Сделанные из сломанных частей

Глава 20

Глава 21: Фальшивка: Бóльшая жертва. Часть 3

Что может быть хуже травмы? Только травма, полученная от того, от кого ты меньше всего этого ожидал. Когда человек, прошедший с тобой значимую часть жизни, тот, кому ты доверял, вдруг причиняет тебе боль — это страшнее, чем если бы это сделал незнакомец или тот, на кого тебе плевать.

Но в случае с Егором Валентиновичем, с армией, с правительством Олег не просто не ожидал — он даже не предполагал такого исхода. Он отдал всю свою жизнь этому делу. Скрывал детскую травму. Проходил через нечеловеческие испытания. И всё ради чего? Ради того, чтобы теперь его объявили предателем родины и опасным преступником, которого необходимо срочно найти и обезвредить.

Такого предательства никто не смог бы простить. Никто. И Олег не был исключением.

«Вольт-байк» солдата мчался по загородной трассе, направляясь строго по маршруту — прямо на военную часть, в которой он прослужил всю свою жизнь.

А в квартире, ещё недавно бывшей полем боя для двух травмированных людей, воцарилась тишина. Такая тяжёлая и напряжённая, что Данила, и без того находившийся в крайне хреновом состоянии после последних двух дней, был сейчас на грани.

Николай и Артём стояли над ним, глядя, как парень приходит в себя. Из его макушки и носа текла кровь — следы недавнего избиения Замориным. Но Данила нашёл в себе силы очнуться и поднять глаза на две фигуры, которые ещё вчера спасли ему жизнь и открыли глаза на мир, о существовании которого он даже не подозревал.

Так прошло несколько минут. Наконец он тяжело вздохнул и попытался встать, сильно трясясь от боли. Артём сразу протянул руку, помог подняться и усадил на кровать, затем принёс воды и отошёл в сторону, давая слово товарищу.

Николай не спеша подошёл к столу у подоконника, уселся на него и уставился прямо на измождённое лицо своего «отца». На его лице уже не было маски с бивнями, и Данила видел холодное, почти безразличное выражение лица того, кто называл себя его сыном.

—

Ну и что ты теперь мне скажешь? — прервал тишину Николай, скрещивая руки на груди.

—

А что именно ты хочешь услышать? — чуть ли не прорычал Данила, откашлявшись и с силой поставив стакан на подоконник. — Что мне хреново? Или что я думаю об этом грёбаном ублюдке, который чуть меня не прикончил, пока вы на это смотрели?

—

Эх, видимо, ты не вынес тот урок, который должен был, — разочарованно ответил мужчина.

—

Какой, нахрен, урок?! — Данила перешёл на крик, сжимая край покрывала. — Урок, что нельзя доверяться каким-то незнакомцам с парковки?! Ох уж, блядь, спасибо! Я это ещё два года назад понял! И без тебя!

—

Ты так и будешь продолжать? — холодно и чётко спросил Николай. От его тона парень на мгновение замер. — Ты ещё долго будешь себя жалеть? Я бесконечно слушал о твоей травме. Ты хочешь поговорить о своих болячках? О страданиях? Может, сочувствие — это всё, чего ты на самом деле хочешь? Потому что ты только и делаешь, что критикуешь и тычешь пальцем. Ты говоришь, что они тебя забили. Возможно, ты жертва. Но ты всё ещё тот, кто просто не хочет подниматься с земли.

—

Но я… — попытался возразить Данила, но его тут же перебили.

—

Твои оправдания давно должны были закончиться. Закончились вещи, на которые можно жаловаться. Страх всегда найдёт способ проявиться. Ты хочешь постоянно говорить о страданиях и о том, как с тобой поступили несправедливо. Ты хочешь исказить правду и преувеличить те стрессы, что пережил. Никто никогда не признает компромисса. Никто не может сказать, что их ранили сильнее. Возможно, другие — жертвы. Но ты всегда будешь кричать, что ты — жертва гораздо большая.

—

Ты хочешь быть просто кем-то другим. Кем-то злым, сломленным. Ты предпочитаешь быть таким, чем быть совсем один.

—

Ты хочешь страдать больше, чем Олег. Ты хочешь заявить, что ты — большая жертва, чем он. Ты хочешь жаловаться и перекладывать вину.

—

А правда в том, что ты просто боишься. Боишься, что если перестанешь себя жалеть — окажется, что винить больше некого. Что ты сам выбрал этот путь. Что никто тебя не заставлял. И это страшнее любого ублюдка с парковки.

