Гусарская любовь

ГУСАРСКАЯ ЛЮБОВЬ

Роман в четырёх частях

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: МАСКАРАД

Глава 1. Западня

Свеча оплыла уже наполовину, роняя на дубовый стол восковые слёзы, а отец всё сидел, обхватив голову руками, будто мог таким образом удержать в ней остатки состояния. За окном хлестал по стёклам холодный сентябрьский дождь, и в его шуме тонули последние отголоски благополучной жизни, которую семья Тарусовых вела ещё месяц назад.

Гостиная, некогда светлая и нарядная, теперь казалась Саше комнатой в чужом, отсыревшем доме: полинявшие обои, потемневшие от копоти свечей потолки, на стенах — светлые прямоугольники там, где раньше висели картины, давно проданные за долги. Только большие напольные часы в углу упрямо продолжали отсчитывать время, будто им одним не было дела до разорения хозяев.

— Александра, — сказал отец, не поднимая глаз, — граф Осокин согласен списать долг. Весь. До копейки.

— И что же он хочет взамен? Наш дом? Лес? — Саша стояла у окна, скрестив руки на груди, и дождевые капли, стекавшие по стеклу, бросали на её лицо дрожащие тени. В свои девятнадцать она была высокой для женщины, тонкой в кости, но с той твёрдой, чуть резковатой красотой, что не сразу бросается в глаза, а после уже не отпускает: тёмные, почти чёрные волосы, забранные на ночь в тугую косу, серые глаза, смотревшие всегда чуть исподлобья, с вызовом, и рот, слишком решительный для благовоспитанной барышни — рот человека, привыкшего говорить то, что думает.

— Тебя.

Она не вздрогнула. Только чуть прищурилась, будто оценивала, насколько нелепа услышанная цена.

— Мне девятнадцать. Ему пятьдесят три и три подбородка.

— Александра!

— Я лишь называю числа, папенька. Вы всегда учили меня арифметике.

Отец наконец поднял взгляд — измождённый, постаревший за последние недели на добрый десяток лет человек, некогда статный помещик, а теперь сгорбленная тень самого себя, — и в этом взгляде было столько мольбы, что Саша почувствовала, как раздражение сменяется чем-то похожим на жалость, и тут же разозлилась на себя за эту жалость.

— А Николай? — спросила она резче, чем хотела. — Что с братом?

— Хуже. — Отец протянул письмо дрожащей рукой; сургучная печать была уже сломана, бумага измята от того, что её перечитывали десятки раз. — Полковой командир пишет, что Николай обвинён в растрате полковой кассы. Он клянётся, что не брал ни рубля, но улики против него, и через две недели трибунал.

Саша взяла письмо, пробежала глазами убористый, торопливый почерк полкового писаря.

— Он не крал. Николай скорее удавится, чем возьмёт чужое. Значит, украл кто-то другой, а свалили на него.

— Это уже не имеет значения, если некому будет доказать обратное.

Она смотрела на огонь свечи и молчала долго — так долго, что фитиль успел затрещать и брызнуть искрой, а отец решил, будто дочь наконец смирилась.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я поеду.

Отец с облегчением потянулся было её обнять, но она отстранилась, отступив на шаг к окну, за которым дождь усиливался, будто сама природа готовила декорацию к безумству, которое она задумала.

— Не к графу Осокину. В полк.

— Что?!

— У Николая есть мундир, оставшийся с юнкерского училища. Он мне почти впору — я на полголовы ниже, но это исправимо сапогами на два размера больше и лишней парой шерстяных чулок. Острижёмся, перебинтуемся, и через три дня в полку появится корнет Александр Тарусов, кузен пропавшего без вести корнета Тарусова, приехавший заступиться за честь семьи.

— Ты с ума сошла. Тебя раскроют в первый же час!

— Тогда я войду во второй час, — усмехнулась Саша, и в этой усмешке уже было что-то от того гусара, каким ей предстояло стать.

Ночью, когда дом затих, а дождь за окном перешёл в мелкую, шуршащую морось, она заперлась в своей комнате и достала отцовские ножницы. Единственная свеча бросала неровный свет на трюмо, в зеркале которого отражалась ещё вчерашняя барышня — с длинными, до пояса, тёмными волосами, в белой ночной рубашке с кружевным воротом.

