Легенда о Багуле. Книга первая. Степи в огне

Редактор Булат Фанавин

© Максим Павлецкий, 2017

ISBN 978-5-4485-6971-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть I Крещеный тайгой

Глава 1

Холодными снежными вьюгами встречала природа в Забайкалье сентябрь 2028 года. Уже вовсю замело округу снегом, покрыло белокурым одеялом Приграничные степи. Казалось, еще совсем недавно стоял жуткий августовский зной, чередующийся с проливными дождями, но спустя лишь три недели выпала первая порошка, а за ней полетели белые хлопья, закрывая собой бурую землю нагретых солнцем степей. Еще совсем недавно чабаны спокойно пасли отары баранов, а сегодня кудрявые, блеющие, с завитыми рогами животные, под четким надзором бурята пастуха добывают себе пищу, из-под снега выковыривая копытцами травинки.

Агинская степь раскинулась бескрайними просторами, словно подчиняясь широкому взмаху невидимой мозолистой руки Первого Бурята. Разбросанные кругом белые шапочки на гибких стеблях, словно кипы на головах иудеев, создавали великолепные ощущения необъятного пространства и духа свободы, которые так любили местные жители. Война, обрушившаяся где-то там, далеко на западе, словно и не побывала тут, в Агинских степях, а лишь заглянула в гости к крупным городам края, уничтожая их до основания, но почти пощадив селения. Хотя краевому центру досталось прилично, из почти трехсот тысяч человек столицы в живых осталось не более пяти тысяч горожан, которые разбрелись кто куда в поисках нового крова и убежища. Они так бы и разбредались по краю и аймакам, если бы не новая беда, нагрянувшая из тайги. В тайгу Даурии и Приграничье Амура теперь ход заказан, туда ходили только самые крутые охотники, закаленные в боях с разной нечестью. Попадались и глупцы, которые, полагаясь лишь на свою отвагу и любопытство, без наличия должного опыта выживания в лесу, шли в таежные места, оставляя там свои кости и головы на съедение зверям. Таким, которых до Последней Войны здесь не водилось. Если и были упоминания видоизменившихся после радиоактивного облучения особей – эволюционной насмешки над человеком, возомнившим себя Царем Природы, уничтожившего жизнь на планете – то, скорее всего, они являлись собранием мифов и легенд, гуляющих среди доверчивого народа. Редко кто оставался в живых, заходя за Серую Сопку, с покрытыми седыми иглами соснами на ней, в верховьях реки Нерчи. А если такой и выживал, на свою беду рассказывая свои приключения, то выставлял себя на посмешище в глазах темного, не образованного люда. Однако в подступы тайги не переставали ходить, благо живности, еще не заходя в глубь лестного массива, хватало с избытком для сельского человека, добывающего дичь, шедшую и на мясо, и на чудесной выделки меховые изделия. Как и в довоенные времена, тайга кормила, одевала как простых людей, так и переживших трагедию Большой Войны в огромной стране. Люди в деревне так и жили довольно таки мирной жизнью, как жили их предки до них, как живут они сами сейчас и как будут, вроде бы, жить их дети в ближайшем будущем.

Но не только в тайге окруженные со всех сторон лесом жили забайкальцы. Тут в Агинских степях кочевали представители коренных бурятских родов, побросав оседлое жилье, опасаясь, что не сегодня так завтра в твой дом придет беда с неба, и уже ничто не спасет тебя. Старые люди, чьи предки веками жили кочевой жизнью, пасли свой скот в степи, снова вернулись к прежним истокам, гоняя ныне по полям отары баран и табуны лошадей. С успехом доказывая: в степи можно рождаться, спокойно жить в окружении душистых трав, укрывшись от бомб и лихих людей, до самой смерти, ничего не боясь. Но и в Большую Степь Агинского края пришла беда, неся на плечах нечисть и грязь, которую трудно описать простому человеку. Невидимая смерть наводила страх в душах коренных жителей Забайкалья. Простой человек, чабан, сейчас спокойно, ни о чем не подозревая, слезая со своего коня, словно с коня самого Угэдэя, тут же принялся мирно ставить юрту, готовить обед на огне и ждать спокойного течения дня. Мудрый был чабан. Не заметил, однако, блеска любопытных глаз.