Николай замолчал, пристально глядя прямо в лицо Даниле.

Парень сидел безмолвно, с широко раскрытыми глазами, тупо уставившись в пол. Он не понимал — или просто не знал, — как ответить, как оспорить слова Николая. И не мог. Потому что понимал: всё, что тот сказал, было правдой. Самой настоящей, горькой правдой, которую он уже давно знал, но отворачивался от неё, не желая признавать. Потому что если бы признал — то окончательно потерял бы себя навсегда.

—

Ну так что? — Николай повторил свой первый вопрос. — Что ты теперь скажешь, Данила?

По щекам парня потекли слёзы.

—

А что ты хочешь услышать? — спросил он сквозь слёзы, отвечая вопросом на вопрос.

—

Я хочу услышать ответ человека, который осознаёт всё, что совершил. Человека, который знает, кто он такой и на что способен. Я хочу узнать — готов ли ты пойти со мной и моей командой хотя бы ради того, чтобы стать лучшей версией самого себя? — Николай подошёл ближе и сел на корточки прямо перед лицом Данилы.

—

Когда будешь готов, скажи мне, а сейчас… Посиди, отдохни и подумай над тем, что я тебе сказал, — с этими словами он встал и, развернувшись, вышел из спальни. Артём, наблюдавший за этим, молча последовал за ним.

Данила остался совершенно один в комнате, наедине со своими мыслями и словами Олега и Николая, которые постоянно прокручивались у него в голове. А Николай направился в комнату, где сидели обе Кати, чтобы наконец-то закрыть последнюю страницу этой питерской трагедии.

В это время до военной базы оставались считанные километры. Сердце Заморина билось как бешеное, и его уже было не остановить. Серые тучи затянули всё небо над Санкт-Петербургом, не предвещая ничего хорошего.

Глава 21

Глава 21: Фальшивка: Бóльшая жертва. Часть 3

Что может быть хуже травмы? Только травма, полученная от того, от кого ты меньше всего этого ожидал. Когда человек, прошедший с тобой значимую часть жизни, тот, кому ты доверял, вдруг причиняет тебе боль — это страшнее, чем если бы это сделал незнакомец или тот, на кого тебе плевать.

Но в случае с Егором Валентиновичем, с армией, с правительством Олег не просто не ожидал — он даже не предполагал такого исхода. Он отдал всю свою жизнь этому делу. Скрывал детскую травму. Проходил через нечеловеческие испытания. И всё ради чего? Ради того, чтобы теперь его объявили предателем родины и опасным преступником, которого необходимо срочно найти и обезвредить.

Такого предательства никто не смог бы простить. Никто. И Олег не был исключением.

«Вольт-байк» солдата мчался по загородной трассе, направляясь строго по маршруту — прямо на военную часть, в которой он прослужил всю свою жизнь.

А в квартире, ещё недавно бывшей полем боя для двух травмированных людей, воцарилась тишина. Такая тяжёлая и напряжённая, что Данила, и без того находившийся в крайне хреновом состоянии после последних двух дней, был сейчас на грани.

Николай и Артём стояли над ним, глядя, как парень приходит в себя. Из его макушки и носа текла кровь — следы недавнего избиения Замориным. Но Данила нашёл в себе силы очнуться и поднять глаза на две фигуры, которые ещё вчера спасли ему жизнь и открыли глаза на мир, о существовании которого он даже не подозревал.

Так прошло несколько минут. Наконец он тяжело вздохнул и попытался встать, сильно трясясь от боли. Артём сразу протянул руку, помог подняться и усадил на кровать, затем принёс воды и отошёл в сторону, давая слово товарищу.

Николай не спеша подошёл к столу у подоконника, уселся на него и уставился прямо на измождённое лицо своего «отца». На его лице уже не было маски с бивнями, и Данила видел холодное, почти безразличное выражение лица того, кто называл себя его сыном.

—

Ну и что ты теперь мне скажешь? — прервал тишину Николай, скрещивая руки на груди.

—

А что именно ты хочешь услышать? — чуть ли не прорычал Данила, откашлявшись и с силой поставив стакан на подоконник. — Что мне хреново? Или что я думаю об этом грёбаном ублюдке, который чуть меня не прикончил, пока вы на это смотрели?

—

Эх, видимо, ты не вынес тот урок, который должен был, — разочарованно ответил мужчина.

