чувство жалости я отогнал. Своё нелогичное, чёрствое, даже грубое поведение я объяснял себе тем, что надо быть жёстким. Если решился всё сказать, продавить своё решение, то надо действовать сейчас. Даже жертвой отношений, любви, гордости или какой там ещё чушью прикрываются люди, когда не могут принять решения.

В корне выдавить из себя это. Надо сейчас в этот момент, именно тогда, когда для этого есть все предпосылки – стресс и беззащитность. Мне нужно прогнать её от себя в более безопасное место. Даже ценой ссоры, даже ценой её отношения ко мне, а может быть и любви. Возможно, конечно, я всё излишне драматизирую, да, но эта драматизация поможет обезопасить моего любимого отношения.

Когда стоишь перед принятием такого решения, самое главное не уйти в дискуссию с самим собой о большей ценности для любимого человека. Нельзя ни в коем случае задавать себе вопрос о том, что для неё будет лучше, безопасность или возможность быть со мной. Моральные страдания не идут ни в какое сравнение с физической целостностью любимого человека. Гнать от себя эту философию ссаными тряпками.

Но эта зараза вездесуща. Она обволакивает тебя, спрашивая тебя о том, почему ты родился и вырос таким эгоистом. Твердя о том, что отправив её, ты обречёшь её на страдания. Её, себя. Зачем нужна безопасность, если люди не будут счастливы друг без друга.

Орёшь про себя и отмахиваешься от этих мыслей. Она поедет и всё. Точка. Никакого морализаторства. Только одно решение. Моё.

Я присел на край кровати и взял её за плечо.

– Зай, давай поговорим.

Она, не поворачиваясь, ответила:

– Я никуда не поеду.

– Поедешь. Я больше с тобой на эту тему спорить не буду. Я решил и и решение это одно. Оно не будет нами обсуждать. Оно касается твоей безопасности и ты это прекрасно понимаешь.

Я сильно дёрнул её за плечо и перевернул. Она сморщилась от боли, оттолкнула мою руку и, смотря мне прямо в глаза, заговорила:

– Ну что за самообман. Ты же прекрасно понимаешь, что это могло случиться в любой момент и в любом месте.

– Нет, не в любом. Это тенденция. Это теперь будет происходить всё чаше и чаще. И начнётся с мегаполиса.

– Не говори ерунды! Да и какая разница? Мегаполис? А Питер не мегаполис?

– С матерью тебе будет спокойнее, уедите под Питер.

– Ты неужели не понимаешь, что отправив меня из Москвы, ты не решишь вопрос с моей безопасностью. И мне уже не десять лет! Я сама могу за себя постоять!

– Ты уедешь. Всё. Слушать тебя больше не желаю. Поняла? Рассказать тебе сценарий? Рассказать, как всё будет происходить? Сначала вырастет безработица. Когда достигнет пика, начнутся беспорядки, их станут гасить, подавлять, но в масштабах Москвы это бесполезно. Беспорядки будут массовые. Власти не смогут с ними справляться. Как только власть забъёт на правопорядок, на усмирение отчаявшихся людей, так сразу начнётся вакханалия. Массовые грабежи и убийства. Начнут организовываться банды, которые будут помимо войн между собой, грабить и убивать всех, кто попадётся им под руку. Дальше уже прогнозировать невозможно, дальше я могу сказать только то, что в один прекрасный день нам придётся выйти из дома, чтобы добыть еды. И если это буду я, то меня убьют, а если это будешь ты, то тебя сначала изнасилуют, а потом убьют.

Я внимательно посмотрел в её глаза.

– Ты поедешь в Питер, пока всё это не началось. Если всё будет хорошо – вернёшься. Если начнётся плохо, я приеду к тебе. Ты поняла?

– Да.

Она отвернулась и больше со мной не разговаривала.

Удивительно, но, не смотря на все мои опасения, всё работало нормально. В этом парадокс восприятия действительности – тебе кажется, что мир рушится и уже никто не сможет спастись, более того, все они глупцы и не понимают, что одной ногой находятся в могиле, но на самом деле этот мир никуда не девается. Он как был, так и есть. Да, в нём происходят какие-то изменения, какие-то катаклизмы и на каждого конкретного человека он, этот мир проецируется по-разному. На меня вот, например, таким образом – мне страшно и я не знаю, что делать дальше. Даже не так, я смог придумать лишь первый шаг – остаться одному, отправив от себя любимого человека, тем самым сняв с себя ответственность за его жизнь.