- -
- 100%
- +
Он отложил книгу и закрыл глаза. Под стук колёс думалось легко и приятно. Он представлял себе будущее — пока в общих чертах, но контуры уже проступали.
Новый город. Не N, куда он писал матери, — N был слишком мал, слишком провинциален, слишком пропитан воспоминаниями о прежнем Рябове. Нет, город должен быть крупнее. Областной центр. Место, где много людей и много проблем. Люди с проблемами — лучший материал. Одинокие, разочарованные, потерявшие смысл жизни. Они придут сами, стоит только зажечь свет.
Новое имя. Не Рябов — слишком обычно, слишком по-деревенски. Что-нибудь звучное, запоминающееся, с оттенком тайны. Учитель? Слишком банально. Пророк? Слишком претенциозно. Он ещё не придумал, но чувствовал, что имя придёт само, когда настанет время.
Новое учение. Не какая-нибудь доморощенная секта с бубнами и плясками — нет. Серьёзная, респектабельная организация. С элементами науки, философии, эзотерики. Чтобы в неё поверили не только домохозяйки, но и люди с положением. Врачи. Инженеры. Бывшие военные. Священники-расстриги — эти особенно ценны, они приносят с собой паству и знание церковных механизмов изнутри.
Новая религия.
Вот оно, слово. Религия. Не кружок по интересам, не клуб духовного роста — именно религия. Со своими обрядами, догматами, священными текстами. С книгой «Как узреть Бога» в качестве тайного канона — не для всех, только для посвящённых высших ступеней. С прибором в алтаре — скрытым, но действующим. С лучом, который будет давать людям то, чего они больше всего хотят: уверенность. Надежду. Ощущение, что их жизнь имеет смысл.
А взамен — всего лишь послушание. Всего лишь готовность исполнять волю Того, Кто Знает.
Рябов улыбнулся, и в стекле вагона, на фоне проплывающих сосен, его улыбка отразилась как улыбка совершенно чужого человека. Того, прежнего Рябова, больше не существовало. Остался сосуд, наполненный чужой волей и собственным, пока ещё робким, но уже растущим ощущением всемогущества.
Поезд уносил его к новой жизни.
Где-то впереди, в городе, название которого он ещё не выбрал, его ждали люди, которым он подарит Бога. И Бог этот будет с антенной.
Областной центр встретил Рябова серым небом, слякотью и той особой суетой, какая бывает только в городах, где людям всё время некогда, а куда они спешат — не знает никто. После тайги здесь было душно, шумно и непривычно. Рябов шёл по привокзальной площади, вдыхая запах бензина и мокрого асфальта, и чувствовал себя марсианином, высадившимся на незнакомой планете.
Но дискомфорт быстро прошёл. Он снял комнату на окраине — у старухи, которая не задавала вопросов, потому что вопросы требуют усилий, а усилия в её возрасте противопоказаны. Комната была маленькая, с обоями в цветочек и видом на трамвайное кольцо, но Рябову было всё равно. Не жить сюда он приехал.
Первые дни он просто наблюдал. Ходил по городу, сидел в скверах, заходил в магазины, присматривался к людям. Город был полон потерянных душ — это бросалось в глаза. Девяностые годы, о которых так много говорили в новостях, ещё не наступили, но их тень уже лежала на лицах прохожих. Люди чувствовали, что привычный мир скоро рухнет, и искали, за что ухватиться. Идеальный момент для нового учения.
Первого адепта он нашёл на автобусной остановке.
Это был мужчина лет сорока, плохо одетый, с лицом, на котором читалась долгая история неудач. Он стоял у расписания, но смотрел не на номера маршрутов, а куда-то внутрь себя — туда, где, видимо, было совсем темно. Рябов подошёл и встал рядом. Ни слова не говоря, включил портативный излучатель.
Мужчина вздрогнул, повернул голову. В его глазах — тех самых, что минуту назад были пусты, как окна заброшенного дома, — зажёгся свет.
— Вы... кто вы? — спросил он.
— Тот, кто тебя понимает, — ответил Рябов. — Пойдём. Поговорим.
И они пошли. Мужчину звали Виктор. Он был бывшим инженером, уволенным по сокращению, бывшим мужем, брошенным женой, бывшим сыном, похоронившим мать полгода назад. Сплошное «бывший» — человек в прошедшем времени. Такие, как он, — лучший материал. Они не сопротивляются чуду, потому что чудо — единственное, чего у них ещё не отнимали.
