- -
- 100%
- +
Интерлюдия. Холкомб
Январь 1917 года, середина. Восточный Хэмпшир, посёлок в десяти милях севернее Портсмута.
До фермы Стивенсонов четыре мили. Холкомб проехал три с половиной — у изгороди ждал констебль Кэррик. Без шинели, в одной форменной куртке, красный от мороза. Велосипед лежал на боку у канавы, педаль ушла в иней.
— Сэр.
— Кэррик.
— Я не входил.
— Вы это уже сказали Эйсбриджу по телефону.
— Я повторяю.
Холкомб слез с велосипеда, прислонил к столбу. Достал блокнот, два карандаша. Один в руку, второй за ухо. Камеру на треноге оставил у изгороди, не разворачивая. Сначала посмотреть.
Кэррик стоял.
— Сколько служите?
— Восемь месяцев, сэр.
— Жена?
— Энн. С октября.
— Дети?
— Нет, сэр.
— Ждёте?
— Энн считает — да.
Холкомб кивнул. Высморкался в платок: катар у него с осени не отступал, сморкался по обязанности, не по привычке.
— Идите за мной до двери. Внутрь не входите.
— Сэр.
Дом серый, оштукатуренный, черепица в подтёках сажи. Северная стена обвита сухим хмелем — Стивенсон жену за такое отчитал бы, не отчитал. Стало быть, не успел. Дверь не заперта, не плотно закрыта и не распахнута — приоткрыта на ширину ладони. На пороге свежий комок мокрого снега. Кто-то выходил ночью.
Холкомб толкнул дверь плечом, перчатки не снимал.
В сенях пальто Стивенсона на крюке, синий флотский бушлат с номером «А» на воротнике. Сапоги внизу. Один наклонился вперёд, будто его поставили торопливо. У стены лопата, сухая земля на лезвии — та самая. На полу мука — не россыпью, тонким следом от кухни к двери, как от мокрого ведра. Холкомб провёл носком ботинка. Мука, точно. Кухонная.
Стивенсона он знал. Не близко. Три встречи. Первая в декабре, через четыре дня после того, как Стивенсон вернулся на ферму. Сосед Эдвардс прибежал, говорил: Стивенсон второй вечер сидит в поле под вечер, час, два, не шевелится. Холкомб приехал. Стивенсон стоял с лопатой, отвечал односложно. На вопрос «как корабль» сказал «корабля нет». На вопрос «как вы вернулись» промолчал. Лицо обыкновенное, чуть осунувшееся. Холкомб уехал. Записал в дневник одной строкой: «Стивенсон, возвращенец с „Audacious“. Молчит. Беспокойства не вызывает». Вторая встреча — у пивной в начале января, кивнули. Третья — позавчера, на просёлке, мимоходом.
Кухня — первая комната налево. Холкомб встал в дверях.
Сначала стол. Это и была вся комната, в первый момент: стол, скатерть, на скатерти что-то выложенное аккуратно, как для гостей. Потом печь. Бока тёплые: воздух у медной задвижки чуть дрожал. От печи тянуло сосновой щепой. Больше ничего. Окно. Стекло целое. Шторы задёрнуты. Лампа на полке не горит, фитиль на минимуме.
Потом стол снова.
На скатерти лежали три головы. Не в куче — пирамидкой: две снизу, одна сверху. Снизу побольше, сверху поменьше. Срезы у каждой ровные, как одним движением, и тёмные: их прижигали. Печь объясняла. Скатерть белая, кружевная по краю, не запачкана. Не капало.
Холкомб постоял в дверях. От печи всё тянуло сосновой щепой. Не пахло железом, не пахло мясом — ничем, что бывает на кухне, где трое лежат сутки. Перчатки на руках стали холодными изнутри. Холкомб переступил с ноги на ногу. Раз. Не заметил. Печь объясняла срезы. Запах не объяснял.
Жена Стивенсона. Мальчик. Девочка.
