- -
- 100%
- +
Глава 1. Я больше не твоя жена
— Элина, сегодня ты сядешь у другого края стола.
Я придерживала кресло, пока мальчишка из кухни вытаскивал из-под ножки сложенный кусок кожи. Старый пол опять повело от сырости. Пришлось нагнуться ниже, и прядь волос выскользнула из заколки прямо мне на губы.
— Почему? — спросила я, убирая ее тыльной стороной ладони.
Северин стоял в дверях общего зала. На нем был темно-синий камзол, который мы вместе выбирали к осеннему сбору. Я еще утром застегнула ему последнюю пуговицу на вороте: он никак не попадал ею в тугую петлю и смеялся, что я решила его задушить.
Теперь он смотрел мимо меня, на накрытый стол.
— Справа от меня будет Кассана.
Я выпрямилась. Мальчишка перестал возиться с креслом и выжидательно посмотрел на нас.
— Мы поставили ее рядом с Иваром. Она сама согласилась.
— А теперь я прошу пересадить.
— Тогда подвинем Ивара. Здесь достаточно места.
Северин наконец встретился со мной взглядом.
— Элина, не нужно перестраивать весь зал из-за одного кресла. Ты сядешь напротив. Мы будем обсуждать поставки из Высоких Скал, мне удобнее говорить с ней рядом.
Я знала цену этим поставкам. Уже две недели в нашей спальне разговоры о соли и железе продолжались после того, как гасла последняя свеча. Северин спрашивал, где разместить возчиков, сколько может принять общий амбар, кого отправить встречать обоз. Вчера я отдала ему список семей, которым тяжелее всего придется зимой. Он сунул его между бумагами о торговле и обещал посмотреть.
— Хорошо, — сказала я. — Только Эрика оставим возле прохода. С костылями он до того конца не доберется.
— Эрик мог бы сегодня посидеть дома.
— Он десять дней сидит дома. Это общий сбор.
Северин поджал губы. Я узнала это движение и раньше, чем успела подумать, понизила голос:
— Мы уже нашли ему место. Больше ничего менять не придется.
— Вот и займись этим.
Он ушел, оставив дверь открытой.
Мальчишка осторожно повел кресло за спинку.
— Сюда, госпожа?
— Да. И принеси другое. Только без трещины в подлокотнике, помнишь?
Тот кивнул и поспешил в кладовую. Я проводила его взглядом и поправила волосы. В синем платье было жарко, хотя каменные стены еще держали ночной холод. Я сама выбрала его утром: Северин любил этот цвет. Теперь на рукаве возле локтя темнела полоска пыли.
Из кухни донесся звон разбитого горшка.
Я пошла туда.
К полудню зал наполнился запахом хлеба и мокрой шерсти. Люди входили целыми семьями, оставляли у дверей плащи, звали друг друга через столы. Дети сразу потянулись к блюдам с медовыми лепешками, и кухарке пришлось собирать их в малой столовой, где для них уже приготовили еду. Мила Лосс успела сунуть лепешку отцу в карман, прежде чем мать подтолкнула ее к остальным.
Эрик опирался на костыли и старался улыбаться так, будто все было в порядке. Лицо у него побелело от дороги. Тея придерживала мужа за локоть, но делала вид, что просто стоит рядом.
— Я же просила прислать за повозкой, — сказала я.
— За повозку потом потребуют отработать, — ответила она. — Мы дошли.
Я хотела возразить, но Тея посмотрела мне прямо в глаза.
Про дополнительную повинность я знала. После ранения Эрика Северин велел выставить вместо него работника на расчистку западной дороги. Тея работала в кузнице и одна держала семью. Нанять человека ей было не на что. Три дня назад я просила мужа дать им отсрочку.
Он сказал, что разберется.
— Поговорю с ним еще раз, — пообещала я.
— Не надо пока. Сначала пусть Эрик сядет.
Я отодвинула скамью. Под нее уже поставили низкий ящик с подушкой, чтобы он мог вытянуть левую ногу. Эрик выдохнул, когда опустился на сиденье.
— Вот за это спасибо.
— Только не забудь лепешку в кармане, — сказала я. — А то к вечеру у тебя будет сладкая подкладка.