Разговор длился час. Рябов говорил мало, больше слушал. Он уже знал из книги: людям не нужно, чтобы их учили. Им нужно, чтобы их слушали. Прибор делал всё остальное — создавал ту особую атмосферу доверия, в которой любое слово падает в подготовленную почву.
Через час Виктор согласился прийти на собрание. «Собрания» пока не было — но Рябов уже знал, что оно будет.
Второго он нашёл в очереди за хлебом. Третью — в библиотеке. Четвёртого — на скамейке в парке. Все они были разными и в то же время одинаковыми: одинокие, растерянные, ждущие. Они не знали, чего ждут, но когда появлялся Рябов с его тихим голосом и странным блеском в глазах, они вдруг понимали: ждали именно его.
Первое собрание прошло через две недели в арендованном подвале — бывшем бомбоубежище, которое Рябов снял за символическую плату. Ирония судьбы: его церковь начиналась в бомбоубежище, как и лаборатория. Бетонные стены, тусклый свет, запах сырости — он чувствовал себя почти дома.
Пришли семеро. Рябов сидел в центре на простом деревянном стуле, и портативный излучатель, спрятанный под курткой, работал на минимальной мощности — ровно столько, чтобы создать фон. Не подавлять, не приказывать — лишь внушать смутное, тёплое чувство сопричастности.
— Вы пришли, потому что искали, — сказал он. Голос звучал мягко, но каждое слово падало в тишину, как камень в воду, расходясь кругами. — Вы искали ответы. Вы искали смысл. Вы искали кого-то, кто скажет: ты не один. И вы нашли.
Женщина в первом ряду — та самая, из библиотеки, — заплакала. Виктор сидел с каменным лицом, но руки его дрожали. Остальные слушали затаив дыхание.
— Я не пророк, — продолжал Рябов. — Я просто тот, кто увидел свет и может показать его вам. Я не требую веры. Я предлагаю знание. Реальное, осязаемое знание. Вы почувствуете его. Сегодня. Сейчас.
Он поднял руку — простой жест, но для них, уже плывущих в поле излучателя, он был как взмах крыла. И в этот момент он прибавил мощность.
Эффект был мгновенным. По лицам собравшихся пробежала волна — не боль, не страх, а то самое, уже знакомое Рябову по заставе выражение благоговения. Они смотрели на него, и в их глазах он видел себя — увеличенного, окружённого сиянием, почти нечеловеческого.
— Учитель... — прошептал кто-то.
И слово это упало в тишину, как семя в землю.
Рябов ничего не ответил. Он просто сидел и смотрел на них — своих первых, своих настоящих. Застава была пробой пера. Здесь начиналось настоящее. Здесь, в этом сыром подвале, с семью людьми, которые завтра приведут ещё семерых, а те — ещё, рождалась религия.
Его религия.
Через месяц община насчитывала тридцать человек. Ещё через месяц — восемьдесят. Они собирались в подвале, потом в арендованном спортзале, потом в бывшем кинотеатре, который один из новообращённых, владелец сети ларьков, выкупил за бесценок и передал в дар. Рябов не просил — люди отдавали сами.
Название пришло само — «Путь». Просто и ёмко. Никаких «братств», «церквей», «храмов» — только «Путь». Каждый, кто приходил, искал свой путь, и каждый находил его — в Рябове, в приборе, в том странном, тёплом свете, который разливался по телу во время собраний.
Слухи о новом учении ползли по городу. Говорили разное: одни — что появился целитель, другие — что экстрасенс, третьи — что сектант-гипнотизёр. Но говорили. И люди шли. С каждым днём всё больше.
Рябов выступал теперь три раза в неделю. Он больше не нуждался в портативном излучателе — в зале, на сцене, под фанерной обшивкой был спрятан стационарный прибор, собранный по той же схеме, что и в пещере. Перед каждым выступлением помощник — Виктор, ставший правой рукой, — включал его, и зал наполнялся невидимым полем, превращавшим обычную речь в откровение.
Рябов вошёл во вкус. Он уже не просто читал проповеди — он импровизировал, чувствуя, как каждое слово резонирует с толпой. Он говорил о космосе, о скрытых силах разума, о том, что человек — лишь ступень к чему-то большему. Он никогда не упоминал Бога впрямую — слово «Бог» было слишком старым, слишком затёртым. Вместо этого он говорил «Источник», «Свет», «Истинное Я». Люди слушали, затаив дыхание, и выходили после собраний обновлёнными — или думали, что обновлёнными.