Поздняков Андрей Игоревич взирал на все великолепие припорошенных снегом, опустошенных, сопок в степи, широко расставив ноги, посасывая страшно дефицитную, еще фабричного производства и замечательного качества сигарету. Сельские мужики хотя и выращивали дикорастущий табак монгольского сорта, который курила львиная доля населения края, Андрей Игоревич покуривал высоко ценимые сигареты не потому, что они были трофейными и найдены в кармане убитого в практически полной пачке. А потому, что он мог себе позволить попыхивать таким золотом, стоя посреди Агинских степей, наблюдая за окрестностями и с интересом взирая, как чабан поставил к тому моменту юрту, зажег огонь, чему свидетельствовал дым, выходивший из отверстия в крыше, и начал готовить бухлер. Последнего Андрей Игоревич не видел, к сожалению своего желудка, кормившегося одними быстро разогреваемыми сухими пайками и тушеным мясом. Продуктов и вообще провизии в целом в палатке оставалось еще на неделю с небольшим. Человек не военный, не познавший на своем опыте суровой романтики армейской жизни, давно бы уже завыл от однообразия пищи и ушел бы в деревню рубить головы курам, лишая единственного хозяйства бедных крестьян. Курильщик имел другие навыки.

Андрей Игоревич, докурив сигарету, все же пошел выполнять то, ради чего он вышел из палатки, а именно кормить ездовых собак объедками завтрака, жирно притравливая корм тушеной говядиной. Дюжина хаски тут же бросилась опустошать ящик из-под снарядов, приспособленный под собачью кормушку, вылизывая до пропитанной солидолом древесины, после, бодро виляя хвостами, принялась ласкаться у ног хозяина и запрыгивать ему на грудь передними лапами, высунув язык из довольной морды.

– Так, все, прекращайте! – скомандовал Андрей Игоревич, немного поиграв с ездовыми собаками как ребенок, потеряв терпение, и принялся распинывать тех, кого он приручил, специально целясь обшарпанным носком берца псам под брюхо. Те жалобно повизгивая, слегка поджав хвосты, грустно и боязно озирались на внезапно изменившегося человека, повадки которого были не всегда понятны зверю. То он веселый, пахнущий резким, но потом приятным расслабляющим запахом, мог практически полдня проваляться в снегу, играя как ненасытное дитя с собаками. То он сухо и без лишнего ребячества вываливал в кормушку кастрюлю отходов, а потом дышал горьким противным воздухом, даже не погладив ни одного. Все же странный был этот человек, хоть и щедро кормивший, думалось вожакам упряжек.

Сытые собаки лениво посапывали, развалившись прямо на снегу. Андрей Игоревич, удовлетворившись видом ездовых, принялся проверять их привязи, которые крепились на вбитых в землю кольях. Заменил одну веревку у пытающегося освободиться прошлой ночью пса и начал еще раз перекладывать пожитки в санях, а вернее сказать все то, что могло пригодиться в безжалостной зимней степи. Сопки у горизонта словно белым пухом укрылись облаками за предыдущую неделю пути.