Он слабо улыбнулся и достал помятое угощение. Тея поправила подушку, потом вдруг поймала мою руку.
— Ты-то ела?
— Попробовала все, что готовили.
— Пробовать и есть — разные вещи.
Я уже собиралась ответить, когда за моей спиной кто-то выругался. Пожилой охотник зацепил краем плаща жаровню у прохода. От углей поднялась короткая искра.
Мы с кухонным работником отодвинули тяжелую чашу к стене, где никому не мешали ее широкие ножки. Пока я вытряхивала из складки платья серую пыль, в зал вошла Кассана Лерн.
Она приехала в Серый Яр три дня назад, с двумя возами образцов и письмами от отца. Я приготовила ей гостевую комнату на солнечной стороне: северное крыло отсырело, и мне не хотелось, чтобы она простудилась после дороги.
Сегодня на ней было темное винное платье и короткий жакет с маленькими золотыми застежками. Волосы собраны высоко, открывая шею. Я заметила, как она оглядела главный стол, прежде чем поздороваться со мной.
— Вы опять все делаете сами, Элина.
— Помогают все, кто успевает попадаться мне на глаза.
Она улыбнулась, но на жаровню не посмотрела.
— Северин здесь?
— Был недавно. Наверное, у себя.
— Я хотела уточнить одну вещь до собрания.
— Конечно. Вам знакома дорога.
Слова прозвучали совершенно обычно. Я указала на боковой коридор и вернулась к столу Эрика.
Позже я вспоминала это чаще, чем сам поцелуй: как сама показала ей, куда идти. Как предупредила, что в коридоре темно, потому что у окна еще не заменили разбитое стекло.
Ивар появился, когда старшие уже расселись. Он снял куртку и остановился у главного стола, заметив переставленные кресла.
— Ты теперь с этой стороны?
— Сегодня так удобнее.
Я услышала в собственном ответе голос мужа и сердито расправила скатерть.
Ивар ничего не сказал. Положил рядом со своим прибором свернутый лист, оглядел зал и кивнул Эрику. Тот попытался встать, но Ивар сразу поднял ладонь.
— Сиди. Я вижу, что ты здесь.
Кухарка выглянула из-за двери. Я показала ей, чтобы подождала. Начинать общий обед без альфы никто не хотел, а Северин все не появлялся.
— Позову его, — сказала я.
В коридоре было прохладно. Из-за незастекленного верхнего окна тянуло сырой листвой. Я потерла предплечья и по привычке свернула к кабинету, но дверь оказалась распахнута, а внутри никого не было.
Я уже прошла маленькую комнату с картами, когда услышала тихий смех Кассаны.
— Тогда скажи ей сам.
Я остановилась. Руку все еще держала на дверном косяке кабинета. Рядом, за неплотно притворенной дверью, Северин что-то ответил, но слишком тихо. Потом Кассана произнесла:
— Она ведь опять решит, что это я попросила.
Мне следовало постучать. Я восемь лет стучала, если знала, что у мужа посетитель. Даже тогда, когда несла ему забытые перчатки или напоминала, что ужин остывает.
В этот раз я просто толкнула дверь.
Северин стоял возле окна. Кассана прижималась к нему, положив ладонь ему на затылок. Ее жакет был расстегнут, и пальцы мужа лежали на открытой полоске кожи над поясом. Он целовал ее медленно, не спеша оторваться.
От звука двери Кассана повернула голову.
Северин убрал руку с ее талии.
В комнате было почти тихо. Только за стеной кто-то передвигал стул по каменному полу. Долгий, раздражающий скрежет.
Я посмотрела на руку мужа. У основания большого пальца виднелась старая белая полоска. Он порезался, когда мы в первую нашу зиму вдвоем чинили ставни: я держала створку, он соскользнул ножом и потом смеялся над тем, как я рассердилась. В тот вечер он впервые остался спать у меня в Ольховом Дворе.
Теперь этой рукой он поддержал Кассану за локоть, помогая отойти от окна.
— Элина, — начал он.
Я не ответила. Воздуха хватало, но вдохнуть глубже почему-то не получалось.
