В 46. Первая любовь вернулась моим заказчиком

Глава 6. Цена удобного ответа

За двадцать минут до встречи Ирина поставила на стол диктофон, потом убрала его обратно в ящик.

— Записывать без согласия не будем. Составляем протокол при нем, — сказала она. — Если разговор уйдет от повестки, останавливаем.

— Думаешь, предложит деньги?

— Думаю, предложит то, что сможет потом назвать обычным сотрудничеством.

Я открыла присланную повестку. В ней значились «уточнение задания» и «перспективы совместной работы». Ни одного архивного источника Ардатов не приложил. Эта предусмотрительность была почти профессиональной: он хотел оставить предложение достаточно расплывчатым, чтобы каждый услышал свое.

Ардатов пришел на встречу с готовым дополнительным соглашением. В нем предлагалось исключить проверку происхождения из задания и оценить картину при допущении, что авторство и право собственности предоставлены заказчиком как достоверные сведения.

— Это обычная конструкция, — сказал он, положив два экземпляра перед Ириной. — Вы не юристы и не эксперты по авторству. Зачем отвечать за чужие вопросы?

— Мы за них и не отвечаем, — сказала я. — Но обязаны описать влияние неполных сведений на стоимость и возможность продажи.

— Укажите одной строкой, что документы проверяет собственник.

— После этого вы покажете покупателю цифру на первой странице, а строку оставите в приложении.

Он улыбнулся без смущения.

— Покупатель умеет читать.

— Тогда ему не помешает полный отчет.

Ирина пролистала соглашение и вернула его.

— Оба собственника утверждали другое задание. Мы не обсуждаем изменение без них.

— Я уполномочен вести переговоры о продаже.

— Не менять договор оценки, — ответила она.

Ардатов перестал улыбаться. Он рассказал о трех коллекциях, которые должны выйти на рынок зимой, и о владельцах, ищущих оценщика с опытом. Формально это звучало как возможное сотрудничество. Смысл был понятнее: будущая выручка в обмен на готовность не замечать неудобный пробел.

— Направьте предложения в обычном порядке, — сказала я. — Сегодняшний проект они не изменят.

— Вы слишком буквально понимаете независимость.

— Другого способа отвечать за подпись у меня нет.

— На рынке остаются те, кто умеет работать с неполными документами.

— Мы умеем. Поэтому пишем, каких документов нет и на что это влияет.

— Через месяц ваши клиенты будут помнить только, что вы сорвали сделку.

— Сделку ведете вы. Мы готовим отчет.

Он повернулся к Ирине, словно рассчитывал найти у второго собственника фирмы более практичный взгляд.

— Вы партнер. Вам действительно удобно терять крупного клиента из-за одного ярлыка?

— Мне неудобно выплачивать ущерб по отчету, который нельзя защитить, — ответила она. — И еще неудобнее объяснять сотрудникам, почему для знакомого посредника правила оказались другими.

Ардатов взял оба экземпляра соглашения и выровнял их края.

— Значит, договориться не получится.

— По предложенному тексту — нет, — сказала я. — Если у вас есть источник, обсуждение продолжится.

Я завершила встречу и составила служебную запись при Ардатове. Указала предложенное изменение, упоминание будущих заказов и наш отказ. Он прочитал текст, отказался подписывать, что тоже вошло в запись. Через десять минут документ получили Инга, Константин и Анна.

Когда за ним закрылась дверь, Ирина открыла окно. В переговорной пахло его резким одеколоном и остывшим кофе.

— Взятки не предложил, — сказала я.

— Зачем? Он предложил зависимость, которую труднее доказать.

Офис-менеджер заглянула собрать чашки и спросила, оставлять ли Ардатова в списке приглашенных на будущие встречи. Я попросила ничего не менять до решения собственников. Даже после такого разговора мы не могли самовольно лишить представителя доступа, который ему дали заказчики.

