Серая зона

«Выходит утром на балкон

Король «Оранжевое лето».

Берёт гитару в руки он

И целый день поёт куплеты»

Вадим Степанцов

Мальчик был счастлив. Он пока не знал, что то, что он сейчас чувствует, называется именно так, может быть, и не узнает никогда, но его состояние было близко к полному – тотальному космическому – счастью.

Мальчик творил! Вернее, опять же, он не стал бы использовать сейчас это слово: «что же ты творишь?» в мамином исполнении говорило о том, что он занят чем-то однозначно нехорошим (впрочем, такое случалось редко, мальчик подчинялся правилам, мальчик их любил, поскольку правила почти гарантировали предсказуемое течение событий). Сейчас же он был как раз занят просто замечательным делом. Он строил замок! Крепость! Дворец!

Они с родителями приехали сегодня на озеро рано утром. Мальчик не помнил, как его, спящего, отнесли в машину, не помнил и самой дороги. «80 с небольшим километров от Ленинграда, для „шестёрки“ – это раз плюнуть», гордо говорил папа, когда в семье было объявлено, что они едут на Ладогу, на базу папиного НИИ. Конечно, вторил мальчик папиным словам, это ведь не какая-нибудь «копейка»!

Мальчик проснулся, когда подъезжали. Ехали прямо по укатанному песку: дорога пролегала меж сосен, отчего в машине пахло пылью и хвоей.

«Оптик» – прочёл мальчик на арке ворот. У забора из толстых зелёных стальных прутьев устроились на отдых машины: пара четыреста двенадцатых «Москвичей», три «Копейки», две «Волги» – двадцать первая и двадцать четвёртая. Если у автомобилей и были цвета, то мальчик их всё равно не различил бы: машины были сильно припорошены пылью, да и не до этого было, ведь где-то здесь было озеро!

– Пойдём, дорогой, – это мама пригласила мальчика выйти из машины.

Мальчик открыл дверцу и спрыгнул на песок. Было тепло и немного ветрено. Уже довольно высоко забравшееся для утра летнее солнце играло в прятки: то появлялось из-за белых ватных облаков, то снова пряталось на ними.

Папа достал из багажника тряпочную сумку в цветочек и отдал маме, захлопнул крышку, закрыл все окна. Запер двери и пошёл в ворота «устраиваться». Мама вынула из сумки пластмассовое ведёрко и совок, вручила мальчику.

– Пойдём, дорогой, – повторила она.

– А формочка? – требовательно поинтересовался мальчик. Мама снова порылась в сумке и извлекла жестяной силуэт заячьей головы – формочку для фигурного печенья, которую мальчик использовал для игр в дворовой песочнице. Вручила зайца мальчику и вдруг сильно, от души, потянулась, привстав на цыпочки и раскинув напряжённые руки в стороны. – Как же хорошо!

Женщина взяла ребёнка за руку, и они пошли в ворота – туда, куда три минуты назад отправился папа.

На деле «база», о которой с таким уважением говорили родители уже несколько недель, оказалась песчаной улицей, вдоль которой стояли разноцветные дощатые домики – двенадцать, сосчитал мальчик. Улица упиралась во что-то голубое и невообразимо огромное. Мальчик знал, что это Ладожское озеро. Так же называлась голубая клякса с неровными краями в атласе, который мальчик рассматривал дома. Левее и ниже кляксы был нарисован кружок с надписью Ленинград. Но то, что увидел мальчик сейчас, не шло ни в какое сравнение с тем, что он представлял раньше, ориентируясь на папины рассказы и картинки в детских книжках о дикой природе. Мальчик стоял и смотрел. Забыв о приличиях, он даже открыл рот и не заметил, как мама легонько приподняла его челюсть, не забыв напомнить, что в их семье полоротых не было на много поколений вглубь.

– Ну что, пойдём смотреть домик? – предложила мама.

– Можно я тут ещё побуду? – попросился мальчик.

– Хорошо. Только в воду не лезь. Раздевайся и играй на песке, мы с папой скоро придём

– А потрогать можно?

– Потрогать можно. И ноги намочить тоже можно – по щиколотку, – создала мама новое правило и ушла.

Мальчик стащил через голову майку, аккуратно сложил и поискал глазами, куда бы пристроить. Не найдя, положил на песок, сверху устроил шорты, рядом поставил сандалии.