Однажды вечером, сидя в своей комнате у старухи (он всё ещё жил там — не из скромности, а из осторожности: лидер не должен афишировать быт), Рябов достал книгу и перечитал главу, с которой всё началось. «Как узреть Бога». Теперь он понимал это название иначе. Узреть Бога — значит создать его. Не найти, не дождаться, а создать. Своими руками. Из проводов, аккумуляторов и чужого одиночества.
И он создал.
Он, рядовой Рябов, бывший пограничник, бывший сын, бывший человек — он стал богом. Маленьким, местного масштаба, но богом. Со своей паствой, своей церковью, своими чудесами.
Осталось только расширить масштаб. И он знал как.
В городе была телестудия. Одна из тех новых, коммерческих, что плодились как грибы после дождя и искали дешёвый контент. Рябов уже навёл справки. Директор — человек амбициозный и не слишком разборчивый. С ним стоило поговорить. Лично.
Рябов убрал книгу в тайник, поправил излучатель под курткой и вышел в ночь. Город спал, не зная, что в одном из его дворов, в старом доме с трамвайным звоном за окном, живёт человек, который намерен изменить мир.
И, что самое страшное, у него почти получалось.
Глава вторая. В которой в игру вступают новые силы, а герой, сам того не зная, перестаёт быть охотником
Полковник Лиханин служил в Управлении, которое не имело вывески на фасаде, почтового адреса в открытых реестрах и названия в телефонных справочниках. Те, кто знал о его существовании, называли его «конторой» — с той особенной интонацией, какая подразумевает, что дальнейшие расспросы неуместны. Сам Лиханин предпочитал термин «Управление секретного взаимодействия» — сухо, казённо, ничего не говоряще. Именно так, по его мнению, и должно выглядеть название организации, занимающейся вещами, которых не может быть.
Вещи, которых не может быть, составляли его повседневность вот уже двадцать три года.
Кабинет полковника был обставлен с тем особым безликим вкусом, какой вырабатывается у людей, привыкших к тому, что любой предмет обстановки может однажды стать вещественным доказательством. Стол казённого образца. Сейф с шифром, который менялся раз в неделю. На стене — карта страны, исчерканная значками, понятными лишь посвящённому. И телефон что соединял его с людьми, чьих фамилий он и сам не знал, а знал только оперативные позывные.
В то утро на стол легла сводка.
Лиханин читал медленно, шевеля губами — привычка, приобретённая ещё в те времена, когда сводки писали от руки и под копирку. Теперь бумагу печатал бесшумный принтер, но содержание от этого не становилось менее тревожным.
«Областной центр N-ской области. Зафиксирован аномальный рост религиозной группы, именующей себя "Путь". За последние три месяца численность группы увеличилась с семи до трёхсот сорока человек. Темпы роста — 1200% в месяц. Характер вербовки: добровольный, цепной. Завербованные описывают состояние "необычайного душевного подъёма", "присутствия высшей силы", "контакта с Источником" во время собраний. Лидер группы — лицо, именующее себя Учителем, предположительно Виктор Рябов, бывший военнослужащий срочной службы, комиссованный по состоянию здоровья три месяца назад. Прилагаем психологический профиль...»
Дальше шли графики, таблицы, аналитические выкладки. Но Лиханину не нужны были графики. Он видел то, что скрывалось за цифрами. Скорость роста исключала естественные причины. Ни один харизматик, ни один даже самый одарённый проповедник не мог обеспечить такой прирост без дополнительных средств. А дополнительные средства были известны.
Аппаратура типа «Альфа».
Та самая, которую разрабатывали в восьмидесятых в закрытых лабораториях. Та самая, из-за которой погибли — или исчезли, что в их деле было синонимом, — шесть ведущих специалистов. Та самая, которую он, Лиханин, лично приказал законсервировать, а документацию изъять и уничтожить.
Не уничтожили. Или не всю.
Он снял трубку того самого телефона.
— Первый, — сказал он, когда на том конце ответили. — Сводку по объекту «Путь» видел?
— Видел, — голос в трубке был сух и бесцветен, как осенняя трава. — Твои выводы?