Через пять минут он прислал письмо: «Подтверждаю, что стороны не достигли согласия по коммерчески разумному уточнению задания». Я ответила одной строкой: «Предложение не принято; действующее задание остается без изменений». Ирина поставила меня в копию своего согласия. Мы не спорили о слове «разумному»: оно ничего не меняло.

Инга позвонила первой.

— Он утверждает, что вы выставили его взяточником.

— В записи нет этого слова. Есть последовательность разговора.

— Предложение заказов может быть обычным деловым разговором.

— Поэтому я не делаю вывода о намерении. Фиксирую обстоятельства.

— Вы намерены довести договор до расторжения?

— Я намерена выполнить утвержденное задание.

— Иногда вы говорите так, словно результат интересует только вас.

— Результат интересует всех. Ответственность за мой вывод остается у меня.

Константин подключился к общей связи позже. Он не стал называть Ардатова мошенником и не объявил меня безусловно правой.

— Георгий должен до завтра прислать полный список своих архивных обращений, — сказал он. — Если не пришлет, мы приостановим его полномочия по картине до решения собственников.

— Ты уже решил за обоих, — заметила Инга.

— Я сформулировал предложение. Ты согласна?

Она помолчала.

— До завтра — да.

— И еще, — сказала Анна. — Приостановить полномочия можно только письменным распоряжением обоих собственников. Подготовлю проект после звонка.

— Подготовьте, — ответила Инга. — Но если Георгий пришлет источники, вернем доступ.

— Согласен, — сказал Константин.

Их спор не исчез. Он просто получил процедуру и срок, поэтому никто не мог утром объявить, что понял договоренность иначе.

Я отметила эту короткую поправку. В прежнем Константине после слов «мы приостановим» последовала бы точка. Сейчас он вернулся и задал вопрос. Возможно, потому что Анна сидела рядом. Возможно, потому что действительно научился. Я не имела оснований выбирать объяснение.

После обеда мы с Ириной поехали в лабораторию. Петр показал предварительные результаты: состав белил, связующего и нескольких пигментов соответствовал концу семидесятых годов. Явных материалов, появившихся позже 1978-го, в исходном красочном слое не нашли. Поздняя реставрация была локальной.

Он не показывал нам цветные пробирки и эффектные приборы, как в телевизионном расследовании. На экране стояли спектры с подписями участков, рядом лежала таблица отбора проб. Петр провел пальцем по строкам, не касаясь самого монитора.

— Здесь свинцовые белила, здесь цинковые. Оба материала применялись задолго до семьдесят восьмого. Синтетический ультрамарин тоже ничего не сужает до года. Важно другое: мы пока не нашли современного пигмента, который исключил бы заявленную дату.

— То есть формулировка «соответствует концу семидесятых» слишком сильная? — спросила я.

— Для промежуточного письма — да. Пишите: «не выявлено материалов, противоречащих датировке в исследованных участках». После полного исследования дам вывод шире или оставлю этот.

Я исправила черновик прямо при нем. Такие уточнения редко выглядели драматично, зато именно на них держалась разница между исследованием и красивой догадкой.

— Это поддерживает дату, — сказал он. — Не подтверждает руку Ремизовой. По клею с маркировки ответ будет через неделю. Текст восстановить, скорее всего, нельзя.

— Можно сопоставить размер с музейными ярлыками? — спросила Ирина.

— Если музей даст образец. Но совпадение размера покажет только тип, не конкретное учреждение.

Мы подписали протокол промежуточного сообщения. Я направила его сторонам с теми же ограничениями. Ардатов ответил через семь минут: «Таким образом, период подтвержден». Я написала в общий канал: «Подтверждено отсутствие выявленных несоответствующих периоду материалов в исследованных участках. Авторство и происхождение не установлены».

Петр прочитал мой ответ и хмыкнул.

— Через час цитата будет звучать как «лаборатория подтвердила Ремизову».