Холкомб узнал не сразу. Лица спокойные, как у спящих, и глаза закрыты у всех троих. У мёртвых глаза сами не закрываются. Кто-то закрыл. На лбу у каждой — символ. Один и тот же, выцарапан ногтями. Ноготь у мальчика обломан, обломок лежит у миски с яблоками. Холкомб отметил. Записал. Карандашом.
Символ — спираль в обратную сторону, с зацепкой посередине, заглубляющаяся в себя. Взгляд её плохо удерживал. Холкомб переписал в блокнот форму одной строкой: «спир. обр. с заглубл. зацеп., повтор трижды, идент.». Не зарисовывал. Карандаш держал твёрдо. Рука не дрожала.
Не у всех руки дрожат сразу.
В соседней комнате сидел Стивенсон. В кресле, у окна, лицом к окну. Между ног — охотничье ружьё деда, бельгийское, курковое. Ремнём через плечо. Затылка не было. Холкомб не подходил ближе двух шагов.
У правой ноги Стивенсона лежал лист, сложенный пополам и ещё раз. На внешней стороне — одна строка. Латинские буквы, не складывающиеся ни в одно слово известного языка. Холкомб посмотрел три секунды. Перевёл взгляд на оконную раму. Снова на строку. Снова на раму.
Записку не разворачивал.
Достал бумажный пакет — коричневый, толстый, казённый. Положил записку внутрь надписью вниз. Запечатал. Подписал на пакете дату, место, время: «14.I.1917 / Стонли / 09.40».
Камеру внёс не сам — позвал Кэррика. Кэррик внёс штатив и чемодан, поставил у двери кухни, не вошёл.
— На воздух. Подождите у изгороди. Если проедет почтальон Уитлок, отправьте обратно. Я не готов давать показания.
— Сэр.
Холкомб сделал четыре пластины, с четырёх углов, по часовой. Пятую крупно — на ближайший лоб, на символ. Лампу зажёг, подождал, пока пламя выровняется, выдержал пятнадцать секунд. Потушил.
В комнате Стивенсона снимать не стал. Записал словами:
Возвращенец Артур Стивенсон, матрос с «Audacious». Застрелился из ружья. Положение — кресло у окна. Записка в пакете, не вскрыта. Поза не нарушена. Ружьё деда, бельгийское. Тело передать в Хэмпширский морг по согласованию с шерифом графства.
Помедлил. Дописал:
Знак на коже жертв, три повторения. Форма символа не соответствует известной геральдике, известной татуировке, военному значку или цеховому знаку. Передано фото в Скотланд-Ярд для идентификации.
Закрыл блокнот. Сложил камеру. Вышел.
Кэррик стоял у изгороди. Снег пошёл мелкий, с северо-востока. Ложился на черепицу слева направо.
— Сэр, я видел. Что мне делать?
Холкомб посмотрел на него. На белое пятно на щеке, на синие губы, на чёрные руки в форменных перчатках.
— Идите домой, к Энн. Сядьте с ней у печки. Если она спросит — соврите, что нашли тело пьяного на тропе.
— Сэр.
— Через трое суток придёте ко мне в «Эльм-Лодж», на Хай-стрит. Если не застрелитесь.
Кэррик молчал.
— Я не шучу, Кэррик. Через трое суток. Раньше не приходите, позже тоже. И до этого не глядите подолгу ни на одну стену, ни на одно окно. Если что-то покажется, что вы видите, — не зарисовывайте.
— Я не рисую, сэр.
— Не начинайте.
Кэррик надел шинель, сел на велосипед, поехал. Холкомб стоял у изгороди, пока его не скрыл поворот. Завернул камеру в брезент, привязал к багажнику, сел сам. Поехал не к Стонли, а к Эйсбриджу — в окружной полицейский участок. Оттуда казённый телеграф шёл в Лондон без задержки.
Телеграмму отправил в две строки.
