- -
- 100%
- +
– Мое солнце погасло, и с ней часть меня, – тихо сказал вождь и закрыл за собой дверь.
Он постоял на крутых ступенях, глядя в серое небо, окрашенное розовыми отблесками заката. Грусть, странное чувство остаточной боли, цепляющееся за сердце, переполнила его. От упоминания Ольги его тело пронзило молнией и обмякли ноги, но он быстро взял себя в руки. Проглотив ком в горле, выпрямил плечи – вождь не должен показывать свою слабость.
Ветер принес запах дыма от недавно затопленных печей в соседних домах. Годук вдохнул глубоко, ноздри наполнились терпким ароматом ссохшегося прошлогоднего сена. Наступала ночь, время отдыха, но он чувствовал, что этой ночью покоя не будет. Появление Ижеслава предвещало нечто большее: не только воспоминания, связанные с яростью походов и странствий, но и близкие тревоги, притаившиеся где-то между настоящим и тревожными снами, которые приходят к нему почти каждую ночь.
Лист 3
…Тир аккуратно поставил деревянное ведро, почти до краев наполненное водой, к стене. Конечно, эту обязанность можно было бы запросто спихнуть на кого-нибудь другого, но молодой самб считал, что раз уж дядя приблизил его, сделав правой рукой, то поутру Годук должен видеть первым именно его. А раз так, то и воду для умывания тоже должен носить только он. Тем более что этим утром вождя ждали дела, которые требовали личного участия Тира.
В полутьме молодой самб умудрился споткнуться о табурет. Обычно этот табурет стоял в другом месте. А еще он заметил, что, хотя в доме было прохладно, но запах стоял такой, будто кто-то всю ночь пил тут брагу.
Вообще Тиру не очень нравился этот дом. Слишком простой и скудной казалась его обстановка. Был бы этот дом не таким просторным, его можно было бы запросто принять за жилище какого-нибудь бедняка. Слегка покосившаяся стена делила его на две неравные половины. В одной части располагалось ложе самого Годука, в другой – нехитрая утварь и сиротливый очаг, который уже давно не использовали по назначению. Не подобает так жить вождю самого богатого и сильного племени. По крайней мере, Тир считал именно так.
Молодой самб, распахнув оконные ставни, повернулся и тут же охнул от неожиданности. Из-за перегородки вышел высокий крепкий мужчина. В том, что это именно мужчина, Тир не сомневался. Племяннику вождя сначала показалось, что все тело чужака покрывает мелкая шерсть. Моментально в памяти всплыли детские страхи, порожденные сказками о лесном получеловеке-полумедведе, который по ночам похищал непослушных детей. И этот мужчина по виду был очень похож на то сказочное чудовище. Отличие заключалось только в лысой голове голого здоровяка, а в остальном – точь-в-точь.
– Свети долго! – единственное, что смог сказать Тир.
Лохматый прорычал что-то непонятное и направился к ведру с водой.
Первоначальный испуг сменился удивлением. Годук провел ночь с мужчиной?
– Тир, это ты? – послышался из-за перегородки женский голос. – Уйди отсюда.
– Зара? – неуверенно спросил Тир.
Не дожидаясь ответа, он отпрыгнул в сторону, судорожно пытаясь сорвать с пояса не то длинный кинжал, не то короткий меч. С первого раза не удалось, руки молодого самба предательски задрожали.
– Что тут происходит? – закричал Тир. – Где вождь?
Ижеслав, до этого жадно пивший воду прямо из ведра, повернул голову в сторону Тира:
– Чего орешь? На сеновале он!
Тир все-таки вытащил оружие и наставил на Ижеслава.
Вид бледного Тира, рубаха на котором висела мешком, явно позабавил Ижеслава.
– Уже не юноша, но до настоящего мужика еще далеко, – произнес новгородец. – На отца похож, только он не такой дохлый был.
Тир с непониманием уставился на Ижеслава.
– Что случилось? – в дверях появился сам Годук.
Из-за перегородки выбежала уже одетая Зара и мигом проскочила мимо вождя наружу.
Немного успокоившись, Тир все же опустил оружие.
– Не бойся! Это мой друг и брат Ижеслав из Новгорода, – произнес Годук, кивнув на Ижеслава.
От удивления Тир даже открыл рот. Это имя ему уже неоднократно приходилось слышать.
– Тир – мой племянник и помощник, – эти слова прозвучали для новгородца.