— Случайность исключена. Кто-то нашёл одну из старых точек. Или документацию. Или — хуже — действующий образец. Почерк узнаваем: теменная доля, тета-ритм, индуцированный религиозный экстаз. Классика «Альфы».
Пауза. Потом:
— Что предлагаешь?
— Первое: направить запрос в надзорные органы на местах. Пусть проведут официальную проверку — налоговая, пожарные, санитарная инспекция. Это даст нам легальный повод для наблюдения. Второе: выслать агента с детектором. Если там работает прибор, детектор его засечёт. И тогда — изъятие, зачистка всё по протоколу.
— Кого пошлёшь?
Лиханин уже знал ответ. У него было трое оперативников, способных работать с подобной техникой. Один лежал в госпитале после провала в Средней Азии. Второй был задействован в операции на Кавказе. Оставался третий.
— Кайсарова. Больше некому.
Снова пауза. Кайсаров был лучшим, но у лучших всегда есть изъян — иначе они не были бы лучшими. Его изъяном была дотошность, граничащая с одержимостью. Он не просто выполнял приказ — он докапывался до истины, даже когда истина была никому не нужна. В их ведомстве это качество считалось опасным.
— Добро, — сказал голос. — Но предупреди: действовать строго в рамках. Никакой самодеятельности. Обнаружил — доложил. Решение о зачистке принимаем наверху.
— Принято.
Лиханин положил трубку и откинулся в кресле. Что-то не давало ему покоя. Не сам факт обнаружения прибора — к этому он был готов. Что-то другое. Какая-то деталь, зацепившаяся за край сознания.
Рябов. Рядовой срочной службы. Комиссован три месяца назад. Справка из госпиталя: «астено-невротический синдром». И — внезапный взлёт в качестве лидера секты. Совпадение? Лиханин в совпадения не верил.
Он выдвинул ящик стола и достал тонкую папку с грифом «Особой важности». Дело № 17-А. Лаборатория «Альфа-4». Местонахождение неизвестно. Сотрудники — шестеро — предположительно погибли при невыясненных обстоятельствах. Дата консервации — 1986 год.
Где-то в тайге, на севере N-ской области, была застава, к которой был приписан рядовой Рябов. И где-то там же, в непроходимом буреломе, скрывалась лаборатория, которую он, Лиханин, искал уже семь лет.
Он захлопнул папку.
— Нашёлся, — сказал он в пустоту кабинета. — Гадёныш.
Кайсаров прибыл в областной центр N-ской области серым ноябрьским утром, когда дождь смешивался со снегом, а небо напоминало старую шинель — такое же тяжёлое, бесформенное, без единого просвета. Он вышел из поезда с одним чемоданом — небольшим, но тяжёлым: в нём, упакованный в поролон, лежал детектор.
Детектор был собран в единственном экземпляре, в той же лаборатории, что когда-то создала «Альфу». Те, кто его проектировал, исходили из простого принципа: если ты создал оружие, создай и защиту от него. Прибор улавливал электромагнитные колебания частотой от 4 до 8 герц и модуляцию, характерную именно для «Альфы». Против обычного гипнотизёра он был бесполезен. Против того, кто использовал «Луч», — незаменим.
Внешне детектор походил на старый кассетный плеер, и Кайсаров носил его именно так — на поясе, с наушниками, словно слушал музыку. Никто не обращал внимания. Люди в девяностые годы вообще обращали мало внимания на окружающих — каждый выживал как мог, и чужая жизнь интересовала их не больше, чем вчерашняя сводка погоды.
Он снял комнату недалеко от центра, в гостинице для командировочных, где пахло хлоркой и жареным луком, и в первый же вечер отправился в город. Адрес «Пути» был известен — бывший кинотеатр «Октябрь», выкупленный каким-то лоточником и переданный секте. Сеансы проходили трижды в неделю: вторник, четверг, воскресенье. Сегодня был вторник.
Кайсаров подошёл к зданию за полчаса до начала. Народ уже собирался — человек сто, может, больше. Он встал в стороне, под козырьком соседнего дома, и включил детектор.
Стрелка дёрнулась сразу.
Прибор работал. Где-то внутри здания, скорее всего за сценой или под ней, находился источник модулированного излучения. Мощность — судя по показаниям — достаточная, чтобы накрыть зал целиком. Кайсаров присвистнул. Он ожидал найти любителя, самоучку, собравшего нечто по обрывкам документации. Но это была профессиональная работа. Либо Рябов — гений-самородок, либо у него была полная документация.