— Поэтому письмо получили все.

— Письма не мешают людям пересказывать удобнее.

— Зато мешают утверждать, что другой версии не было.

В шесть вечера пришло письмо из Верхнеозерского музея. Бумажный каталог выставки 1996 года нашли в закрытом библиотечном фонде. В электронном письме не было скана: музей предлагал очное ознакомление после согласования даты. Одновременно сотрудник сообщил, что в старом журнале перемещений упоминается работа Ремизовой, однако запись нужно сопоставить с инвентарным номером.

Я позвонила Анне. Через полчаса мы назначили поездку на двадцать первое сентября. Поехать должны были я как ведущий оценщик, Анна как юрист и один из собственников. Инга отказалась из-за переговоров. Константин подтвердил участие.

Ардатов так и не прислал список запросов. Вместо него пришло письмо на фирменном бланке: он считал дальнейший архивный поиск избыточным и отказывался раскрывать контакты третьих лиц. Константин в общем канале подтвердил приостановление его полномочий по картине до общего решения.

Инга позвонила брату по общей линии, когда Анна еще оставалась в системе.

— Если ты отстранишь Георгия, покупатель уйдет к другой работе.

— Возможно.

— Тебе легко говорить. Ты сохраняешь компанию, а я снова жду денег.

— Помещение выставлено. Оценщик приезжает завтра.

— По какой цене?

— Диапазон назовет после осмотра.

— Очень удобно. Теперь у нас повсюду люди, которые ничего не обещают.

— Зато мы знаем, кто за что отвечает, — сказала Анна. — Георгий отвечает за непереданный пакет. Константин — за резервное финансирование. Вы — за согласие или отказ от приостановления.

Инга потерла лоб и согласилась подписать распоряжение до конца дня. Ее раздражение осталось в голосе. Так было правдоподобнее внезапного семейного единства.

— Покупатель уйдет, — написала Инга.

— Возможно, — ответил он. — Но скрытый источник не станет чистым от скорости сделки.

Я сохранила переписку. В тот день Константин лишился еще одного удобного пути и не попросил меня возместить потерю благоприятным выводом.

На столе лежало предложение Ардатова. Оно обещало быстрый отчет, новые заказы и спокойных клиентов. Цена удобного ответа редко указывалась отдельной строкой. Она появлялась позже — в претензии покупателя, в страховом уведомлении, в собственном имени под выводом, который невозможно защитить.

Я отправила соглашение в архив с пометкой «отклонено» и забронировала машину до Верхнеозерска.

Глава 7. Каталог из Верхнеозерска

Мы выехали из Петербурга в половине седьмого утра. Анна села сзади и открыла ноутбук еще до КАД. Константин вел машину сам. Я выбрала место рядом, потому что с заднего сиденья меня укачивало, и сразу объяснила это вслух, чтобы не приписывать обычному решению лишнего смысла.

— Я не собирался спрашивать, — сказал он.

— Поэтому объяснила Анне.

— Разумно, — отозвалась она, не отрываясь от экрана. — Через десять минут мне понадобится связь. Потом можете молчать профессионально или лично, на выбор.

Первые полтора часа мы обсуждали документы. Музей согласовал просмотр каталога и учетных книг при сотруднике. Городской архив подготовил опись ремонта 1998 года. Копии обещали заверить, если мы укажем точные листы. До закрытия оставалось шесть часов, а на обратную дорогу требовалось не меньше трех.

После Приозерского шоссе связь стала пропадать. Анна закрыла ноутбук и переложила вопросы в бумажный блокнот.

— Если в каталоге ничего нет, берем опись выставки и список страхования, — сказала она. — Если нет и их, фиксируем отрицательный результат у сотрудника, который проводил поиск.

— Отрицательный результат тоже придется оплачивать? — спросил Константин.

— Время архива и копирование — да.

— Я не спорю. Хочу понимать счет.