—

Какой, нахрен, урок?! — Данила перешёл на крик, сжимая край покрывала. — Урок, что нельзя доверяться каким-то незнакомцам с парковки?! Ох уж, блядь, спасибо! Я это ещё два года назад понял! И без тебя!

—

Ты так и будешь продолжать? — холодно и чётко спросил Николай. От его тона парень на мгновение замер. — Ты ещё долго будешь себя жалеть? Я бесконечно слушал о твоей травме. Ты хочешь поговорить о своих болячках? О страданиях? Может, сочувствие — это всё, чего ты на самом деле хочешь? Потому что ты только и делаешь, что критикуешь и тычешь пальцем. Ты говоришь, что они тебя забили. Возможно, ты жертва. Но ты всё ещё тот, кто просто не хочет подниматься с земли.

—

Но я… — попытался возразить Данила, но его тут же перебили.

—

Твои оправдания давно должны были закончиться. Закончились вещи, на которые можно жаловаться. Страх всегда найдёт способ проявиться. Ты хочешь постоянно говорить о страданиях и о том, как с тобой поступили несправедливо. Ты хочешь исказить правду и преувеличить те стрессы, что пережил. Никто никогда не признает компромисса. Никто не может сказать, что их ранили сильнее. Возможно, другие — жертвы. Но ты всегда будешь кричать, что ты — жертва гораздо большая.

—

Ты хочешь быть просто кем-то другим. Кем-то злым, сломленным. Ты предпочитаешь быть таким, чем быть совсем один.

—

Ты хочешь страдать больше, чем Олег. Ты хочешь заявить, что ты — большая жертва, чем он. Ты хочешь жаловаться и перекладывать вину.

—

А правда в том, что ты просто боишься. Боишься, что если перестанешь себя жалеть — окажется, что винить больше некого. Что ты сам выбрал этот путь. Что никто тебя не заставлял. И это страшнее любого ублюдка с парковки.

Николай замолчал, пристально глядя прямо в лицо Даниле.

Парень сидел безмолвно, с широко раскрытыми глазами, тупо уставившись в пол. Он не понимал — или просто не знал, — как ответить, как оспорить слова Николая. И не мог. Потому что понимал: всё, что тот сказал, было правдой. Самой настоящей, горькой правдой, которую он уже давно знал, но отворачивался от неё, не желая признавать. Потому что если бы признал — то окончательно потерял бы себя навсегда.

—

Ну так что? — Николай повторил свой первый вопрос. — Что ты теперь скажешь, Данила?

По щекам парня потекли слёзы.

—

А что ты хочешь услышать? — спросил он сквозь слёзы, отвечая вопросом на вопрос.

—

Я хочу услышать ответ человека, который осознаёт всё, что совершил. Человека, который знает, кто он такой и на что способен. Я хочу узнать — готов ли ты пойти со мной и моей командой хотя бы ради того, чтобы стать лучшей версией самого себя? — Николай подошёл ближе и сел на корточки прямо перед лицом Данилы.

—

Когда будешь готов, скажи мне, а сейчас… Посиди, отдохни и подумай над тем, что я тебе сказал, — с этими словами он встал и, развернувшись, вышел из спальни. Артём, наблюдавший за этим, молча последовал за ним.

Данила остался совершенно один в комнате, наедине со своими мыслями и словами Олега и Николая, которые постоянно прокручивались у него в голове. А Николай направился в комнату, где сидели обе Кати, чтобы наконец-то закрыть последнюю страницу этой питерской трагедии.

В это время до военной базы оставались считанные километры. Сердце Заморина билось как бешеное, и его уже было не остановить. Серые тучи затянули всё небо над Санкт-Петербургом, не предвещая ничего хорошего.

Глава 22

Глава 22:

“Мы не те, кем ты нас считаешь”. Часть 1

В квартире тускло. Атмосфера давит со всех сторон. Катя сидит на краю кровати, поджав ноги и обняв себя, уткнувшись носом в колени. Жена Николая легонько обнимает её и гладит по спине.

—

Кать, я тебя прекрасно понимаю, — начинает женщина, сидя рядом с девушкой. — Когда любимого человека отдаляют от тебя, и ты ничего не можешь с этим сделать… это больно.

—

Просто… это всё… так резко свалилось мне на голову, — Катя всхлипывает, её глаза блестят от слёз. — Сначала Данила, потом параллельные вселенные, теперь…

—

Я знаю, это тяжело принять. Но мы рядом. Мы хотим помочь тебе, Олегу, Даниле. И Коле мы тоже поможем, обещаю, — обнадёживает её Катя.