Расчехлив бинокль, сверяясь с картой и компасом, Андрей Игоревич сделал какие-то пометки корявым почерком в тетради. Затем всё из того же любопытства стал наблюдать через окуляры за спокойной жизнью кочевого человека, живущего в степи. Чабан расхаживал в верблюжьем одеянии, ловко растопыривая ноги, обутые в ичиги; напоил двумя ведрами талой воды коня и принялся кормить собаку. Здоровенная овчарка банхар, в половину роста лошади, с расстояния в километр от места дислокации палатки напоминала Андрею Игоревичу медвежонка. В прошлом слесарь по специальности и собаковед по призванию, военный человек по роду деятельности с тоской наблюдая за повадками этой монгольской породы, четвероного друга коренного жителя Забайкалья, грустными глазами посмотрел на ленивых и довольных своей жизнью хаски. Харкнув в снег, военный поправил балаклаву белого цвета, свернутую на макушке в тюбитейку, и вернулся в палатку.

– Говорил же, что сегодня юрту поставит, – снимая берцы и массирующими движениями принявшись разминать затекшие от неудобной обуви ноги, сказал Андрей Игоревич, обращаясь к молчавшему у буржуйки истопнику, – К нему еще утром сыновья приезжали, на верблюдах, юрту привезли, да так кое-что по мелочи. Так что, гоните, товарищ майор, косяк!

– В Большом Городе отдам. С собой нету, – отозвался на законное требование Сергей Олегович, старше капитана всего на год. Тот уже принялся раздеваться до трусов и, оккупировав умывальник из пятилитровой бутылки и гвоздя с затычкой, занялся дезинфекцией тела, намыливаясь куском хозяйственного мыла. Начисто смыв с себя радиационную пыль (хотя уровень фона и не превышал допустимой нормы в 0,3 микрозиверта, что соответствует 30 микрорентгенам в час, то есть допустимому уровню облучения радиацией снега), Андрей Игоревич, насухо вытерся вафельным полотенцем. Всё так же в трусах и майке с камуфляжным рисунком занялся мытьем посуды в мыльной воде, в которую он заблаговременно настругал стружку от обмылка. Выскоблив начисто присохшую грязь и остатки еды, Андрей Игоревич еще раз тщательно вымыл руки, но на этот раз уже с дегтярным мылом. После принялся скоблить щетину бритвенным станком со сменным лезвием, прежде обильно распарив лицо горячей водой и намылив пеной.

– Когда выходим? – приводя в порядок растительность на скулах, спросил Андрей Игоревич у своего начальника, доламывающего на тот момент длинный ящик из-под реактивной ракеты для «Град». Открыв дверцу самодельной печки буржуйки, жар от которой заставлял обоих офицеров без всякого стеснения щеголяли в одних трусах и резиновых шлепках на босу ногу, Сергей Олегович подбросил в огонь несколько деревянных обломков с гвоздями.

– Брейся пока, потом оружие прочисти, и можешь спать. Сегодня ночью выступаем. – сказал майор своему практически одногодке капитану и продолжил, – Только когда спать будешь, сильно не усердствуй, когда о бабах думаешь. Раздражает.

Облученный приличной дозой радиации в районе леса пушистых елей и сосен с седыми иголками —очаровательного места Северной Тайги – Сергей Олегович надышался воздухом, пропитанным стронцием-90 и цезием-137, у которых период полураспада примерно одинаков, получил рак легких и до рвоты не выносил, когда рядом кто-то курил. Обильно пропитанный нуклеотидами майор к тому же лишился мужской силы, заработал импотенцию и стал малопривлекательным для женщин.