На полпути встретил шерифа графства, верхом. Старик без двух пальцев на левой руке. В кухню сам не полезет — будет ждать гробовщиков у изгороди. Холкомб сказал:
— Трое в кухне. Стивенсон сам, в соседней. Гробовщиков из Портсмута. До них внутрь никого.
Шериф кивнул. Поехал к Стивенсонам один.
* * *
Пансион «Эльм-Лодж» Холкомб занимал семнадцатый год. Хозяйка миссис Форрест, вдова пастора Хэмблтонской церкви. Дочь хромая, разговаривала редко. Холкомб занимал две комнаты на втором этаже — спальню и кабинет. На каминной полке три фотографии матери. Мать умерла в августе. Жены не было.
К ужину спустился. Поел: баранина с тушёным луком, картошка, хлеб. Чая две чашки, индийский, без молока. Миссис Форрест спросила, как день. Холкомб ответил: тяжёлый. Миссис Форрест больше не спрашивала.
После ужина поднялся в кабинет. Зажёг лампу. Сел.
Открыл служебный дневник — тридцать первый по счёту, в чёрном клеёнчатом переплёте. Записал день. Кратко: ферма Стивенсонов, девять-сорок утра, четыре пластины, пятая крупно, тело Стивенсона, записка, шериф уведомлён, тела в морг, рапорт в Лондон.
Перевернул страницу.
На обороте лежала квитанция за бензин. Холкомб взял её левой. Карандаш правой. Зарисовал по памяти знак. Получилось ровно.
Посмотрел.
Через полминуты зарисовал ещё раз — рядом, тем же карандашом, не сверяясь с первым. Получилось ровно так же.
Отметил в дневнике одной строкой:
Зарисовал из памяти дважды. Идентичны.
Подчеркнул «идентичны». Через несколько секунд подчеркнул ещё раз — той же чертой, поверх. Получилось толсто.
Закрыл дневник. Лампу не погасил. Подошёл к окну. Снег шёл уже густо, в свете фонаря у соседнего дома косо. Под фонарём прошёл человек. Кто — не разглядел. Шаги не Кэррика. Чьи — не разобрал.
Лёг не раздеваясь. Долго не засыпал.
* * *
Утром купил газеты — все, какие давал почтмейстер: «Таймс», «Дейли Мейл», «Морнинг Пост», «Хэмпшир Телеграф», вчерашний «Портсмут Ивнинг Ньюс». Принёс в кабинет, разложил на столе, налил кофе.
К половине одиннадцатого знал.
Манчестер: три заметки на третьих полосах. Три посёлка в окрестных приходах, в каждом — семья, отец вернулся с моря, убил жену и детей, застрелился. Заметки осторожные, без подробностей. Про знаки в «Таймс» ни слова, в «Дейли Мейл» полусловом — «необъяснимые ритуальные действия», в «Хэмпшир Телеграф» словом — «ирландские письмена», ошибочно. Ланкашир — деревня под Болтоном, та же история. Кент — два посёлка. Девон — один, в Эксмуте, заметка двухнедельной давности, перепечатана.
Манчестер. Ланкашир. Кент. Девон. Теперь и Хэмпшир.
Это не одиночки.
Холкомб сложил газеты в стопку. Пошёл к камину, не положил, вернулся, оставил на столе. Сел. Достал бумагу. Начал рапорт в Скотланд-Ярд.
Писал четыре часа. Двадцать одна страница. На пятой обнаружил рисунок.
Не сразу. Сначала заметил, что почерк начал крениться — строки шли вниз, к правому краю, на пятой строке снизу вниз сильно. Холкомб поднял голову, размял правую руку. Опустил глаза. Между четырнадцатой и пятнадцатой строкой, в полях, стоял знак. Один раз. Спираль в обратную сторону, с заглубляющейся зацепкой. Не его рукой — то есть его, но он этого жеста не помнил.
Посмотрел долго. Вырвал страницу.