Кассана застегнула жакет. Первую застежку не сразу удалось попасть в петлю. Я смотрела на ее пальцы с таким вниманием, словно от них зависело, что произойдет дальше.
— Наверное, вам нужно поговорить, — сказала она.
— Да, — ответил Северин. — Подожди в зале.
Она двинулась ко мне. В узком проходе между дверью и столом нам пришлось бы коснуться друг друга, и я отступила раньше, чем успела об этом подумать.
— Я не хотела, чтобы вы узнали так, — тихо произнесла Кассана.
Я подняла на нее глаза.
— А как ты хотела?
Она задержалась.
— Это нужно было обсудить спокойно.
— Уходи, Кассана, — сказал Северин.
Она послушалась. Дверь за ней закрылась мягко, без щелчка: язычок замка давно не доходил до паза. Я еще весной просила столяра его поправить, но потом нашлись дела важнее.
Северин приблизился. Я почувствовала знакомый запах его кожи, чистой ткани, горького мыла. Он был таким же, как утром, когда я застегивала ему ворот.
— Сядь.
— Давно?
— Давай сначала успокоимся.
— Я не кричу. Давно это продолжается?
Он провел ладонью по подбородку. Посмотрел на дверь, за которой ждали люди.
— Четыре месяца.
Мне пришлось ухватиться за край стола. Под пальцами лежала карта западной дороги. Поверх нее — нож для разрезания шнуров, которым запечатывали письма.
Четыре месяца. Все лето. Он приезжал из Высоких Скал загорелым, уставшим, с хорошими новостями. Однажды привез мне сушеные абрикосы, которые я любила. Я еще поделила их на маленькие порции, чтобы растянуть удовольствие.
— Ты ездил к ней?
— Я ездил по делам.
— И к ней.
Северин помолчал.
— Да.
Я кивнула. Зачем-то именно кивнула, как если бы получила необходимую для работы цифру.
— И сейчас ты поселил ее в нашем доме.
— Это общий дом, Элина. Она приехала от имени отца.
— Я готовила ей комнату.
— Я знаю.
Он произнес это без раздражения. Почти мягко. От этой мягкости меня затошнило сильнее.
Я отпустила стол и отошла к окну. Во дворе двое мужчин перекатывали бочку под навес, перекрикиваясь через ее гул. Один поскользнулся, второй удержал его за ворот, и оба рассмеялись. Все продолжало происходить совершенно обычным образом.
Северин встал рядом.
— Я должен был сказать тебе раньше.
Я обернулась слишком быстро. Он увидел это и взял меня за руку.
— Послушай. Мы с тобой восемь лет вместе. Кассана этого не изменит. Твое положение здесь никто не собирается оспаривать.
Некоторое время я смотрела ему в лицо. Ждала следующей фразы. Что он поступил подло. Что отношения закончены. Что сейчас уйдет в зал и отправит ее домой, даже если ее отец откажется продать нам последний мешок соли.
Северин продолжил:
— От союза с Высокими Скалами многое зависит. Ортон мне доверяет. Его дочь тоже. Я не могу просто перечеркнуть все из-за того, что тебе сейчас больно.
— Не можешь?
— Не хочу, — поправился он после паузы. — Тебе нужен честный ответ? Вот он.
Я высвободила пальцы. Он не удерживал.
— Тогда зачем тебе я?
Северин нахмурился, словно я спросила что-то очевидно глупое.
— Ты моя жена.
— Для чего?
— Элина, я люблю тебя. Мы построили здесь жизнь. Я не собираюсь тебя оставлять. У тебя будет все, что было.
Я опустила взгляд на запястье. Узкий светлый знак проступал под кожей там, где восемь лет назад Северин держал меня за руку, произнося клятву. Похожий был у него. Ничего не случилось с этим знаком, пока муж ездил к другой женщине. Он не обжег Северина и не предупредил меня.
— А она останется?
— Я не намерен выгонять Кассану. У нее есть комната, есть положение. Вы сможете не мешать друг другу.
Он говорил все увереннее. Подбирал решения, которые, как ему казалось, должны были меня успокоить. Мне не придется встречаться с ней каждый день. Никто не будет относиться ко мне хуже. На осенние переговоры нужно всего несколько дней, потом Кассана уедет, и у нас будет время привыкнуть.