Он, как и было велено, вошёл в воду по щиколотку. Вода была холодная и немного колыхалась вверх-вниз. Мальчик набрал её в ведёрко и вышел на берег. Отошёл на несколько шагов от кромки и вылил в песок содержимое ведёрка. Вода быстро исчезла, оставив тёмное пятно. Мальчик присел и с интересом поковырял мокрый песок пальцами, потом копнул пятно совком. Ямка от вынутого грунта сохранила очертания совка. Мальчик копнул ещё, насыпая рядом с ямкой горку из мокрого песка. Потом похлопал по верхушке, выравнивая, и приложил к поверхности свою формочку, вдавил, аккуратно, ногтями, вынул приспособление. На песке отпечатался небольшой круг, из которого сверху торчали два продолговатых эллипса – заячья голова и заячьи уши. Мальчик полюбовался результатом, встал, взял ведёрко и снова пошёл за водой.

И всё. Мальчик, что называется, пропал, проглоченный новым увлечением. Он вновь и вновь приносил из озера воду, выливал в ямку, в которой готовил «раствор» для своего творения, зачёрпывал вязкий песок, укладывал на растущие крепостные стены и башни, полностью поглощённый процессом, гладил совком поверхности, выравнивая, убирая лишнее. Образ того, что должно получиться, уже был в голове мальчика, осталось только воплотить его в реальность.

Мальчик так увлёкся, что не заметил, как пришли родители, расстелили неподалёку покрывало, полежали на нём, искупались и снова полежали. Впрочем, мальчику пришлось согласиться сходить в положенное время в столовую. Но вот право не спать после обеда ему отстоять удалось, и мальчик побежал на берег достраивать свой замок. Потом приходил папа с «ФЭДом», поставил мальчика рядом с его неоконченным шедевром, терзая его нетерпение, снял по всем правилам – из-под солнца. Мальчик почти не обратил внимания на этот мимолётный и совершенно неважный эпизод.

Вечерело, когда родители тоном, не терпящим споров, велели заканчивать. Договорились, что профессия строителя требует отдыха, а продолжить можно завтра. Мальчик отпечатал на верхней части самой высокой из уже готовых башен знак зайца и позволил маме смыть с себя песок озёрной водой. Он чувствовал, что устал, но не мог думать ни о чём кроме своего замка. Впрочем, именно усталость и не позволила ему пуститься в дискуссии на тему «ну можно ещё чуть-чуть?»

После ужина семья отправилась «домой». «Их» домик был ближайшим к воде – это называлось «организовать по блату». Папа сказал, что мальчик сможет смотреть на озеро, когда захочет. Но мальчика не интересовало озеро: из окна, если встать коленями на кровать под ним, был хорошо виден недостроенный замок.

– Дорогой, пора укладываться, – это мама.

Мальчик разделся до трусов и забрался под простыню. Свет в домике был уже выключен кем-то из родителей, но всё равно было недостаточно темно: отголоски белых ночей ещё позволяли увидеть контуры того, что было в комнате. Вон – мамина кровать, вон – папина. Вот стол, на котором пустая стеклянная банка с «походным» кипятильником в ней. Этот кипятильник – атрибут цивилизованных путешественников, говорил папа. Значит, есть нецивилизованные, думал мальчик, это те, что ездят на запылённых «копейках» и, случается, не закапывают пустые консервные банки.

Все эти мысли и ассоциации какой-то мелкой рябью пробегали по засыпающему сознанию мальчика. В центре же тяжёлой светящейся гирей стоял песочный замок на берегу озера и всё, что предстоит сделать завтра. Мальчик не спал и не бодрствовал. Он погрузился в какой-то транс, находясь одновременно со всех сторон вокруг замка, созерцал, планировал и наслаждался красотой уже существующих и будущих линий.

На поверхность его выдернул громких женский хохот. Кто-то бегал по песку прямо у кромки воды и смеялся. Иногда к женскому голосу ненадолго присоединялся мужской. Мальчик отбросил одеяло, вскочил на колени и прильнул к окну.

Над озером висел большой багровый круг, разрозненные блики от которого сверкали на воде. А вот место, откуда доносился шум веселья, и где, к великому ужасу мальчика, находился недостроенный замок, тонуло во мгле. Раскаты хохота прозвучали ещё дважды, потом прекратились. Вернее, через непродолжительное время их сменило какое-то смутно знакомое постанывание, будто человек не боль выражает, а реагирует на слишком интенсивные поглаживания. Это как если слишком сильно гладить кошку, то можно выдавить из неё натужный «мр-р-р-р». Новый звук стал повторяться всё чаще и громче, постанывания превратились в стоны.