Расстелив на ящике-столе, перевернутом вверх дном, чисто выстиранную простынь, Андрей Игоревич принялся поочередно, аккуратно и без лишней спешки разбирать свой АК-74М. Разобрав его практически до основания, чистюля Андрей Игоревич прочистил специальными щетками из пенала каждое отверстие, куда только мог добраться, вычищая грязь на стол. Протерев более грубые части автомата, он принялся смазывать каждую задействованную при стрельбе деталь специальной ружейной смазкой, периодически проверяя на жесткость и мягкость хода боёк, взаимодействия спускового курка и пружины, а также прочих частей оружия. Удовлетворившись работой узлов трофейного АК-74м, Андрей Игоревич собрал автомат в обратном порядке, нацепил на него обвесы: прицел ПСО-1, подствольный гранатомет ГП-25 и глушитель ПБС на дуло. Еще больше радуясь проделанной работой и довольный собой, Андрей Игоревич, не торопясь, но все же быстро собрался проверить лающих собак, а заодно покурить после кропотливой работы. Метрах в десяти от палатки стоял на задних лапах толстенький и пушистый суслик монгольских степей. Андрей Игоревич, сидя на корточках, все так же в одних трусах, но с накинутой на плечи белоснежной верней частью комбинезона, с погоном на груди и замазанными белой краской звездами, наблюдал за до боли милым созданием. Сделав тяжелый вздох, Андрей Игоревич докурил сигарету и, зайдя в палатку, подошел к собранному автомату, снял с предохранителя, передернул затвор, загнав патрон в патронник, вышел и стал высматривать в прицел свою жертву. Присев на колено, опираясь ногой в снег, со слегка подрагивающей мышцами раненной в предплечье руки, обмотанной эластичным бинтом, Андрей Игоревич, прижав приклад оружия, выстрелил глухим хлопком, скорее напоминающий скрежет, повалил зверька, находившегося уже в пятидесяти метрах от прежней стойки.

Зайдя в палатку, он положил тарбагана в чистую кастрюлю. За процедурой внимательно проследил наблюдательный Сергей Олегович.

– Вот не можешь ты без этого, – бурчал майор, принявшись аккуратно разделывать, больше напоминающего перекормленного зайца зверька, ловко орудуя армейским ножом с широким лезвием. Распотрошив тарбагана и выбросив потроха и голову в отдельную кастрюлю для отходов, Сергей Олегович беззаботно освежевал зверька, из шкуры которого позже намеревался сделать чехлы для своей и капитанской фляг. Когда Сергей Олегович закончил с разделкой тушки, Андрей Игоревич вынес потроха собакам, как всегда довольным всем и вся, вернулся в который раз за утро в палатку и продолжил разборку и чистку поистине мирового шедевра концерна Калашникова, принадлежавшего майору. Самозарядный карабин «Сайга» МК-107/АК-15 с планкой Пикатини для установки коллиматорного прицела, с облегченной, такой же новой разработки цевьем, с установленной эргономической рукоятью, а также телескопический приклад с регулируемыми длиной и высотой, для Андрея Игоревича являлся настоящим сокровищем. Капитан мечтал сходить когда-нибудь на большего зверя в Северную Тайгу или Восточную Даурию. Окончив разбор и прочистку с тщательной смазкой «Сайги», а также сборку карабина, Андрей Игоревич изволил почивать на раскладной кровати, дочитав предпоследнюю главу «Книги Пяти колец» в оригинале (на японском). Засунул крепким сном бойца.

Сергей Олегович, уже промыв основательно окровавленное мясо, приступил к рубке костей, хребта и ребер, после чего уложил кусочки мяса в ведро с теплой водой, для отмачивания. По окончании разделки майор перешел к наведению порядка в помещении, гуляя с веником по деревянному настилу. Закончив уборку, Сергей Олегович еще раз проверил смазку и ход затворов оружия, и, недолго думая, принялся прочищать свой табельный «Glock-17» с установленными 2ПС и ЛЦУ «Клещ мини». Покончив со своим пистолетом, майор принялся за пистолет капитана, за ОЦ-27 «Бердыш» с установленным глушителем. Вздохнув, Сергей Олегович окинул взором наведенный в расположении группы разведчиков порядок. Двуместная брезентовая палатка обогревалась буржуйкой, сделанной из ржавой бочки, поставленной дырявым дном на жаростойкие белые кирпичи вместо поддувала. Чистота стояла в расположении предельная.