И то и другое не сулило ничего хорошего.
Он не пошёл внутрь. Прибор «Альфа» воздействовал на теменную зону, а детектор, хоть и предупреждал об излучении, не давал полной защиты. Попадать под чужое поле, не изучив противника, было глупо. Кайсаров не был глуп.
Вместо этого он отправился в городскую библиотеку — ту самую, где Рябов нашёл одну из первых своих последовательниц, — и провёл там остаток вечера, просматривая подшивки местных газет и беседуя с персоналом. Женщина за стойкой, полная блондинка с усталыми глазами, охотно рассказывала о новом «духовном центре». Она сама была там дважды и оба раза «чувствовала нечто такое... необъяснимое». Кайсаров слушал, кивал, и на его лице не дрогнул ни один мускул.
— А Учитель? — спросил он как бы между прочим. — Каков он из себя?
— Молодой, — женщина мечтательно закатила глаза. — Совсем молодой. Но говорит — как старец. И глаза... в них смотришь и тонешь. Спрашивала его — откуда он, а он только улыбается. Говорит, из тайги. Представляете? Из тайги.
Кайсаров представлял. Очень хорошо представлял. Особенно после того, как изучил личное дело рядового Рябова, полученное по факсу из штаба округа.
К одиннадцати вечера он вернулся в гостиницу, запер дверь и разложил на столе карту города. Отметил кинотеатр, дом, где снимал квартиру Рябов (адрес дал осведомитель из местных), и адреса ближайших сподвижников — тех, что фигурировали в сводке.
План вырисовывался такой: завтра — наблюдение за объектом. Четверг — попытка внедрения под видом ищущего истину. Пятница — доклад Лиханину. И если всё подтвердится — зачистка в воскресенье.
Он уже собирался ложиться, когда в дверь постучали. Кайсаров сунул руку под подушку, где лежал пистолет, и спросил:
— Кто?
— Горничная. Полотенца принесла.
Голос был женский, спокойный. Кайсаров открыл — на пороге действительно стояла горничная, пожилая женщина с копной крашеных волос. Она протянула стопку полотенец и вдруг замерла, глядя на его стол.
— Простите, — сказала она, — у вас тут... свет. Не замечаете?
Кайсаров обернулся. На столе, в окружении карт и бумаг, лежал детектор. Его индикатор горел зелёным — ровно, спокойно. Он показывал фон. Но теперь Кайсаров заметил то, на что не обратил внимания раньше: стрелка едва заметно подрагивала. В такт. Словно где-то поблизости, на границе чувствительности, работал источник.
Он подошёл к окну. Гостиница стояла на тихой улице, в трёх кварталах от кинотеатра. Слишком далеко для направленного луча. Значит, либо у Рябова был усилитель чудовищной мощности, либо...
Либо передатчик работал не только в кинотеатре.
— Спасибо, — сказал он горничной. — Свет не замечаю. Наверное, от вывески.
Он закрыл дверь, сел на кровать и долго смотрел на подрагивающую стрелку.
Город был накрыт полем. Не весь город — пока, — но значительная его часть. Рябов, сам того, возможно, не понимая, создавал не просто секту. Он создавал зону покрытия. И зона эта росла.
Кайсаров достал сигарету, закурил и подумал, что Лиханин, как всегда, недооценил противника. Впрочем, это было не в первый раз.
Рябов почувствовал опасность за три дня до приезда Кайсарова.
Это не было предчувствием в мистическом смысле — он давно перестал верить в мистику, зная, что за каждым «чудом» стоит конкретная частота и конкретная мощность. Скорее, это была интуиция, обострённая месяцами работы с прибором. Как у зверя, который чует капкан раньше, чем увидит его.
Кроме того, были и вполне материальные сигналы. В «Путь» пришли проверяющие — налоговая инспекция, пожарный надзор, санэпидстанция. Все в один день. Все с дотошными вопросами и странным выражением лиц — не враждебным, но и не дружеским. Профессиональным. Таким, какое бывает у людей, выполняющих приказ, смысла которого они сами не понимают.
Рябов знал этот взгляд. Он видел его у штабных офицеров, приезжавших на заставу с инспекцией, — людей, которые не решают, а исполняют. Кто-то спустил им команду. Кто-то наверху заинтересовался «Путём».