Волосы падали на пол длинными прядями, тихо, почти неслышно, и с каждой отрезанной прядью с плеч будто спадал ещё один слой прежней жизни — балов, реверансов, вееров, всего того языка, на котором женщине полагалось говорить намёками, а не словами напрямую. Когда дело было сделано, Саша долго смотрела в зеркало на незнакомку с коротко остриженными, чуть вьющимися на концах волосами и жёстким, почти мужским прищуром — и впервые за долгое время не чувствовала страха.

Она чувствовала азарт — тот самый холодный, звенящий азарт, что охватывает игрока перед решающей ставкой.

Глава 2. Корнет Тарусов

Полк стоял лагерем в имении, реквизированном под нужды армии, — некогда роскошная усадьба с облупившейся лепниной на фасаде, обращённая теперь в казарму, конюшню и штаб одновременно. Пыль, поднятая копытами сотен лошадей, висела в тёплом сентябрьском воздухе золотистой дымкой; пахло навозом, кожей, порохом и дымом полевых кухонь. Крики фельдфебелей, ржание коней, стук молотков в кузне — весь этот многоголосый лагерный гул обрушился на Сашу разом, стоило ей въехать в ворота имения на взятой у соседа лошади.

Мундир сидел неловко — слишком широк в плечах, узок в талии, но затянутый ремнём и портупеей, он худо-бедно скрывал те очертания, что могли бы её выдать. Саша старалась не глядеть по сторонам слишком любопытно, зная: чем меньше внимания, тем меньше риска.

— Корнет Тарусов? — окликнул её адъютант, невысокий человек с усталыми глазами, сверяясь со списком в потрёпанной тетради. — Прибыли не по форме — опоздали на два дня.

— Дороги, — коротко ответила Саша, стараясь говорить ниже обычного и без лишних слов.

Адъютант хмыкнул и повёл её мимо палаток, туда, где строился эскадрон на утренний развод. И тут-то она впервые увидела его.

Ротмистр Дмитрий Вельяминов стоял чуть в стороне от строя, у коновязи, лениво похлопывая перчаткой по ладони. Высокий — на голову выше большинства офицеров, широкий в плечах, с той свободной, чуть небрежной осанкой человека, который знает цену своей стати и не считает нужным её подчёркивать. Тёмно-русые волосы, выбившиеся из-под фуражки на висках, пшеничные усы, приподнятые в вечной полуулыбке, и глаза — светло-карие, почти янтарные, смотревшие на мир с той смесью насмешки и жадного любопытства, что выдавала в нём человека, скучающего по-настоящему только в перерывах между опасностями. Доломан сидел на нём как влитой, будто портной снимал мерку прямо с гусарской легенды.

Он оглядел прибывшего новичка с ног до головы за одну секунду — и этой секунды хватило, чтобы Саше стало не по себе.

— Новенький, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь, но так, что слышали все. — Гляньте-ка, какой гладкий. Прямо барышня на выданье, только в мундире.

По строю прошёл смешок. Саша почувствовала, как щёки заливает жар, но заставила себя вздёрнуть подбородок.

— Я корнет Тарусов, и вам, сударь, придётся привыкнуть к моему лицу — оно не станет грубее от ваших острот.

Вельяминов приподнял бровь. Такого ответа он явно не ожидал от «гладкого» новичка.

— О-о, — протянул он с явным удовольствием, подходя ближе неспешным, кошачьим шагом, — а у нашего мальчика, оказывается, есть зубы. Это хорошо. Безмолвных тут и без вас довольно.

Он обошёл её кругом, как лошадь на ярмарке, разглядывая с ленивым прищуром, и Саша сжала кулаки, борясь с желанием отступить на шаг.

— Скажите, Тарусов, — Вельяминов остановился прямо напротив, глядя ей в глаза с высоты своего роста так близко, что она уловила запах табака и дорожной пыли от его мундира, — вы саблей владеете, или только языком?

— Извольте проверить, ротмистр, и тогда узнаете, чем я владею лучше.