– Я уже понял, – ответил Ижеслав и скрылся за перегородкой.
Годук с сомнением посмотрел на Тира, не понимая, что с ним делать – поругать или похвалить за бдительность.
– Там привели Конрада, – племянник сам нарушил молчание.
– Пропойцу Конрада? – удивленно спросил Годук.
За перегородкой послышалось какое-то шебуршание, после которого раздался треск рвущейся одежды.
– Да, Пропойцу Конрада, – подтвердил Тир, глядя в сторону перегородки.
– Он что, был один?
Тир мотнул головой:
– Нет, вождь. Возле Кривого Устья причалила большая лодка. Они напали на собирателей янтаря. Но они получили по заслугам. Дозорные их догнали и перебили.
– Что же, Конрад был с ними? – Годук вырвался из мрачных раздумий. – Он никогда против нашего племени оружия не поднимал.
– Конрад был их пленником, – пояснил Тир.
Годук вскинул брови. Он хотел еще что-то сказать, но в этот момент появился Ижеслав.
– Маловата, конечно, но пока пойдет, – на новгородце была новая белая рубаха, которая ему явно была тесна. Ворот рубахи уже был порван. – Вот, ночью твоя сааска принесла. Эх! Хороша мастерица. Во всем. Отдай мне ее!
– Хочешь познакомить с женой? – Годук с легкой улыбкой посмотрел в глаза Ижеславу. – Я нрав Богданы помню. Прибьет она твоего моржа к воротам Новгорода. И будут купцы да скитальцы ему кланяться.
Услышав это, Ижеслав расхохотался.
– Это она может, – новгородский воевода спорить с названным братом не стал. – На расправу быстрая, судилище прямо на месте устроит. Но понимающая она, за то и люблю. Сколько лет бок о бок.
– Твою кольчугу наши мастера починят, – перевел тему Годук. – Думаю, до завтра управятся.
Ижеслав смутился и уставился в пол, словно не хотел говорить на подобную тему.
– Брат, ты прости, – новгородец положил свою лапищу на плечо Годука, – но не справятся твои кузнецы с такой работой. Слишком искусна она для них.
Тир, услышав такое, засопел от негодования. Но говорить ничего не стал, перехватив предостерегающий взгляд вождя.
– Как скажешь, – спокойно и без обид ответил Годук. Он и сам понимал, что работа эта сложная. – Пойдем с нами, посмотришь еще на одного гостя. Только что прибыл.
– А давай. Заодно и я тебе кое-что покажу, – хитро подмигнул Ижеслав.
Годук жестом пригласил новгородца к выходу.
Проснувшееся городище Гóра уже жило своей привычной жизнью, самбы занимались каждодневными делами. Женщины готовили и убирались, мужчины что-то мастерили или вальяжно прохаживались, повсюду сновали дети.
– Свети долго! – тут и там летело в сторону вождя, но спину при его появлении никто не гнул.
– Совсем своего князя не уважают, – ворчал Ижеслав, которому такое вольное обращение к Годуку было непонятным.
– У нас другие обычаи, – спокойно отвечал Годук.
Гóра состояло почти из сотни домов. И все они были разными, высокими и низенькими, совсем новыми и ветхими, с деревянными крышами и покрытые соломой. Каждый был волен жить так, как считал нужным. Сложно было найти хоть какую-то упорядоченность во всем этом. Высокий земляной вал, ощетинившийся сверху частоколом, опоясывал городище, вычерчивая почти ровный круг. Дом же самого Годука располагался в самом центре Гóры на невысоком, но крутом пригорке.
Возле стоящего на отшибе, практически вплотную к валу, неказистого домика прямо на земле сидел краснолицый мужчина, спокойно что-то попивающий из небольшой кожаной фляги. И, судя по всему, во фляге была явно не вода. Именно сюда привел Тир вождя и новгородца.
– Конрад – лях. Его постоянно ловят в наших землях, – пояснил Годук Ижеславу. – Видать, схроны солнечного камня ищет. Но мы не держим на него зла. Вот если бы он к вармийцам – соседям нашим попал, не сносить бы ему головы. Немало их воинов он убил. Ты не смотри, что он выглядит как оборванец, это сильный боец.
– Так, а на что он вам сдался тогда? – спросил Ижеслав. – Отпустили бы его, ну или прикончили, как лиса, который в курятник повадился.
– Семья богата у него. Хоть и не ценят они его, но выкуп всегда платят исправно, – негромко произнес Годук.