Перечитал страницы первую-четвёртую с самого начала. На третьей в правом нижнем углу — чёрный кружок, мелкий, без формы. На второй — точка. На первой — ничего. Холкомб вырвал третью и вторую тоже. Первую оставил.
Начал заново. Дошёл до того же места, остановился — там, где почерк ушёл в поля. Не дал. Записал слово «знак», слово «не зарисовывать», обвёл рамкой. Продолжил.
К шести закончил. Двадцать одна страница плюс три вырванные.
Сложил рапорт в конверт, конверт в портфель, портфель в нижний ящик стола. Завтра до девяти в Эйсбридж, оттуда в Лондон ночным поездом, с пометкой «срочно».
Если будет завтра.
Эту мысль не записал. Записал только: рапорт, 21 стр. Обнаружен непреднамеренный жест в полях. Изъято 3 стр. Переписано.
Вечером пошёл в паб «Якорь». Заказал пиво. Держал пинту в правой руке, как обычно. Не пил. Через двадцать минут поставил, не отпив, положил на стойку шиллинг и шесть пенсов, ушёл. Бармен Райли ничего не сказал — у Райли с осени сын в Реймсе на лазаретной службе. Райли вообще нечасто говорил.
Дома Холкомба ждал Кэррик. Стоял у крыльца — в пяти шагах, в шинели, со снегом на плечах.
— Я сказал — через трое суток.
— Сэр, я только проведать.
— Кэррик. Идите. Домой. К Энн.
Кэррик не двинулся. Холкомб подошёл к окну своего кабинета — окно на первом этаже, миссис Форрест разрешила ему занять одну комнату внизу под бумаги. Открыл изнутри: с вечера створка стояла отворённой на палец. Голос наружу.
— Кэррик. Я в порядке. Идите домой. Ещё двое суток.
Кэррик услышал. Кивнул. Поправил воротник. Пошёл.
Холкомб закрыл створку.
* * *
Шестнадцатого, в восемь утра, миссис Форрест внесла в кабинет поднос с чаем.
Кабинет аккуратный. Стол на месте. Лампа потушена. Бумаги сложены в стопку, придавлены пресс-папье. Дневник раскрыт. Стул отодвинут от стола на ширину ладони, как Холкомб всегда отодвигал, вставая.
На крюке для шляпы у двери висел Холкомб. Ремень шёл от крюка вверх к потолочной балке. Петля не из ремня — из шёлкового галстука, чёрного, того, что Холкомб купил в прошлом сентябре на похороны матери. Лицо серое, спокойное. Глаза закрыты. Руки висели вдоль тела. Один ботинок с ноги — слетел при опускании, лежал у плинтуса. Второй держался.
Миссис Форрест поднос не уронила. Поставила на стол без стука, обогнув висящего, не задев. Села в кресло у окна. Посидела минуту. Встала, пошла за дочерью. Дочь умела звонить по телефону: Холкомб научил её в прошлом году, специально на этот случай.
Кэррик пришёл через двадцать минут. Не задрожал, не вскрикнул. Снял фуражку у двери, как заходил всегда. Кивнул миссис Форрест. Прошёл в кабинет, подошёл к столу, не к телу. Раскрытый дневник перевёл к свету.
На последней странице — знак. Не один. Двенадцать раз подряд, по нисходящей, в столбик: первый крупный, как в полях черновика, второй поменьше, пятый с ноготь, восьмой с горошину, одиннадцатый едва различим, двенадцатый — точка, аккуратная, обведённая в кружок диаметром в полмиллиметра.
Кэррик закрыл дневник. Положил на сторону Холкомба, как нашёл.
Снял Холкомба с крюка. Один.
* * *
Рапорт ушёл в Скотланд-Ярд по той же почте, что и официальное уведомление о смерти инспектора.
Пакет с запиской и пять пластин — отдельным курьером.
Рапорт прочитали двое.