Я слушала и постепенно переставала ждать нужных слов.
— Ты освободил для нее мое место за столом.
— Только на сегодня.
— Ясно.
За дверью раздались шаги. Кто-то остановился, потом постучал.
— Северин? Все собрались.
Это был Ивар.
— Сейчас, — ответил муж и понизил голос: — Мы закончим разговор позже. Умойся, если нужно. Я скажу, что ты задержалась на кухне.
Я посмотрела на медный таз у стены. На аккуратно сложенное полотенце. Наверное, я действительно могла бы умыться. Поправить волосы, стереть пыль с рукава и выйти в зал. Никто бы ничего не спросил. Вечером Северин пришел бы в нашу спальню и снова начал объяснять, что я ничего не потеряла.
Я взялась за дверную ручку.
— Не нужно. Я пойду с тобой.
Северин открыл передо мной дверь. В коридоре ждал Ивар. Он посмотрел сначала на меня, потом на мужа и отступил, пропуская нас.
Пока мы шли к залу, Северин дважды пытался положить ладонь мне на спину. В первый раз я ускорила шаг, во второй остановилась, чтобы поправить рукав. Мне хотелось, чтобы он перестал меня касаться, но произнести это вслух я пока не могла. За дверью уже звучали голоса, слишком громкие после тихой комнаты.
Кассана сидела справа от его кресла.
На моем прежнем месте стояла чашка, которую я узнавала по небольшому сколу на ручке. Я пила из нее восемь лет. Все остальные чашки в большом доме давно перемешались, эту кухарка почему-то неизменно ставила передо мной.
Кассана потянулась к чашке, увидела нас и оставила ее на столе.
Я остановилась возле своего нового кресла. Кто-то из соседок улыбнулся мне и спросил, будет ли к мясу тот острый соус, который я готовила в прошлом году. Я ответила, что будет. Слова вышли сами, и на мгновение я испугалась, что так и просижу весь обед, отвечая на привычные вопросы.
Северин остался стоять. Дождался, пока люди затихнут, и заговорил о зиме.
У него был хороший голос. Он умел говорить так, что в большом зале слышали каждое слово, хотя ему не приходилось повышать тон. Я любила слушать его на первых собраниях после избрания. Тогда он часто оглядывался на меня, словно хотел убедиться, что я рядом. Теперь смотрел поверх голов и время от времени опускал глаза к Кассане.
Он поблагодарил охотников, назвал несколько семей, которые помогли отремонтировать общую мельницу. Обещал обсудить зимние повинности и поставки из Высоких Скал.
Я смотрела на край стола. В скатерти торчала одна белая нитка. Я обмотала ее вокруг пальца, дернула и услышала, как ткань тихо треснула.
— У меня есть вопрос к собранию, — сказала я.
Северин замолчал.
Справа от него Кассана медленно выпрямилась.
— Чуть позже, Элина. Сначала закончим общее.
На последних словах в его голосе проступил знакомый отзвук альфьего призыва. В зале стихли разговоры, я невольно подняла голову. Северин смотрел на меня, ожидая, что я сяду.
— Мне нужны свидетели. Это не займет много времени.
В зале еще переговаривались. Мужчина у двери поднял руку, прося принести воду. Северин посмотрел на него, затем на меня.
— О чем ты?
Он знал, о чем. Я видела это по тому, как исчезла привычная складка возле его рта.
— Я прекращаю наш брак.
Где-то в середине зала стукнула о тарелку ложка. Остальные звуки затихли не сразу: люди поворачивались, переспрашивали соседей. Из малой столовой донесся детский смех, и кто-то прикрыл дверь.
Северин обошел стол. Я заставила себя оставаться на месте.
— Мы только что говорили об этом. Ты расстроена.
— Да. И все равно хочу развестись.
— Из-за ссоры не разрушают восемь лет жизни.
Я почувствовала, как вспыхнуло лицо. Все смотрели. Мне хотелось уйти, пока он объяснял им, что со мной случилось. Спрятаться в спальне, закрыть дверь и выплакаться там, где меня никто не увидит.