– Ложись, ложись, дорогой, – мамины руки мягко и настойчиво легли на плечи и повлекли мальчика от окна и вниз – на кровать. – Ложись, там ничего, там дураки резвятся, сейчас прекратят. Спи, дорогой.

Словно в подтверждение маминых слов, с берега донёсся особенно громкий стон, после чего шум прекратился вовсе. Мамины руки сделали своё ласковое дело: мальчик уснул.

И утром был разбужен завтракать.

Мальчик не помнил ночного происшествия, поэтому с готовностью согласился отложить поход на стройплощадку на после завтрака.

Идя в столовую, они являли собой образец семейного счастья и благополучия. Молодая фигуристая мама в лёгком цветастом сарафане держала мальчика за левую руку. Надёжный и благодушный папа – за правую. Впрочем, даже через эту благодушность сквозил, прорываясь сквозь линзы очков «на -3», целый ведущий научный сотрудник ленинградского НИИ оптики. Поэтому с ними все здоровались, а тётка на раздаче, вернее, женщина, поправила мама, даже улыбнулась мальчику.

Столовая – это, наверное, самое главное здание на базе, думал мальчик. Главнее даже администрации. Сутью являясь большим плоским аккуратно сколоченным сараем с окнами, столовая была здесь центром добровольной светской жизни: все говорили друг другу «доброе утро», «как водичка? – ох, отличная», и «я сегодня спешить никуда не собираюсь, завтра успею отсюда сразу в НИИ».

Мальчика усадили за стол и поставили перед ним тарелку с манной кашей. Мальчик уже было погрузил ложку в субстанцию цвета слоновой кости, но тут услышал то, от чего мгновенно вспотел: тот самый женский хохот, который так встревожил его ночью. Глазами загнанного волками на край обрыва оленёнка мальчик нашёл источник звука. Через два столика от него, в профиль сидела молодая женщина и, запрокинув голову с распущенными каштановыми волосами, заливисто хохотала.

– Как вульгарно, – сказала мама вполголоса.

– Тише, – тем же способом сказал папа, – это дочка Дениса Петровича, вроде бы совершеннолетие приехала отмечать. С будущим зятем Дениса Петровича.

– И что теперь, мешать всем завтракать? – не унималась мама, впрочем, не повышая голоса.

– Оставь, оставь, – бормотал папа.

Мальчик вдруг вскочил и вылетел из соловой. Ветер на своих крыльях вынес его на берег. К замку… К руинам замка, к развалинам, которые оставили после себя варвары! Видно было, по замку сначала пробежала команда бегунов, а потом вернулась и вдоволь повалялась на том, что осталось. И

– Они что, танцевали? – спросил он тихо.

Глаза маленького растерянного человека искали того, кто мог бы ответить, объяснить, рассказать, что ничего страшного не произошло. Но вместо этого в центре всей этой катастрофы увидели, что в песке отчётливо отпечатались следы ладони и стопы вокруг двух ровных кругов ягодиц, которые уселись прямо на творение мальчика и, казалось, прыгали, прыгали на нём, прыгали и стонали, прыгали и стонали…

– Это что? Попа? – спросил мальчик громче. – Это что? Попа?!

Из глаз запоздало брызнули слёзы, а вместе с ними из гортани мальчика вырвалось одно из «запретных слов»:

– Нет! Это не попа! Это жопа! Это Жопа! Это жопа, жопа, жопа!

Подбежавшая мама успела подхватить обмякшего мальчика на руки. Он был горячим, глаза закатились под лоб, щёки горели каким-то совершенно кумачовым румянцем.

Было решено немедленно ехать домой.

«Солнце чертит круг и снова

За спиною, как часовой —

Чуть короче жизнь и чуть длиннее тень.