Он заехал на заправку. Анна купила воду и три одинаковых бутерброда, не спросив наших предпочтений.

— Это не решение за двоих, а спасение графика, — объявила она.

— За троих, — поправила я.

— Тогда нарушение серьезнее. Можете отказаться и потерять двадцать минут в кафе.

Мы съели бутерброды в машине. Константин оказался человеком, который снимал верхний кусок хлеба и оставлял его в упаковке. Я помнила, что в девятнадцать он делал так же. Спросить, почему, означало бы признаться, что я сохранила эту бесполезную подробность на двадцать семь лет. Я промолчала и занялась списком вопросов.

Верхнеозерский музей занимал бывший дом купца на центральной площади. Директор провел нас в читальный зал, где уже лежали серые архивные коробки. Сотрудница попросила снять верхнюю одежду, запретила пользоваться ручками и выдала мягкие подставки для каталога.

Она проверила наши паспорта, доверенность Анны и письмо от обоих владельцев. Одного договора с фирмой оказалось недостаточно: в запросе были фотографии имущества частных лиц. На переоформление допуска ушло сорок минут. Константин дважды посмотрел на часы, но не предложил позвонить директору «по другому каналу».

— Мы предупреждали о составе группы, — сказала Анна сотруднице.

— Предупреждали. В письме не было согласия на копирование семейных фотографий.

— Их и не копируем. Только каталог и учетные документы музея.

После этой поправки нас допустили. Я записала время начала работы. Бюрократия раздражала, но защищала архив от людей, которые считали любой найденный лист своим по праву срочности.

Издание 1996 года состояло из сорока восьми страниц. На тридцать первой была черно-белая репродукция знакомой пристани. Под ней значилось: «А. П. Ремизова. Пристань в августе. 1978. Холст, масло. Собрание Е. М. Ремизовой». Елена Михайловна была вдовой художницы. В примечании музей назывался временным экспонентом.

Я сверила размер. Девяносто два на сто тридцать один сантиметр.

— Та же работа? — спросил Константин.

— Совпадают название, год, техника, размер и композиция. Для окончательного сопоставления нужны детали изображения и состояние. Но вероятность высокая.

— Можно сфотографировать?

— После оформления копии, — сказала сотрудница. — Самостоятельная съемка запрещена.

Константин не пытался договориться быстрее. Анна оформила заявку, оплатила копирование со счета собственников и получила расписку. Я внесла страницу в перечень источников.

В журнале поступлений выставки значилось, что работу приняли от Елены Ремизовой в сентябре 1996 года и должны были вернуть в январе 1997-го. Рядом стояла карандашная пометка «оставлено по просьбе дирекции до весенней экспозиции». Акта возврата в коробке не оказалось.

Мы просмотрели соседние номера. По большинству работ стояли даты возврата и подписи получателей. У двух строк, включая «Пристань», графы оставались пустыми. Это снижало вероятность простой особенности заполнения журнала.

— Может, акты лежат в другом фонде? — спросил Константин.

— Может, — ответила сотрудница. — Во время ремонта документы делили между музеем и городским архивом. Мы не имеем права писать «не возвращено» только потому, что в этой книге нет подписи.

— Запишите в справке точнее: «акт возврата в просмотренном фонде не обнаружен», — попросила я.

— Так и сделаем.

Городской архив находился в десяти минутах ходьбы. В документах ремонта музея за 1998 год мы нашли ведомость временного перемещения фонда. «Пристань в августе» под старым учетным номером направили в складское помещение на улице Мельничной. В графе возврата было пусто.

В архиве пахло пылью и влажной верхней одеждой посетителей. За соседним столом мужчина листал подшивки районной газеты и то и дело просил сотрудника помочь с увеличительным стеклом. Наша дорогая картина занимала в ведомости одну строку между двумя гипсовыми бюстами и комплектом рам. В 1998 году никто не знал, что через три десятилетия пустая графа будет стоить миллионы.