Строй уже откровенно веселился. Вельяминов усмехнулся — медленно, широко, обнажив ровные белые зубы, — и в этой усмешке Саша впервые увидела не насмешника, а человека, которому и вправду стало интересно.

— Приму вызов, корнет. Завтра на рассвете. Учтите — я не жалею противников за миловидность лица.

— А я не рассчитываю на жалость.

Он развернулся и пошёл вдоль строя, а Саша ещё долго стояла на пыльном плацу под белёсым сентябрьским небом, чувствуя, как колотится сердце — не только от страха разоблачения, но и от чего-то ещё, чему она пока не находила названия.

Глава 3. Занять корнета

Поединок на рассвете обернулся неожиданно. Роса ещё лежала на траве плаца, воздух был по-утреннему прохладным и пах мокрой землёй, когда Саша, обучавшаяся фехтованию тайком у старого учителя брата, продержалась куда дольше, чем рассчитывал Вельяминов, — и он, вместо досады, к концу поединка хохотал в голос, откинув голову, отчего утреннее солнце блеснуло на его вспотевшем лбу.

— Ну, будь я проклят, — сказал он, опуская саблю. — Корнет Тарусов, беру свои слова обратно. Вы деретесь лучше половины моего эскадрона.

С того утра он стал относиться к ней иначе. И именно поэтому, когда командующий устроил вечер в честь прибытия резервов, Вельяминову было велено:

— Займите-ка нашего юного героя, ротмистр. Не годится, чтобы он весь вечер подпирал стену.

Зала имения, отведённая под вечерние собрания, была освещена десятками свечей в бронзовых канделябрах, отчего воздух казался тёплым, золотистым, чуть дымным от воска. Пахло разгорячёнными телами, духами, начищенной медью эполет. Занять её, впрочем, взялись сразу трое — потому что стоило Саше появиться в зале в парадном мундире, порозовевшей от смущения под пристальными взглядами, как к Вельяминову присоединились две барышни.

Полина Аркадьевна, самая хорошенькая блондинка уезда, была в бледно-голубом платье, открывавшем плечи цвета сливок, с крупными локонами, уложенными по последней моде, и с веером слоновой кости, которым она обмахивалась с той расчётливой ленью, что стоила ей часов перед зеркалом. Луиза, темноволосая, чуть смуглая от южной крови, носила красное платье, слишком яркое для скромного вечера, и гитару через плечо, будто это было продолжением её руки.

Анастасия — тихая, с русыми волосами и задумчивым взглядом, в платье цвета утреннего неба, стояла чуть поодаль, наблюдая за происходящим с лёгкой, едва заметной улыбкой.

— Ротмистр Вельяминов! — Полина склонила голову, глядя из-под ресниц. — Вы весь вечер прячете от нас нового корнета. Это нечестно.

Вельяминов поклонился с преувеличенной торжественностью.

— Дамы, позвольте представить: корнет Александр Тарусов. Дерётся отменно, острит метко, а вот танцует, подозреваю, из рук вон плохо.

— Отчего же вы так решили? — Саша вскинула подбородок.

— Оттого что вы весь вечер стоите так, будто боитесь, что вас пригласят.

Полина, приняв заминку за юношескую робость, взяла инициативу, подступая ближе так, что Саша ощутила аромат её духов — что-то сладкое, из роз и амбры.

— Не бойтесь, корнет, я не кусаюсь. — Она склонила голову с той отработанной жеманностью, что заставляла краснеть половину офицеров уезда, и добавила тише, почти шёпотом, но так, чтобы слышали все: — Хотя, говорят, кое-кто предпочитает, чтобы дамы кусались чуть сильнее.

Луиза рассмеялась, беря несколько аккордов на гитаре:

Ах, корнет, вы так стеснительны,

Точно роза без шипов.

Но в глазах у вас — таинственность,

Обещанье бурных снов.

— А вы, ротмистр, — Полина легонько коснулась веером его рукава, возвращая внимание к себе, — весь вечер обещали мне рассказать историю про турецкую кампанию, и до сих пор молчите.

— Историю про кампанию или историю про турчанку, которая в неё затесалась? — уточнила Луиза с невинным видом.