Ижеслав с сомнением посмотрел на Конрада. На бойца тот действительно был не очень похож, скорее на безумца. На вид Конраду было лет тридцать, может, чуть больше. Одежда на нем висела лохмотьями, в спутавшихся каштановых волосах застряли соринки, а на худом лице с бородкой клином виднелись глубокие царапины.
Рядом с Конрадом расположились два воина-самба. Наверное, они должны были сторожить поляка, но со стороны это больше походило на неспешную беседу давних приятелей. И только при приближении Годука сторожа подскочили и приосанились, пытаясь показать, как добросовестно они выполняют свои обязанности. Один для пущей убедительности даже направил на Конрада копье.
– Не знаю, каким богам ты молишься, но ты должен делать им большие подношения за то, что опять попал к нам, а не к соседям, – заявил Годук, подойдя к пленнику.
Конрад перевел на Годука осоловевшие глаза.
– А, вождь! – воскликнул он, поднимаясь.
Кое-как встав на ноги, он изобразил поклон.
– Верую-то я только в Бога единого и всемогущего, – слегка пошатываясь, с нескрываемым притворством заговорил Конрад. – И не думал, что это скажу, но я рад тебя видеть, Годук. У этих разбойников мне было… неуютно. Моему отцу все равно, кому платить выкуп, но я лучше сделаю приятное такому достойному человеку, как ты.
Переведя взгляд за спину вождю, Конрад тут же расцвел в улыбке:
– О-о-о, здравствуй и ты, собрат по вере!
Эти слова предназначались Ижеславу, который явно не ожидал такого внимания. Поляк поклонился и новгородцу.
– Хотя нет… Какой ты мне собрат по вере? – спохватился Конрад. – Восточный еретик и византийский прихвостень! Ха-ха!
Согнувшись, веселящийся Конрад даже похлопал себя по колену. А вот Ижеслав шутку не оценил.
– А его ты тоже гостем считаешь? – повернулся новгородец к Годуку.
– Да, – пожал плечами вождь самбов. – И по нашим законам он неприкосновенен как гость.
– Жаль, очень жаль… – со вздохом произнес Ижеслав. – А то я бы ему голову оторвал.
Было видно, как от злости лицо новгородца стало пунцовым. Но, видимо, Конрад очень хорошо знал традиции самбов, чем безнаказанно и пользовался.
– Ты все так же дерзок, Конрад Пропойца, – заметил Годук.
– А что поделать? – наморщил свой высокий лоб Конрад. – И да, мне не нравится это прозвище – Пропойца.
Годук никак не отреагировал на слова Конрада.
– Кто дал ему флягу? – строго спросил вождь у самбов, которые должны были сторожить поляка, а не поить его.
– У него своя была, – потупился один из охранников, – за пазухой прятал. Мы хотели отобрать…
– И почему не отобрали? – Годук ясно показывал свое недовольство.
Оба охранника переглянулись.
– Он сказал, – неуверенно начал второй охранник, стараясь не смотреть на вождя, – что фляга эта заговоренная. Что ее может брать в руки только хозяин. А если чужой возьмет, то его поразит страшное проклятие.
– Очень страшное проклятие, – подтвердил Конрад, вытаращив глаза.
Годуку только и оставалось, что горестно покачать головой. Провинившихся охранников он накажет, но потом, гости не должны этого видеть.
– Почему ты оказался с разбойниками? – Годук перевел взгляд с охранников на Конрада.
Поляк опять сел на землю и потряс над ухом флягу, в которой, судя по звуку, уже почти ничего не осталось.
– Шел-шел, а потом попал к каким-то людям, – беззаботно ответил Конрад, перед этим вылив остатки из фляги себе в рот. – Дальше ничего не помню. А кто это был? Я-то думал, что это твои молодцы меня спеленали.
– Уведите его. Не забудьте накормить, а вот вина и меда не давать! – распорядился Годук, после чего обратился к Ижеславу: – И мы пойдем. Нам надо еще многое обговорить, и завтрак сам себя не съест.
– Погоди, брат! – Ижеслав ткнул пальцем в сторону. – Смотри, что у меня для тебя есть.
Краем глаза Годук уже давно заметил пятерку новгородских воинов, пришедших накануне с Ижеславом. Сейчас они, совершенно не замечая своего воеводу, сидели у соседнего дома и орудовали ложками, черпая что-то студенистое из деревянных плошек. Между новгородцами хлопотала немолодая самбийка, к которой дружинников Ижеслава отправили на ночлег. Было видно, что женщина всячески пытается угодить гостям.