Детектив-сержант Стивен Ривс, тридцать четыре года, женат, двое сыновей. Прочитал в пятницу девятнадцатого января. Ушёл с работы в обычное время. Во вторник утром инспектор Драммонд нашёл его в кабинете на набережной Виктории, в кресле, с табельным «Уэбли» на колене и одной пулей в виске. Окно приоткрыто, занавеска задёрнута. На столе двадцать одна страница рапорта, прижатая чернильницей. Поля рапорта чистые. На отдельном листе у локтя — точка карандашом в правом нижнем углу.
Инспектор Уильям Пирс, сорок пять лет, бездетен. Прочитал в субботу двадцатого. В понедельник подал заявление об отставке. В среду нашёл в «Таймс» объявление о молочной ферме в Йоркшире, под Хелмсли, четыре акра, корова, две лошади. Уехал в четверг. Не возвращался в Лондон, не женился. Когда умер в тридцать втором, в архиве ярда нашли его последний рапорт — оборванный на полуслове, без подписи.
Фотографии Стивенсонов, рапорт, дневник, нераспечатанная записка ушли в закрытый архив контрразведки.
Один комплект пластин — четыре общих кадра, один крупно — отправили в первую неделю февраля в Адмиралтейство, в кабинет директора Морской разведки. Контр-адмирал Холл получил его в среду, после полудня, нераспакованным. Поставил на угол стола, поверх февральской сводки капитана Хардкастла. Распаковал на следующее утро.
В Хэмпшире констебль Кэррик отслужил положенные двое суток. В пятницу пришёл в «Эльм-Лодж» в назначенный час. Никто его не ждал. Постоял у крыльца, как стоял в среду. Ушёл. До конца января служил без замечаний. В начале февраля подал прошение о переводе в пехотный батальон, на пополнение во Фландрию. Прошение удовлетворили. Энн родила сына в июле. Имя сыну дала Эдвард — в честь инспектора, у которого её муж служил последние месяцы перед фронтом.
В соседней деревне, в трёх милях севернее Стонли, миссис Агнес Кэйзер в начале февраля написала кузине в Лондон одну фразу. Обтекаемо: поселковую почту вскрывали в Портсмуте, и она это знала. В соседнем приходе в январе случилась беда. Газеты пишут уклончиво, и я не ищу подробностей, но прошу тебя, Гвен, передай Джонни — пусть бережёт себя в эту зиму больше обычного.
Письмо дошло. Гвендолин Джеллико прочла его за столом в Admiralty Arch, утром, мужу за чаем. Джеллико кивнул. Положил руку на её руку. Не ответил отдельной строкой — ответил общим письмом две недели спустя: про детей, про погоду, про чай. Про Стонли — ни слова.
Газеты к концу февраля писали о других делах.
Снег в Хэмпшире стоял до середины марта.
Глава 14. «Депеша Николаю»
Первая неделя февраля 1917 года. Лондон, Адмиралтейская арка.
В первый понедельник февраля Джеллико пришёл в кабинет в семь сорок две — проверил по часам у Эллиота, когда снимал шинель, — и до восьми двадцати никого не принял. Так было заведено с возвращения из Скапы: с тридцать первого января, с того поезда из Терсо, с двадцати восьми часов в купе при опущенных шторах и с Каули, который сидел напротив с манометром на коленях и считал по пульсу, сколько ещё. К восьми утра в Лондоне у Джеллико держалось то слабое равновесие между правым лёгким и левым, в котором лежала пуля, — равновесие, позволявшее работать стоя. К десяти стоять было уже трудно. К полудню он садился. Так шла зима.
Кабинет в Адмиралтейской арке был тёмен по углам и светел только у окна — свет шёл из-за парка, серый, февральский, как стоял с октября. Стол стоял на старом месте: чернильница, перо, лампа, пресс-папье, малая папка слева, большая папка справа. От лампы шёл лёгкий запах керосина, по углам — угольная гарь от плохо горевшего камина. Газета лежала отдельно — «Таймс», свежая, ещё не разрезанная. У одного угла Эллиот всегда отгибал кусок в дюйм, чтобы сразу видеть третью полосу. Эллиот это делал по своей привычке, не по приказу. Джеллико этой привычки не отменял.