Анастасия тихо рассмеялась из своего угла, но промолчала.

— Дамы, дамы, — Вельяминов приложил руку к груди, — обещаю рассказать обе истории, и притом ни одну не приукрашу — что, поверьте, гусару стоит немалых усилий.

Он оглянулся на Сашу, будто приглашая её тоже оценить шутку, и в этом взгляде, брошенном ей одной, было куда больше, чем в любом комплименте, адресованном дамам. Свет свечей плясал в его глазах, и Саше на миг показалось, что он видит её насквозь — не тайну её пола, а что-то другое, более простое и оттого более пугающее: что ей приятно его внимание.

Вечер закончился поздно, но Саша ещё долго не могла уснуть в душной палатке, вспоминая не столько слова Вельяминова, сколько то, как он на неё смотрел.

Глава 4. Ночь у озера

Через неделю компания молодых офицеров и барышень выбралась на озеро — устроить маленький праздник по случаю дня рождения полкового командира. Вечер выдался тёплым, безветренным; небо, бархатно-чёрное, было усыпано звёздами так густо, что казалось присыпанным сахарной пудрой, а их отражение дрожало в чёрной глади воды вместе с огнями расставленных на берегу фонарей. Пахло свежескошенной травой, дымом от костра и порохом от готовящихся фейерверков.

На разостланном персидском ковре расположилась компания: Саша уже без мундира, в одной белой рубашке с закатанными по локоть рукавами, Полина в лёгком платье цвета слоновой кости, разметавшаяся на подушках с той грацией, что удавалась ей даже в подпитии, Луиза с неизменной гитарой, Анастасия с бокалом в руке, и Вельяминов, пытавшийся зубами откупорить бутыль старого рома.

Саша пила осторожно, зная, чем грозит потеря контроля, но вечер был тёплым, компания — весёлой, а ром, разлитый по мутноватым походным стаканам, пах дымом и чем-то сладковато-обжигающим.

— А теперь, — объявил Вельяминов, разливая, — тост за корнета Тарусова, который единственный из молодых не сбежал с моего урока фехтования в слезах!

— За корнета! — подхватила Полина, чокаясь с азартом человека, для которого любой повод хорош, лишь бы выпить в приятной компании.

Саша выпила залпом — и тут же пожалела. Голова закружилась быстрее, чем она рассчитывала, лицо обдало жаром, а язык вдруг сделался куда смелее хозяйки.

— Знаете, что я вам скажу, ротмистр, — она погрозила ему пальцем, — вы как этот ром. Прямо в лоб. Никаких вам «ах, сударь, позвольте» — сразу бах, и ясно всё.

Компания взорвалась хохотом. Вельяминов, довольный сравнением сверх всякой меры, картинно прижал руку к сердцу.

— Лучшего комплимента в жизни не слышал!

— А я на что похожа? — тут же встряла Луиза, подбираясь ближе с гитарой, свет костра золотил её тёмные волосы.

— Ты — как эта самая гитара, — Саша качнулась, но упрямо продолжала, — звонкая, и с тобой веселее. А Полина... — она обернулась к блондинке с видом провидицы, — Полина — это фейерверк. Все смотрят, ахают, как красиво взлетает, а потом — бабах! — и грохот на весь уезд.

— А я? — тихо спросила Анастасия, улыбаясь.

Саша посмотрела на неё и на миг задумалась.

— Ты, Настя, — сказала она мягче, — как лунный свет. Тихо, но всё освещаешь. Не бросаешься в глаза, но без тебя темно.

Анастасия слегка покраснела и опустила взгляд.

Вельяминов смотрел на пьяную, разрумянившуюся, растерявшую всю свою настороженность Сашу — на её раскрасневшиеся щёки, на растрёпанные короткие волосы, на глаза, блестевшие в свете костра почти лихорадочно, — и в его взгляде мелькнуло что-то новое, уже не насмешливое, а внимательное, почти нежное.

— А знаете, — сказала Саша тише, уже раскачиваясь на пятках, — быть собой — это лучше, чем любая война. И лучше рома. Хотя ром тоже неплох.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.