И этот «кто-то» явно знал, что искать.
Вечером того же дня Рябов сидел в своей комнате у старухи и перебирал варианты. Старуха давно спала — она вообще спала большую часть суток, что Рябова вполне устраивало. На столе лежала карта страны, купленная в книжном магазине, и список городов, где у него были контакты. Связные из числа новообращённых, которые разъехались по стране и теперь писали ему письма, полные восторгов и вопросов. Воронеж. Новосибирск. Хабаровск. Можно было уехать в любой из них и начать заново.
Мысль эта не пугала его — скорее, вызывала досаду. Здесь всё было налажено. Здесь у него была паства, был храм, был наработанный авторитет. Бросать это не хотелось. Но инстинкт, тот самый, что когда-то помог ему выжить в тайге, твердил: пора уходить. Сворачиваться. Менять город, имя, обличье.
Он уже почти решился, когда в дверь постучали.
— Открыто, — сказал он, не оборачиваясь.
Вошла Наталия.
Она была из тех, кого называют «правой рукой», хотя это определение не отражало и половины сути. Наталия пришла в «Путь» одной из первых — та самая женщина из библиотеки, что плакала на первом собрании. Ей было тридцать два, она была разведена, имела диплом филолога и ту особую, горькую складку у губ, какая бывает у женщин, переставших ждать от жизни подарков. В секте она нашла не только утешение — она нашла применение своим способностям. Через месяц она уже вела организационную работу. Через два — вошла в совет. Через три — стала тем, кого Рябов мог бы назвать другом, если бы ещё помнил значение этого слова.
Но главное было не в этом.
Главное было в том, что Рябов, сам того не ожидая, привязался к ней. Не как к адепту, не как к помощнице — как к женщине. Это чувство раздражало его, потому что не поддавалось контролю. Прибор мог внушить кому угодно что угодно, но не мог внушить самому себе, что ему не нужна эта женщина. А она была нужна.
Она села на край кровати — единственное место в комнате, кроме стула, которое Рябов занимал сам. Жест был фамильярным, но в их отношениях фамильярность давно стала нормой.
— Ты уезжаешь, — сказала она. Это был не вопрос.
— С чего ты взяла?
— У тебя глаза бегают. Ты третий день не был в храме. Ты сжёг какие-то бумаги в печке. — Она помолчала. — И карта на столе. Ты никогда не доставал карту при мне.
Рябов усмехнулся. Против наблюдательности этой женщины не работал даже излучатель. Может быть, потому, что она была единственной, на кого он ни разу не направлял луч — сознательно. Он хотел, чтобы хоть кто-то был с ним рядом не по принуждению. Или хотя бы думал, что не по принуждению.
— Да, — сказал он. — Думаю перебраться. Здесь становится жарко. Проверки, вопросы. Кто-то навёл. Надо переждать.
— А «Путь»?
— Оставим на Виктора. Или на тебя. Справитесь.
Наталия встала и подошла к окну. За окном горел фонарь, и в его свете лицо её казалось бледным и очень серьёзным.
— Знаешь, что мне говорили люди? — спросила она, не оборачиваясь. — Говорили: «Он — пророк. Он — новый мессия. Он поведёт нас к свету». А я им верила. Не потому, что ты светишься или что-то такое. А потому, что ты знаешь, чего хочешь. Ты — единственный человек, которого я встретила, кто точно знает.
Она повернулась, и Рябов увидел, что глаза её полны слёз, но слёзы эти были злыми, упрямыми — не те, что просят жалости, а те, что требуют ответа.
— Если ты сейчас уедешь, — сказала она, — ты потеряешь всё. Они поймут, что ты испугался. Они простят тебе грехи, но не простят страха. Ты перестанешь быть Учителем. Ты станешь просто беглецом. А беглецов не слушают. Беглецов ловят.
— Меня не поймают, — сказал Рябов, и в голосе его прозвучала та самая, ставшая уже привычной, сталь.
— Дело не в том, поймают или нет. Дело в том, что, если ты уедешь, ты признаешь, что всего этого не было. — Она обвела рукой комнату, словно охватывая город, «Путь», всё, что они построили. — Ты признаешь, что это был всего лишь трюк.
Рябов промолчал.
— Останься, — сказала она тихо. — Я не прошу за всех. Я прошу за себя. Останься. Что бы ты там ни задумал — мы справимся. Вдвоём.