Но ответить не готово

Небо над моей головой —

Для чего я здесь считаю каждый день»

Маргарита Пушкина

Итак, утро. Сравнительно раннее осеннее утро: 8 часов 8 сентября, понедельник. Я проснулся, по обыкновению, за несколько минут до будильника, отбросил одеяло, подхватил телефон и отправился на кухню ставить чайник и молоть кофе. Может быть, кто-то скажет: врёшь! Никто не идёт после утреннего пробуждения сразу на кухню! Но я отвечу твёрдо: «нет»! И большинство молодых здоровых мужчин меня поддержат: надо сначала поставить чайник и даже, может быть, сделать бутерброды, и только тогда у тебя получится избавиться от жидкости, в которую твои почки за ночь превратили твою кровь. А я, к слову, в свои 45 на здоровье жалуюсь не слишком.

Впрочем, всё это не достойная долгого внимания лирика. Поэтому я насыпал в турку три с горкой ложки кофе, залил всё это дело кипятком и поставил на плиту. Если без кипятка в этой цепочке, а просто воспользоваться холодной водой из фильтра, то слишком долго ждать, и можно… ну, скажем, не дотерпеть. А так – идеально: пока доставал колбасу и сыр из холодильника, над туркой поднялась тёмно-коричневая шапка, я ловко подхватил эту конструкцию, переставил на соседнюю конфорку, вырубил горячую и тогда уж пошёл в туалет.

Судя по цифрам на телефоне, за окном была очень приличная для сегодняшней даты погода: +19 в безветренной тени. А глаза, считавшие обстановку за окном, говорили, что и саму-то тень ещё поискать надо: редкие облачка лишь подчёркивали чистую голубизну неба, а двор под окном, детскую площадку и скамейки с навесом – прибежище ископаемых доминошников – ярко освещало забравшееся уже высоко солнце.

Сегодня запланирована лишь одна консультация, потом свободен. С одной стороны, это здорово, с другой – незаработанные деньги. Но в любом случае это стоит принять как данность и не переживать попусту. Я ведь не особенно занимался рекламой своих услуг, у меня по понятным причинам довольно узкая аудитория, а новых клиентов совсем мало. Объяснить легко: я консультирую в рамках подхода РЭПТ, который требует довольно серьёзных усилий от всех участников, особенно если один из них – неподготовленный человек под перманентным давлением стресса. Я не тот психолог, вернее шаман от психологии, который гарантирует результат, даёт конкретные советы и ответы на самые экзистенциальные вопросы. Я умышленно выбрал трудный путь, который мало кому нравится. Зато этот выбор не требует сделок с совестью, и я верю, что, делая эту работу, делаю немного лучше и мир, который, в том числе, состоит и из людей, которые обращаются ко мне за помощью.

Я дожевал бутерброды, допил кофе из кружки, долил туда остатки и всыпал две ложки сахара, помешал со звоном. Теперь можно и покурить.

Да уж, воистину, погоды стояли нынче… спасибо, осень, что в этом году не спешишь окрасить улицы нашего прекрасного города в серый цвет. И так каждую зиму приходится пить витамины, чтобы были силы на элементарное функционирование. Я знал, что в любой момент ветер может пригнать с Финки свинцовые, напитанные снобской европейской водой тучи, которые мигом охладят на полтора десятков градусов улицы, парки, памятники, каналы и мосты, соберут на люках инженерной инфраструктуры нахохленных голубей, сделают жителей ещё более отчуждёнными и раздражительными в строгом соответствии с принятыми по умолчанию правилами. И только туристы будут вертеть шеями и недоумевать: а чего это вы такие злые все? Не злые мы, дорогая тётя и дорогой дядя, это просто стратегия такая, у нас так принято.

Когда я закончил все обязательные утренние процедуры и полистал новости, до назначенной встречи остался час. Я оделся в джинсы и нейтральную футболку, накинул ветровку, вдел ноги в реплику брендовых кроссовок, нацепил на нос брендовые солнечные очки и пошёл себе «на работу».

От моего дома на проспекте Тореза до Политехнической где-то километра три, чуть меньше. Хорошим шагом можно домчаться минут за 25. А можно растянуть удовольствие и неспешно пройтись по Сосновке.

Я пересёк дорогу под назойливый зуммер зелёного, и пошёл почти вразвалочку: мимо летней сцены, воинского кладбища, минуя никому не нужные в это время теннисные корты… Я не стал сворачивать к верблюду, отыскал тропинку поменьше – в сторону от основных аллей, направил стопы свои по ней – к почти лесным зарослям. Можно идти и ни о чём не думать, а можно думать о том, что погода – прелесть, вороны – каркают, какие-то стрёмные пёстрые мухи – жужжат, а пачка сигарет в кармане – есть. И бензиновая зажигалка к ней тоже есть.