Вместо этого я отодвинула кресло, чтобы его спинка не упиралась мне в бедро.
— Это не ссора. Ты четыре месяца встречаешься с Кассаной. Я узнала об этом сегодня. Ты сказал, что не собираешься прекращать эти отношения.
Кто-то шумно втянул воздух. Один из старших охотников отвернулся к окну.
Северин остановился в двух шагах.
— Не надо обсуждать такое при всех.
— Я не обсуждаю. Я называю причину и прошу засвидетельствовать мое решение.
Он посмотрел на Кассану. Коротко, но достаточно, чтобы я успела заметить. Она сидела очень прямо, положив руки на колени.
— Элина, мы можем поговорить без посторонних, — произнесла она. — Никто не собирается занимать ваше место.
Я едва не рассмеялась. Должно быть, получилось какое-то странное движение ртом, потому что Тея вдруг поднялась со скамьи.
— Я слышала просьбу о свидетелях, — сказала она. — Я могу быть одной из них.
— Тея, сядь, — негромко велел Северин.
Она положила руку на плечо мужу, но осталась стоять.
Я знала, как дорого ей могло обойтись это упрямство. Еще несколько минут назад она не хотела, чтобы я снова просила за Эрика, и теперь я понимала ее лучше. В нашем доме любая просьба постепенно превратилась в долг, о котором Северин вспоминал, когда ему было удобно.
Ивар поднялся следом.
— Для прекращения брака достаточно двух взрослых свидетелей. Я буду вторым.
— Ты тоже решил вмешаться?
— Нет. Я буду свидетелем ее слов. Решение принимает она.
Северин помолчал. За его спиной кто-то заерзал на скамье. Люди ждали, и он не мог не чувствовать этого ожидания.
На осеннем сборе альфе задавали вопросы о расходах, дозорах, наказаниях. Здесь могли оспорить его решение и потребовать общего голоса. Все это происходило все реже, потому что Северин не любил тратить время на возражения. Но правило оставалось правилом.
Он отступил к столу.
— Хорошо. Если ты считаешь, что добьешься чего-то таким способом, говори.
Я потянулась к кувшину. Вода плеснула мимо чаши, оставив темный круг на скатерти. Мне пришлось поставить кувшин и перевести дыхание.
Я знала обряд. Все знали. В день свадьбы мать сама проверила, помню ли я слова, которыми можно закончить клятву. Я тогда возмутилась: зачем говорить об этом именно сейчас? Она ответила, что перед обещанием на всю жизнь полезно знать, где выход.
Я взяла немного соли из маленькой миски между блюдами. Соль прилипла к влажным пальцам.
Северин дернулся вперед.
— Подожди.
Я подняла голову.
Впервые за все время он выглядел встревоженным. Этого оказалось достаточно, чтобы у меня снова заболело внутри. Я слишком долго ждала, что он испугается меня потерять.
— Ты ведь не захочешь потом объяснять всем, что погорячилась, — сказал он.
Я прижала мокрые пальцы к светлому знаку на запястье.
— Я, Элина Варн, урожденная Ровен, прекращаю брачную клятву, данную Северину Варну. Я говорю это по своей воле. Наш брак окончен.
Последние слова пришлось произнести еще раз: в первый раз голос сел так сильно, что я сама едва себя расслышала.
— Наш брак окончен.
Кожу обожгло. Я вцепилась другой рукой в край стола и медленно провела пальцами поперек знака. Тонкая светлая линия погасла, оставив после себя покрасневшую полоску. Почти сразу исчезла и та.
Я все смотрела на запястье. Ждала, что почувствую еще что-нибудь. Но в зале пахло тем же мясом, хлебом и разогретой жаровней, а возле ног по-прежнему тянуло от двери.
Тея произнесла:
— Я слышала. Элина сделала это сама.
— Свидетельствую, — сказал Ивар.
Северин отвернул манжету. Я увидела его запястье, такое же чистое, как мое. Он смотрел на него всего мгновение, затем опустил руку.
— Я подтверждаю развод, — сказал он. — Пусть будет так, как ты хочешь.
Он произнес это громко, для всех, и вернулся к своему креслу.