Украдкой, пока спит капитан, майор вытащил из золотой пачки одну сигарету, хотя заранее знал к чему приведет его затея. Прикурив самодельной зажигалкой, сделанной каким-то мастером из обоймы АПС, с мелкой гайкой и газовой автогенной горелкой на макушке, Сергей Олегович прижег горячим воздухом сигарету и легонько затянулся. После половины, выкуренной не в затяг сигаретки, майор почувствовал, что ему нехорошо и с пробивающимся кашлем он бросился в отхожую, где его обильно прорвало, прополоскав горло и рот остатками завтрака, после чего он выбросил тут же окурок.

– Покурил, бляха муха! – выругавшись, подытожил майор, заходя в палатку, принявшись за готовку обеда.

Андрей, еще молодой красивый, белобрысый парень, с еще не пробившимися волосками на лице, лихо косил сочную, покрытую блестящими капельками росы зеленку, пахнувшую мятными степными травами. Вот уже тетя Тамара зовет мужиков с работы обедать и вот он стол, уставленный алюминиевыми тарелками со свежими, парящимися щами, банкой сметаны, разлитым по стаканам крепким беленым молоком чаем, черным хлебом, разрезанным по-деревенски и зелень с репчатым луком. Мясо на столе было редкостью. Мухи и пауты вмиг осадили обеденный стол, а люди, уставшие после тяжкого утреннего сенокоса, лениво отгоняли настырных насекомых, изредка вылавливая их в супе или стаканах. Но обед – дело всегда хорошее, а курево у мужиков – это святое, особенно после сытного обеда. Кругом тогда стояла летняя благодать…

– Капитан Поздняков, подъем! – шутливо скомандовал майор, – Форма одежды свободная, обед готов!

На импровизированном столе, сколоченном из остатков ящиков, разнося по палатке фееричный аромат, стояли два блюда в пластиковых одноразовых тарелочках. Гречневая каша с подливом из томатного соуса, с обваренными умелой рукой заботливого повара Сергея Олеговича лапками тарбагана и покрытое все это зеленым горошком, вмиг оказались во рту Андрея Игоревича. На полу стояли две надорванные коробки армейских сухих пайков, добытые ими в развалинах забытых складов бывшей столицы Забайкальского края.

Пообедав, как и полагается, капитан вышел еще раз покурить, но на этот раз – с автоматом на шее, осмотрел в оптику прицела окрестности и, обнаружив пустую юрту чабана, а вдалеке – пасущееся стадо с самим пастухом, Андрей Игоревич, облегченно выдохнув, вернулся в палатку и начал колдовать над военного образца картой. Контрольный раз сверившись с заметками в тетради, он радостно пошел кормить собак обедом.

– Сутки ходу, не больше, – отрапортовал по возвращении Андрей Игоревич майору, лежавшему на своей сетчатой кровати и читающего местную тонкую газетенку краевых новостей и событий, состоявших зачастую из сухих криминальных сводок.

Примечание.

банхар – порода крупных монгольских собак;

бухлер – национальная бурятская еда, вкусный суп с большим количества мяса, картошки, лука.

Глава 2

Егор Николаевич, в селе более известный как просто дед Егор, встал сегодня действительно рано, не позднее семи часов, и успел уже истопить русскую печь, приготовить еду из скромной овощной пищи, и от нечего делать занялся штопаньем валенок внука. Всю жизнь прожив в этом доме, сразу после того как вернулся из Афганистана, дед Егор вырастил в нем сына Колю, успевшего повоевать в обеих чеченских компаниях на Кавказе, и после относительно не долгого его хождения по земле, а именно тридцать семь лет, схоронил его. Жена Николая тут же вышла за кого-то замуж и уехала на запад, бросив внучка Данилу еще до Войны. Позднее на покой ушла и супруга Ефросинья. Так и зажил дед, хотя и был овдовевший, тихой и мирной жизнью счастливого старика, находившего свою отраду и утешение во внуке.