Тропинка сделала небольшую загогулину вокруг какого-то уж слишком густого куста. Обогнув этот гордый образчик питерской флоры, я вдруг сообразил, что ничего не понимаю. Слишком уж резко утро перестало быть приятным.

Первым, что мне бросилось в глаза, был белый с синей полосой «Соболь», оглушавший расслабленный взор яростной атакой агрессивно-васильковых проблесковых маячков. Эта машина так же органично вписывалась в безмятежный пейзаж лесопарка, как тот танк – в ворота ростовского цирка. Эти машины объединяло одно: они были не нужны в местах, где находились, чертовски, отталкивающе чужеродны. Я всей душой не хотел сейчас видеть этот соболь на затерянной поляне огромного осеннего парка огромного осеннего города. Но я его видел. Он мне не нравился. И это раздражало.

– Мужчина, сюда нельзя! – оказывается, на поляне была не только полицейская машина, но и сами полицейские. И кроме них – какие-то люди в штатских костюмах и белых комбинезонах. А сама поляна была огорожена сине-белой лентой, в которую я, оказывается, упёрся с разгона. Был и патрульный, который адресовал мне запрет.

– А что, собственно, случилось? – мне было интересно. Вместе с тем я почувствовал лёгкую тревогу. Это как читаешь новости, и глаза выхватывают «…пассажирский самолёт авиакомпании… вне населённых пунктов…», а у тебя кто-то из хороших знакомых, а то и родных, сейчас летит. И ты жадно ищешь подробности, чтоб убедиться, что пронесло.

– Мужчина, вам придётся вернутся к основным аллеям, – насупился правоохранитель. Ему явно кто-то рассказал, как следует отвечать зевакам. Чувствовалось, что сам-то он бы ответил по-другому.

И тут с огороженной поляны, на которой копошились разные люди, раздался вопль, выражающий тоску такой силы, что патрульный на время потерял ко мне интерес:

– Полиция! Выключи наконец свою люстру! Глаза болят, сил уже никаких!

Орал мужчина в тёмном костюме, державший немного в стороне от уха телефон, по которому, судя по всему, докладывал начальству обстановку, да отвлёкся на крик души. Кто это? Судя по чёрной с красной полосой легковушке рядом – следователь. Тогда вон те, в белых комбезах из нетканки – эксперты-криминалисты. А что они тут делают? Суетятся вокруг похожего на бетонный, тёмно-серого столба. Невысокого такого, на глаз – чуть больше полутора метров. Причём как-то для бетонного столба чересчур суетятся, тревожно как-то это делают: ищут что-то в траве, окуривают этот самый столб дымом из какого-то приборчика, делают пометки в блокнотах, отрывисто обмениваются неслышной отсюда короткой информацией.

– Мужчина! – это очнулся мой патрульный.

Я посмотрел на него и вдруг он тихо, совершенно с другими интонациями сказал:

– Сударь, уйдите.

Я развернулся и пошёл прочь. Исследование странной поляны отняло от силы минут пять, но у меня появилось ощущение, что я опаздываю. Поэтому я сунул руки в карманы ветровки и скорым шагом двинулся в свой офис.

Клиента звали Сергей и он владел небольшой сетью прачечных в спальных, успевших стать уже чуть ли не историческими, районах типовой советской застройки. И нет, он ни на что не жаловался: с ним-то было всё в порядке! Он пришёл просить совета, как быть с сыном – двадцатилетним охломоном, не желающим вникать в дела и в дальнейшем наследовать «империю», в связи с чем Сергеем овладела тоска.

Мы сидели в моём «офисе» – небольшом кабинете, отделённом от улицы крошечной прихожей без окон, в которой клиент мог повесить верхнюю одежду. В самом же кабинете всего одно окно – слева от меня и, соответственно, справа от посетителя. Да и то забрано решёткой. В нашем распоряжении два кресла весьма условной удобности (какие были в Икее за деньги, которые я мог себе позволить три года назад), которые твёрдо стояли на всех своих четырёх ножках. Раньше были более удобные, но они вращались, поэтому клиенты, забываясь и увлекаясь, начинали крутиться туда-сюда, вызывая раздражение. Надоело, знаете ли, постоянно говорить: «не вертитесь, пожалуйста». У дальней от окна стены – простой стол с рабочим ноутбуком, ворох бумаг. На полке над столом – папки с «делами» текущих клиентов. В принципе, всё было и в компьютере, но бумажное воплощение моей работы мне всё равно хотелось иметь под рукой. Кроме того, думаю, оно добавляло мне определённой солидности, что ли.