Я почувствовала, как сильно затекли ноги. Казалось, я долго стояла в холодной воде. Хотелось сесть, но кресло позади меня было уже чужим, и я не могла заставить себя в него опуститься.
— Я уйду сегодня, — сказала я. — И выхожу из стаи Серого Яра. Общинные вещи оставлю здесь.
Теперь зашумели громче. В нескольких лицах я увидела обиду. Эти люди ничего мне не сделали; с некоторыми я годами делила праздничный стол, кому-то помогала хоронить родителей, с кем-то ругалась из-за пустяков и мирилась. Я знала, что они услышали в моих словах, но не могла сейчас объяснить каждому отдельно.
Северин прищурился.
— Куда ты собралась?
— В Ольховый Двор.
— К Доре? Она там сама едва справляется с домом.
— Теперь нас будет двое.
Он посмотрел на мой рукав, испачканный золой, на растрепавшиеся волосы. Я не знала, что он увидел, но выражение его лица стало почти знакомым: так он смотрел на меня, когда я пыталась передвинуть слишком тяжелый сундук и отказывалась звать работников.
— Не устраивай себе лишних трудностей. Можешь пока пожить в гостевом крыле.
Из-за стола кто-то одобрительно загудел. Хорошее предложение. Щедрое. Жена устроила сцену, а он все равно заботился о ней.
Я покачала головой.
— Спасибо. У меня есть дом.
Я вышла из-за стола и направилась к двери. Никто не остановил. Тея чуть подалась ко мне, но Эрик взял ее за руку, что-то сказал, и она осталась возле него. Я была рада: мне не хотелось, чтобы он лишний раз вставал или чтобы из-за меня они снова ссорились с Северином.
В коридоре я прижалась ладонью к холодной стене. Там уже не было ни чужих взглядов, ни необходимости держать голос ровным.
Я постояла, считая медленные вдохи. Потом поднялась по лестнице в нашу спальню.
На подоконнике стояла чашка с остывшим отваром. Я заварила его утром, сделала два глотка и забыла, когда Северин позвал помочь с воротом. Кожица на поверхности потемнела, возле ручки лежала моя шпилька.
Я подняла ее и долго не могла решить, куда положить.
В комнате все было на своих местах. Его сапоги у сундука, сложенная на кресле рубашка, тяжелое покрывало, которое мы привезли после свадьбы. На моей половине кровати осталась неглубокая складка: утром я сидела там, надевая чулки.
Мне вдруг захотелось вернуться именно в то утро. Не в первые годы брака, когда мы были счастливы, а всего на несколько часов назад. Я вспомнила, как Северин наклонился, чтобы мне было удобнее застегнуть пуговицу. Я поправила ему волосы у виска. Он поцеловал меня в ладонь.
Я села на край кровати и закрыла лицо руками.
Плакать оказалось больно. Все, что я удерживала в зале, выходило теперь некрасиво, с судорожными вдохами, мокрым носом и злостью на саму себя. Я слышала голоса внизу. Кто-то ходил по лестнице, и каждый раз я замирала, боясь, что дверь откроется.
Через некоторое время пришлось встать. Я умылась из кувшина, вытерла лицо полотенцем Северина, потому что свое не нашла, и от этого заплакала еще раз.
Дорожная сумка лежала внизу шкафа. Я вытащила ее за ремень и поставила на кровать.
Сначала сложила все неправильно: сверху теплое платье, потом туфли, которые сразу испачкали чистую ткань. Выругалась, выложила вещи обратно. Нашла кусок старого полотна, завернула обувь, достала чулки, две рубашки и мягкую ночную сорочку. На большее места почти не осталось.
На дне маленькой шкатулки лежал ключ от Ольхового Двора. Я ездила туда в конце лета и, вернувшись, положила его к материнской брошке. Дора тогда просила привезти холста для новых занавесок. Я обещала и все откладывала поездку.
Ключ я убрала в карман. Брошку приколола с внутренней стороны воротника дорожного плаща, чтобы не потерять.
В дверь постучали.
Я еще не успела ответить, когда вошел Северин. Следом остановился Ивар. Он остался у порога и посмотрел на раскрытую сумку.