Практически сразу после похорон жены Ефросиньи Егор Николаевич водрузил на свои уже дряхлые и сухие плечи все хозяйство, состоящее из небольшого огорода с грядками. Засыпанная снегом земля не давала покоя старику, с детства приученному к ручному труду, и в зимнее время, тоскуя, не зная, чем себя занять, дед занимался мелкими делами по дому. Починив подошву прохудившегося валенка, Егор Николаевич внимательно осмотрел второй обувок. Приняв решение, что левый валенок в порядке и не нуждается в ремонте, Егор Николаевич поставил обувь осиротевшего внука Данилы, похоронившего еще мальчишкой отца алкоголика, и потеряв без вести мать, пропавшую сразу же после похорон мужа. Сняв очки с носа, дед Егор принялся набивать крепким самосадом, монгольского происхождения табаком свою деревянную трубку, с прожженными точками по краям – числом побежденных противников в одном из боев в ущелье Центральной Азиатской Республики Афганистан.

Сладко покуривая горьким дымком, Егор Николаевич не заметил, как стал дремать, а вскоре вовсе уснул так и сидя на стуле, выронив изо рта курительную трубку. Так спавший дедуля, мило похрапывая во сне не сразу разобравшись в чем дело, проснулся от звука дребезжащего стекла в раме и поднял трубку с высыпавшимся на ковер жженым табаком. Стучались со стороны палисадника.

– Кого еще там леший принес в такую рань? – недовольный просыпанным мусором на полу бурчал дед, —Может Данилка с солонцов вернулся? Да тот бы через ограду перелез и сам бы калитку открыл. Да и раньше пятницы он не заявится. Это что получается: после завтра? – разговаривая сам с собой, Егор Николаевич глянул на обрывной календарь местной типографии, висевший на стене.

– Да иду! – пропихивая больные ноги в валенки и одевая старый тулуп, пробурчал дед, выходя в сени. Со стороны ворот слышался собачий лай и повизгивание. Проспавший петух мигом встрепенулся и прогорланил свое фирменное «Кукареку!», разбудил дремавших наседок, которых в курятнике насчитывалось около дюжины. На звуки петуха незваные псы еще больше залились лаем, но так как до деревни было добрых три километра, а изба и участок находились в чистом поле, лай был просто бесполезным звуком, раздражавший людей у ворот.

Все же Забайкальский хутор не похож на Донские хутора. Большая и красивая изба, покрытая оливковой краской на стенах, украшенная резными ставнями и натянувшая на свою макушку серый шифер, простой деревянный дом, нежно греющийся в лучах алой зари. Непосвященному человеку могло даже показаться, что дом и хозяйство, огороженные ровным штакетником по фасаду и жердями в огороде, были оставлены исчезнувшей деревней. Словно вся деревня, переселившись на другое место, забыла один дом. Но он тут стоял вовсе неспроста.

– Ну, кто там, Данилка ты что ли? – открывая ворота с железным засовом, отворяя калику, спросил Егор Николаевич. У ворот стояли две одинаковые мужские фигуры, облачение в белые зимние комбинезоны, которые до войны предпочитали носить разведчики спецслужб. Лица обоих военных были спрятаны под глазастыми балаклавами, такого же белого цвета, как снежный саван до самого горизонта.

Кое-как разглядев на фальшпагонах белые звезды майора и капитана, Егор Николаевич понял, что перед ним люди серьезные.

– Семенов Егор Николаевич? – обратился к старику майор, заглядывая на оттиск советского образца военного билета, сверяясь с какой-то пожелтевшей от времени бумагой. На документе были нанесены: прописной текст, синяя круглая печать в виде окантованного национального орнамента «Хатар Угаза» и по краям – рисунок гор с восходящим солнцем, с колосьями пшеницы, обвитой четырьмя с каждый стороны белыми (по числу бурятских родов) витками национальной ленты. Андрей Николаевич тем временем был занят привязкой загнанных до вылетающего из груди сердца собак к изгороди палисадника.