—

Наверное… я просто не знаю, правильно ли сделала, что бросила Колю там одного и… и правильно ли сделала, что вообще ушла, — девушка слегка отворачивается, немного нахмурившись.

Дверь в спальню слегка приоткрывается, и входит Николай, который только что вышел от Данилы. Он подходит к девушкам. Его жена сразу же вскакивает и обнимает его, прижимаясь всем телом.

—

Ну как там он? Ты его не слишком сильно извёл? — чуть отстранившись, спрашивает Екатерина, глядя мужу в глаза.

—

Всё хорошо. Я думаю, он сделает правильные выводы, — спокойно отвечает мужчина. — А у вас тут как?

—

Да вот, Катя переживает из-за всего, что произошло за последние дни, — отвечает женщина, поворачиваясь к девушке.

Катя смотрит на Николая внимательными и умоляющими глазами.

—

Кать, ну как ты? — Николай присаживается на одно колено перед ней и кладёт руку ей на ногу.

—

Николай… — робко обращается она. — Скажите, вы же поможете Коле?

—

Кать, я обещаю сделать всё, что будет в моих силах. Я, Олег, Артём. Мы будем делать всё, чтобы вы были в целости и невредимости, — обнадёживает её мужчина.

Девушка вскакивает с кровати и резко обнимает Николая за шею.

—

Спасибо вам большое… за всё!

Серые тучи сгущаются вдали. Скоро будет дождь.

По прямой трассе, мимо ограничительного знака, на огромной скорости несётся «вольт-байк». За рулём — Заморин Олег Игоревич. Он направляется в свой старый дом, где теперь он — незваный гость.

Ещё чуть-чуть.

Резкий поворот, и солдат спрыгивает с аппарата, который с грохотом врезается в дерево. Не теряя ни секунды, Заморин быстрыми и уверенными шагами идёт к воротам, где на охране стоят двое обычных срочников.

Увидев вдали приближающуюся фигуру, они не сразу узнают в ней Олега. Но когда осознание приходит, их ноги начинают дрожать. Солдат уже в пяти шагах от забора. Оба парня поднимают дула автоматов прямо на Заморина, но ничего не успевают сделать.

Как только они поднимают оружие, Олег исчезает, оказываясь у них за спиной. Они не успевают этого понять — острые как ножи когти Мегадеса двумя чёткими взмахами разрезают их шеи.

Олег беспрепятственно заходит на территорию военной части. Прямо у ворот, возле военной техники, он встречает Игоря Михайловича. У того отвисает челюсть при виде Заморина.

—

О-Олег… ты что здесь делаешь? Ты не должен быть здесь, — испуганным, дрожащим голосом говорит взрослый мужик при виде хоть и знакомой, но такой пугающей белой брони с голубым скинтом внутри.

Не успевает тот ничего сделать, как Олег с невероятной силой прибивает его предплечьем к стене гаража.

Он смотрит на Игоря Михайловича — на этого жалкого, дрожащего мужика, который ещё недавно командовал им, указывал, требовал. А теперь стоит, прижатый к стене, и не может вымолвить ни слова.

Олег медленно подносит руку к виску, будто у него болит голова. Потом смотрит на свои пальцы.

—

Странно, — голос тихий, почти спокойный. — Всякий раз, когда я вижу оружие, я думаю о том, какой ты мелкий. — Он переводит взгляд на прапорщика. Тот не дышит.

—

И это, блядь, сносит мне крышу. — Олег убирает руку от виска и сжимает её в кулак. — Ты понял? Сносит, сука, крышу. — Игорь Михайлович открывает рот, но не произносит ни звука.

—

В эти дни мне вечно чего-то не хватает. — Олег делает шаг ближе. — Я устал от этого дерьма. Хочу домой. Но дома больше нет. Потому что вы, ублюдки, решили, что я предатель. — Он смотрит прапорщику прямо в глаза. Ни страха. Ни злобы. Только холодная, выжигающая пустота.

—

Ты думаешь, это игра? Думаешь, я пришёл поговорить? Не трать моё блядское время! Не трать моё блядское время! — Олег хватает Игоря Михайловича за горло и прижимает к стене.

—

Всё исключительное раздавливается простыми людьми, — говорит он, наклоняясь к самому лицу. — С их завистью, невежеством и всеми их обыденными пороками. Вы не герои. Вы не военные. Вы — твари из глины. Глина, которая решила, что может вынести приговор. — Он сжимает пальцы. Прапорщик хрипит.