На третьей полосе стоял заголовок: «Железный адмирал держит линию». Над ним — чёрно-белая фотография, ракурс снизу, силуэт в фуражке у поручня «Iron Duke». Дата снимка — конец ноября, видно по гранёному погону: лишних нашивок на нём ещё не было.
Джеллико перелистнул газету лицом вниз. Положил под папку. Взял большую папку справа.
В правом ящике стола, который он не открывал, лежали пять кожаных томов в немецком переплёте.
Кашлянул в платок. Платок убрал в нагрудный карман.
— Эллиот.
Эллиот уже был у двери — он входил не на голос, а раньше голоса, за десять лет научился. В руках — две папки. Одна — обычная, в синем коленкоре, штабная. Вторая — серая, грубой бумаги, без штампа: только надпись от руки, простым карандашом, по верхнему краю — «Хардкасл, 4 февраля».
— Капитан Хардкасл просит четверть часа, сэр Джон. С восьми сорока.
— Пусть войдёт.
Эллиот положил папки. Серую — справа, штабную — слева. Вышел.
Джеллико раскрыл серую.
В ней лежало восемь листов, бумага плотная, машинопись через два интервала, разлинованная по графам. Первая страница — сводная: число судов, тоннаж, недели. Дальше — детализация. Хардкасл всегда делил по неделям: с понедельника по воскресенье, по британскому календарю, без скидок на праздники.
С четвёртого декабря по тридцатое января — восемь недель.
Восемьдесят семь судов.
Тоннаж — четыреста двадцать одна тысяча шестьсот тридцать. Не пик — пик впереди, по выкладкам Даффа. Дафф давал прогноз на февраль четыреста пятьдесят, на март — пятьсот, на апрель — восемьсот плюс. Дафф пока ни разу не ошибся в большую сторону. Иногда ошибался в меньшую.
Джеллико перевернул страницу. Левый глаз, под повязкой, оставался тёмен. Правый шёл по столбцам без задержки. Долго на цифрах не задерживался — помнил их. Цифры держал в голове со Скапы, обновлял к каждому понедельнику, сверял с Хардкастлом устно. В сводке смотрел не цифры, а раскладку — то, что Дафф называл «причины», и что у Хардкасла теперь шло пятью графами вместо одной.
Раньше — графа была одна: «утрата от военных причин». Подразумевала торпеду, мину, артиллерийский огонь. Эта графа в декабре закрылась.
Сейчас — пять.
Первая: «Не вернулись из рейса. Тел и обломков нет.» — в декабре два, в январе семь, к концу января одиннадцать. Первая неделя февраля по предварительной — три. Корабль уходит из порта, не приходит в порт. Между портами — открытое море, и больше ничего.
Вторая: «Найдены дрейфующими, экипаж отсутствует или мёртв.» — в декабре один (норвежский угольщик у Доггер-банка, разделка норвежская, экипажа нет, шлюпки на местах), в январе четыре. Один из четырёх — британский, «Святой Олаф», порт Ливерпуль, сорок две души. Найден в северном квадрате восемнадцатого января, дрейфовал шесть суток без огней. На палубе и в кубриках — тела с давностью семь-восемь суток. В трюмах — рыбу не нашли, она там быть не должна, но в одном из носовых кубриков — по протоколу береговой полиции Ярмута — обнаружен порядок, который полиция в рапорте описала тремя словами: «как при обряде». Подробностей в сводке Хардкасла не было — они были отдельным листом у Холла. Джеллико это знал.
Третья: «Прыжки экипажа за борт без боевой обстановки.» — в декабре одно судно, тридцать два за бортом ночью, корабль найден утром на ходу, на машинном — никого, штурвал заклинен. В январе — два. Хардкасл подчёркивал, что это подтверждённые случаи: то есть те, где есть свидетели с других судов или последний радиосигнал. Неподтверждённых — он не считал. У Холла была своя оценка. Она была втрое выше.