– Ну и что? – Годук не очень понимал, что пытается ему показать Ижеслав. – Твои люди накормлены, лошади под присмотром. Чем ты недоволен?
– Да ты не туда смотришь, – хохотнул воевода, – ты сюда смотри!
И только теперь Годук заметил, что под навесом, пристроенным к дому, жмутся друг к другу, сидя на земле, несколько женщин. Их было с десяток. И это были не самбийки, не курши и не вармийки. Они были явно не из этих мест. Так вот, значит, как выглядят трофеи Ижеслава.
Внимание Годука сразу же привлекла черноволосая девушка с горделивым взглядом. Она заметно выделялась среди своих подруг по несчастью. И дело тут было не только в красоте. В девушке он почувствовал что-то особенное, манящее и до боли знакомое…
– Где-то я уже видел такие глаза, – прошептал он вслух, сам того не замечая, поддавшись вихрю образов, которые вдруг заполонили его разум.
Картина перед его внутренним взором мерцала расплывчато и неясно, но постепенно становилась четче, как будто кто-то снял пелену тумана с его памяти. Годук словно перенесся в другое время и место. Он вновь видел себя – моложе, еще не обремененного годами и ранами, которыми отмечен путь воина. Это было много лет назад…
Он стоял на заснеженном берегу дикого, неприветливого края. В тот роковой победоносный день, возвратившись в Новгород с триумфом, он заметил ее. Темноволосую девушку, стоявшую на высоком крыльце княжьего дома. Ее взгляд тогда врезался в его память, как молния, разрывающая тьму. Гордый, даже вызывающий взгляд, в котором смешались смелость, страсть, достоинство и нечто, что заставило его замереть.
Огонь и ярость сожгли тот момент, и он думал, что воспоминание о ней осталось где-то глубоко, навсегда засыпанное пеплом. Но вот она здесь, живая, совершенно реальная. Этот горящий взгляд из его прошлого ожил в настоящем.
Годук моргнул, отрываясь от иллюзии прошлого, и его налитые тяжестью глаза вновь сосредоточились на девушке. Она не сводила с него взгляда, словно тоже о чём-то догадывалась, хотя ни звуком, ни движением не подала вида.
– Годук, чего смотришь? – голос Ижеслава выдернул его из размышлений. Воевода хлопнул его по плечу, отвлекая от внутренней смуты. – Нравятся, да? Я для своих молодых дружинников оставил, как памятную награду. Женщинам на севере тесновато, а тут освежим кровь. Часть пришлось от насильников лютичей отбить, кого-то они попортили, ну ничего – рыбу чистить да в воде пеленки полоскать пригодятся. – Ижеслав хохотнул своим обычным громовым смехом, наслаждаясь собственной остротой.
Но Годук не смеялся.
– Кто она? – неожиданно резко спросил он, указывая на девушку.
Воевода прищурился, проследив за его взглядом.
– Она? Да из тех, что мы у лютичей отбили, когда от Гамбурга отходили. Жалко было оставлять этим псам. Именем ее никто не поинтересовался – да она и не скажет. Молчит, как глухая. Гордая больно, погляди на нее. Еще немного – и прямо царицей себя вообразит, – Ижеслав ухмыльнулся, но, заметив тяжелый взгляд Годука, мгновенно стушевался. – Оставь ее, – коротко бросил Годук.
– Что? – Воевода оторопел, затем недоверчиво хмыкнул. – Ты это серьезно?
– Оставь, – повторил Годук тихо, но твердо, не сводя глаз с девушки.
Ижеслав помолчал, оценивающе вглядываясь в своего брата названного, потом протяжно выдохнул, словно раздумывая, стоит ли спорить.
– Ладно, забирай, – наконец пробурчал он. – Нечего мне с ее гордостью возиться.
Однако, отходя на шаг, вдруг задумался, покосился в сторону и с ухмылкой добавил:
– Только в довесок брюхатую подружку забери. Она возится с ней, как с младенцем, всё опекать норовит. А мне не нужно, чтобы та посреди дороги рожать начала.
Годук молча кивнул, не отрывая взгляда от девушки.
Черноволосая девушка с интересом смотрела на Годука, не говоря ни слова. Лишь ее глаза, полные скрытой силы, обещали, что куда бы ни завела их судьба, она еще станет для него испытанием.