– Да, он самый. А вы ребята, собственно, кто будете? – полюбопытствовал дед Егор, уже почувствовав мгновения страха. Каким-то инстинктивным чутьем, а может даже мудростью, которой славился дед в здешних местах, старик понимал, что пришли к нему не из местной округи, а что приехали издалека, причем на собаках, и что дело к Егору Николаевичу у них действительно серьезное.

– Отец, пусти нас в избу, мы свои! – Демонстрируя повисший на шее автомат, произнес Андрей Николаевич. Майор тем временем еще раз пересмотрел карту довоенных лет, сверился с координатами на документе и со спокойной душой выдохнул:

– Точно тут. Батя, пусти по-хорошему, свои мы, с Агинских степей мы, – упаковывая бумаги в полевую сумку, сказал Сергей Олегович, – Пусти батя в дом, мы с дороги и голодные, как черти.

– Так бы и сказали сразу, что агинчане, со степей. Это что же, вы на собаках да на лыжах сюда прямо добирались? – уже более спокойно заговорил дед Егор.

– Вообще то, мы из Внутренней Монголии, почти месяц по степям ползаем, всё тебя, отец, ищем, —проходя в сени, проговорился капитан, на что Сергей Олегович покрутил пальцем у веска, словно намекая или донося мысль Андрею Игоревичу. Уже довольно плохо слышавший Егор Николаевич так и не расслышал последнюю фразу, поплелся, хрустя валенками по снегу, за своими довольно-таки наглыми незваными гостями, которых дед не в силах был бы прогнать.

– Чудна у меня форма, сынки, – приготавливая завтрак, разливая подобие борща по тарелкам (все-таки старость брала свое, и изысканных вкусностей в доме давно не видели, довольствовавшись бурдой из овощей), любезно произнес Егор Николаевич. Офицеры, усевшись за стол в большем зале, принялись стучать ложками, при этом успевая закусывать ржаным хлебом с отрубями, который дед, иногда замочив в квасе собственного производства и сушил, позже похрустывая вкусными сухарями с крепким чаем. Еще в сенях снявшие, как и положено при входе в дом, головные уборы, без комбенизонов, в одних белых кителях военные за столом набрасывались на простую деревенскую еду, скромную, но сытную.

– Может, еще добавки? – поинтересовался дед Егор, видя здоровый аппетит мужиков, годившихся ему в сыновья. Он на мгновенье даже вспомнил покойного сына, пришедшего с войны контуженым и найдя свою кончину на дне бутылки.

– Нет, нет, спасибо отец! – Практически в один голос произнесли обедавшие мужчины, иногда поглядывая на скудную обстановку в избе. Напротив стола, у стены, украшенной красивым ковром с таежным сюжетом в виде рисунка охоты, стояла кровать супруги Егора Николаевича. Впереди подпирая печку находилась кровать самого деда Егора. Обе кровати были заправлены красивыми покрывалами зеленого цвета с чудными узорами. По праву руку от майора, так же возле стены между окон, выходивших во двор расположился диван Данилы, заправленный по-военному аскетичным синим одеялом с полосами у края и подровненной табуретом подушкой. Позади сидевших офицеров был расположен буфет для посуды, уставленный изысканными образцами редкостей. В красном углу, по леву сторону от печи и входа, стояли икона Богородицы с младенцем Христом, образ Спасителя с заповедями в руке, и лик Николая Чудотворца. Правый угол занимала массивная советская радиола, которая давно не ловила ни одну радиостанцию, несмотря на все тщетные попытки Данилы услышать людей из других городов. Иногда выход в мир все же происходил, когда ловились обрывки шипения и переговоров местных военных на УКВ, но чаще всего приемник использовали как проигрыватель, особенно в тихие, одиночные зимние вечера, слушая музыку как времен расцвета СССР, так и периода упадка и развала могущественной страны. Последние пластинки, времен Перестройки, особенно любил и бережно хранил Данила.