Четвёртая: «Расхождение по эфиру. Сигналы от собственных судов с ложных координат.» — самая молодая графа, Хардкасл открыл её только во второй неделе января, после двух случаев. Конвой уходил на координаты «своих» и за это время терял другое судно из охраны. Двойника-передатчика так и не нашли — ни в одном случае. Радиоспециалисты Room 40 утверждали, что сигнал шёл по штатной длинной волне, ключ был свежий, опознавание — точное. Разницу чувствовал только опытный телеграфист, и то не каждый. Сейчас в графе — три случая. Сводно по тоннажу — около семи тысяч.
Пятая: «Удар снизу.» — две строки. Одна — у Гебридов, дата подтверждённая. Вторая — у входа в Канал, дата приблизительная. Оба — без обломков, оба — без воды в подветренной части моря (не подлодочный признак), оба — корабль перекидывало изнутри. Хардкасл ставил под обеими строками одну и ту же сноску: «не подводная атака, причина не установлена».
Шестой графы не было.
Графа шестая, если бы её ввели, должна была называться: «Прочее». Хардкасл её не вводил — держать «прочее» в общей сводке он полагал неуместным. Всё, что не укладывалось в первые пять, он давал отдельным листом под названием «вне сводки». Джеллико этот лист уже не запрашивал. Знал, что лист есть. Этого хватало.
Кашлянул второй раз.
В платке остался след — мелкая ржавчина по углу, не свежая, не алая, просто ржавчина. Каули предупреждал. Каули писал в свой блокнот по две строки в день с двадцать восьмого ноября. Сегодня — пятое февраля. Семьдесят дней. Сто сорок строк. Из них сто восемнадцать были про дыхание, остальное — про правую руку. Левый глаз Каули в блокнот не заносил, потому что левый глаз больше не менялся.
Дверь стукнула костяшкой. Эллиот.
— Капитан Хардкасл, сэр Джон.
— Просите.
Хардкасл вошёл с двумя папками — одна штатная, в коричневом коленкоре, обычного формата, вторая — узкая, серого картона, перевязана бечёвкой. Невысокий, сухой, с серым лицом под лампой. Он всегда выглядел утомлённее, чем был — это была фамильная черта, не служебная. Эллиот закрыл дверь сзади.
— Капитан.
— Сэр Джон.
— Вы прибавили цифры по предварительной за первую неделю февраля.
— Да, сэр Джон. С обеих сторон Канала. Из Бордо передали через посольство по дипломатической линии. Французы свои потери считают вместе с нашими, потому что у них на побережье больше некому считать. Я согласовал графы с их атташе. Графы те же.
— Шестой нет.
— Шестой нет, сэр Джон.
— Хорошо.
Хардкасл стоял прямо. Не садился, ему не предлагали — он бы сел, если бы предложили, но Джеллико сидячий разговор у себя в кабинете не вёл со Скапы. Это входило в равновесие правого лёгкого.
— Капитан. Объясните мне четвёртую.
— Сэр Джон, объяснения не будет. Room 40 даёт три вероятности, ни одна не подтверждена.
— Назовите.
— Первая — техническая ошибка нашего собственного передатчика, дублирующего сигнал отражённой волной. Вероятность считают низкой: для отражения нужны определённые условия, которых в Северном море зимой не бывает.
— Вторая.
— Вторая — посторонний передатчик с нашими ключами. Кто-то знает наши длинные волны, опознавательные, шифр предвахтенной смены. Шифр меняется по графику, никто его пока не преломил, но допустимо, что преломили. Подозреваемого нет.
— Третья.
Хардкасл молчал три секунды. Потом — без интонации:
— Третья — то, у чего Room 40 названия не имеет. Они называют это в журнале «Источник Х», без описания. Капитан Холл предложил эту графу закрыть и не вести.
— Не закрывайте.