Лист 4
Тем временем пошел уже второй месяц, как Герман и преподобный Бруно выехали во главе отряда из Гамбурга, направляясь в земли балтов. Кроме четырех монахов в его составе были еще молодые рыцари – Волдо, наследник нюрнбергского бургграфа, и бастард графа Игнац, которых Фило распорядился отдать в услужение императору. Позади оставалась не одна сотня миль, проведенных в седле, когда наконец отряд вступил на земли балтов.
Сейчас их путь пролегал через лиственный лес, который можно было бы назвать мрачным, несмотря на то что листья вязов, лип и ясеней, успевшие расправиться и потемнеть, еще не образовали кроны столь глухие, что они окружили бы путников со всех сторон. Отряд растянулся по тропе, по которой мог проехать лишь один всадник. Так они продолжали двигаться в полной тишине друг за другом довольно долго.
Наконец узкая тропа перестала петлять по лесу и вышла на опушку. Только теперь Герман смог поравняться с едущим впереди Бруно, чтобы продолжить разговор, начатый во время одной из многочисленных ночевок в лесу у костра.
– Так ты считаешь, – обратился к своему спутнику Герман, – что убийство язычника, который посягнул на христианскую святыню, не является богоугодным делом?
Герман старательно подбирал слова, но все равно у него не получалось скрыть раздражение и ненависть ко всем, кто противопоставлял себя христианству и имел наг лость попирать его святыни. К счастью, Бруно понимал, что причина этой ненависти кроется в пламени пожара Святой земли, через которое Герману пришлось пройти, отметив свое тело шрамами, а душу ранами, что заживут не скоро.
– Любое убийство человека – это страшный грех, а убийство и войны во имя Господа нашего – величайшее богохульство – размеренно отвечал Бруно. – Уже давно убийства стали средством достижения цели, а жизнь человека даже не берется в расчет. Она потеряла свою ценность, но так не задумывал Господь, создавая нас по образу и подобию своему.
– Не ожидал услышать это от служителя христианства и близкого человека императора! – наклонившись к священнику, шепотом произнес Герман.
– Мое служение принадлежит прежде всего Господу нашему, – с легкой улыбкой ответил Бруно. – Познавший замысел Всевышнего должен ставить его выше любых земных интересов. Моя задача – нести знание и слово, которые, как показывает опыт, способны оказаться мощнее армий с их острыми клинками.
Герман был настолько ошеломлен услышанным, что не нашел ничего лучшего, кроме как выпрямиться и перевести свой взгляд на линию горизонта.
– Ты недооцениваешь силу слова, брат мой, – спокойно продолжал Бруно. – Любая твердыня падет, если найти к ней ключ. И не обязательно ломать ее стены. Ты как никто другой должен это знать, – Бруно повернулся к рыцарю. – В Гамбурге Фило рассказывал о том, как при штурме цитадели ты проник с небольшим отрядом через подкоп и смог открыть двери в обороняющийся замок. Это достойнейший ратный подвиг. Поверь, так и правильно подобранные слова могут кардинально изменить любого, самого неистового сторонника чего бы то ни было, будь то религия, империя или просто убеждения, которые кто-то считал истиной всю свою жизнь, – подытожил Бруно, испытующе глядя на Германа. – Слово может быть невидимым мечом, острейшим, но, в отличие от оружия, оно способно как оставлять раны, так и, наоборот, излечивать их.
– Не обижайся, но лично я голосую за меч. Он мало говорит, зато ясно дает понять, кто прав, – опустил взгляд Герман, поправляя рукоять своего меча. – Помнится мне, император ясно продемонстрировал это в соборе Гамбурга.
Бруно лишь покачал головой. Герман был готов продолжить свои возражения, но остановился, встретив взгляд священника. В этом взгляде не было ни осуждения, ни высокого поучения – только спокойная вера в то, что сказанное является истиной. Герман вновь перевел взгляд на горизонт, где солнце уже клонилось к линии полей и лесов, начиная окрашивать небо в золотистые оттенки.
Мимо Бруно и Германа промчались два молодых рыцаря.
Сокол недовольно фыркнул, давая понять хозяину, что ему надоело плестись еле-еле, что ему тоже хочется перейти с опостылевшего шага хотя бы на рысь.
Герман с нескрываемой злостью посмотрел вслед удалявшимся всадникам. Опять эти двое нарушили приказ, опять они нарушили строй.