– Ну вот рассудите сами, – убеждал меня Сергей. – Парень ни в чём не нуждался с самого детства. Хочешь приставку – пожалуйста, хочешь телефон – нокия там, шнокия – идём покупаем. Школа – лучшая в районе, репетиторы, все дела. Учился хорошо, это да. Поступил опять же, закончил. И всё.

– Что – всё? – уточнил я.

– Всё – это то, что он не слушает меня, дома не появляется. Делает вид, что деньги ему по барабану. – Он немного подумал. – У нас нет… диалога у нас нет, так сказать.

– А как вы себе представляете этот диалог? Что вы хотите, чтобы он вам отвечал?

– Я хочу с ним быть как равный с равным. Вернее, как старший партнёр с младшим, всё же бизнес мой. Его он станет позже, когда я решу, что пора.

Сергей был убедителен – абсолютно и, как ему казалось, бесповоротно – в рамках его картины мира, конечно. Среднего роста, средней полноты, сохранивший к своему полтиннику практически все волосы на верхней части головы и довольно здоровый цвет лица, он всем сердцем желал своему сыну добра, процветания и счастья. Только вот представления об этом самом счастье у них были разные. Его «империя чистоты» (Кстати, почему именно прачечные? Только ли финансовый расчёт или тут стремление к чистоте и отмыванию, исправлению неправильного?) никак не привлекала парня. Вся трагедия в том, что Сергей хочет передать сыну не ресурсы, а систему координат, в свою очередь юноша эту систему отвергает. Незадача. «Бумеры и зумеры», ёлки-палки. Парню интереснее работать в ка-бэ днём, а по ночам рубить панкоту где-то на репбазе на Ваське. Он и жить приноровился там же, лишь бы выбраться из-под папенькиного давления.

– Давайте сейчас по-честному, Сергей. Ко мне пришёл не он, а вы. Так что разговор о вас.

– Про меня не надо, со мной всё нормально. У меня бизнес, квартира, дача, семья. Просто мне надо знать, как вправить ему мозги.

– Свои вкладывать, я полагаю, уже пробовали?

– Не берёт. Наверное, упустил что-то, когда он подростком был. Но он хорошо прикидывался, так сказать, не вызывал подозрений. А сейчас вот…

– Обидно?

– Обидно! – на автомате подтвердил Сергей.

И стало ясно, что ему действительно обидно – до слёз, бессонницы, до дрожи в руках. Он даже подобрался в кресле и сейчас смотрел на меня немного исподлобья.

– Стоп. Спокойно, – я выставил ладонь. – Сейчас будет немного больно, но нам необходимо понять, почему обидно.

Сергей подался ещё вперёд.

– Да как почему! Я ему дал всё, он рос, учился – всё было! Он должен быть мне благодарен!

– А он не благодарен?

– Конечно, нет! – он смотрел на меня, как на дурака, и злился. Думал, поди: нафига я к этому полудурку пришёл, если он не понимает элементарных вещей.

– И от этого обидно, верно? – этим резюме я точно поставил на себе крест в его глазах.

– Да.

– Отлично. Мы нашли эмоцию. Теперь давайте найдём мысль, которая её питает. В основе обиды всегда лежит убеждение. Какое? Закончите фразу: «Мой сын…»?

– …Должен быть мне благодарен! – почти выкрикнул Сергей, всё ещё на взводе.

– Вот она, мысль. «Должен». Абсолютное, железное требование к реальности. И реальность ему не соответствует. Отсюда и боль, – я сделал паузу, давая этому осесть. – Теперь вопрос на миллион: где доказательства, что он именно должен? По какому закону? По уголовному кодексу? По правилам прачечных?

– Это… Это же естественно! – голос Сергея стал менее уверенным. – Отец всё дал…

– Естественно – это биология: есть, пить, спать. Чувство благодарности – сложная социальная эмоция. Её не гарантирует даже вложение ресурсов. Вы требуете от него того, что не подчиняется приказу. Ваше «должен» – это ваш внутренний закон. И он сейчас бьёт по вам же.