– Щенки, – сквозь зубы процедил взбешенный рыцарь.
– Всего лишь ретивые юнцы, – примирительно сказал Бруно. – Ты слишком требователен к ним, Герман. В них бурлит молодая кровь. Молодости свойственны излишняя прыть и непоседливость.
– В их возрасте я знал, что такое приказ, – недовольно пробурчал Герман. – Какая нам от них польза? Я не собираюсь их воспитывать. Если бы не настойчивость Фило, который навязал взять их у аббата в Данциге, то их с нами точно не было бы.
– Как скажешь, но могу ли я тебя кое о чем попросить? – Бруно положил ладонь на руку едущего рядом Германа.
– Проси, – у Германа уже просто не оставалось выхода.
– Не будь слишком суров к этим юношам. Они навязались к нам, думая, что будут охранять простых паломников от разбойников и варваров. И ты мог бы многому их научить. Ты опытный воин, многое видел. И очень может быть, что то, что ты им расскажешь, в итоге спасет их жизни. Мне будет очень жаль, если с этими юношами что-нибудь случится, ведь их помыслы чисты.
– Хорошо, я постараюсь, – пересиливая себя, пообещал Герман и тут же добавил: – Но сопли я им вытирать не буду.
– Уверен, что этого и не потребуется, – улыбнулся Бруно, явно довольный итогом разговора.
Внезапно Герман привстал в седле, вглядываясь вдаль. На той стороне поля, куда ускакали юнцы, сейчас явно что то происходило.
– Проклятье! – не постеснявшись священника, выругался рыцарь и пришпорил коня.
Сокол словно ждал этого. В один момент конь рванул вперед и понесся галопом.
Теперь пришлось недоумевать уже священнику. Ему ничего не оставалось, как поспешить следом.
…Игнац ликовал. Наконец-то простор! Эти два дня скитаний по лесу его порядком утомили. Надоели этот вечный полусумрак, колючие ветви и постоянное молчание. Монахи, кивая на Германа, наотрез отказывались от любого общения. Даже мальчишка-писарь сторонился молодых рыцарей, что вызывало у них негодование. Игнац и представить не мог, что эта часть пути окажется настолько скучной.
Но вот сейчас все было иначе. Опять шум ветра в ушах, бешеный стук копыт и это пьянящее ощущение свободы.
Это была идея самого Игнаца. И когда появилась возможность, они лихо обогнали свой небольшой отряд и устремились дальше. Повод был самый что ни на есть благородный – нужно же на всякий случай проверить дорогу.
Волдо безнадежно отставал. Еще бы! У него лошадка намного слабее, не чета скакуну Игнаца. Можно было, конечно, придержать коня и дождаться друга, но беспокойный характер и азарт только подгоняли юношу.
Отправившись на разведку, они не стали посвящать в свои планы Германа и Бруно, и вот теперь сомнения стали терзать Игнаца. Ладно Бруно, он добрый, он с пониманием отнесется к их порыву, еще и похвалит за заботу о товарищах, а вот от Германа вряд ли стоит ждать милости. Этот старый вояка уже порядком надоел своим вечным недовольством. А ведь Игнац и Волдо решили стать странствующими рыцарями не для того, чтобы терпеть чьи-то постоянные придирки.
Игнац что есть мочи гнал коня к деревьям, возвышающимся на противоположной стороне поля. К счастью, это был всего лишь пролесок, а не те дебри, из которых они только-только выбрались. Так что снова скитаться по лесу и выискивать еле заметные тропы не придется. По крайней мере, хоть какое-то время.
И чем ближе был Игнац к этому пролеску, тем отчетли вее он видел легкий дымок, поднимавшийся над верхушками деревьев. Если есть дым, значит, должны быть и люди. А ведь от самого Данцига они не встретили ни одной живой души, не говоря уже о деревнях и постоялых дворах. Игнацу и не верилось теперь, что в этих местах вообще кто-то живет.
Проскакав еще немного, он уже мог различить на фоне деревьев одиноко стоящий дом. Значит, тут действительно есть люди.
И что теперь делать? Повернуть назад и рассказать об увиденном Герману?
Ну уж нет!
Раз Игнац сам сделал такое открытие, то он просто обязан все разузнать о доме и тех людях, которые в нем живут.
Когда до дома оставался всего один полет стрелы, юноша, вспомнивший об осторожности, все же сбавил ход. Для начала было бы неплохо просто осмотреться.