Леди не разваливаются

Глава 1. Неделя до свадьбы

Салфетки лежали неправильно, и это было единственное, что в доме Тэрн в тот день лежало неправильно. Катарина переложила их сама, все до одной, углом к прибору, как учили. Горничные были заняты наверху, гости были в дороге, а салфетка, сложенная углом к двери, могла, если подумать, погубить всё.

Под «всем» разумелся мир между домом Тэрн и домом Аурель. Два дома магов при дедах воевали, при отцах не кланялись, а теперь решили, что довольно, и что удобнее всего это сделать за столом, а закрепить свадьбой. Свадьба была через неделю. Невестой на ней, разумеется, была Катарина. Так что салфетки касались её лично.

Умбер стоял в дверях столовой и смотрел на салфетки. Дворецкий дома Тэрн был гоблин, ростом ей по пояс, морщинистый, с глазами в пол-лица, в ливрее цветов дома, выглаженной так, что о неё можно было порезаться. Он говорил коротко и редко, а смотрел за двоих. Сейчас он смотрел так, как смотрят на хозяйку, которая делает работу горничной.

— Я знаю, Умбер, — сказала Катарина, не оборачиваясь. — Но у них угол глядел на дверь.

Умбер перевёл взгляд с салфеток на дверь и ничего такого, что заслуживало бы угла, в ней не нашёл.

— Ты опять сама, — вздохнула Ирис.

Она стояла на пороге с охапкой астр из сада, срезанных, судя по стеблям, не тем ножом и не в том месте.

— Я просила Марту переложить, — оправдалась Ирис. — Она, наверное, забыла.

Ирис была старше на два года, добрее на всю жизнь и совершенно не умела распоряжаться: горничных она просила. А прислугу в доме Тэрн не просили, прислуге говорили, приказывали или указывали, если требовалось, и Умбер посмотрел на астры так, как смотрел всякий раз, когда Ирис говорила горничной «пожалуйста»: с тихим горем гоблина, которому испортили ливрею.

— Ирис. Прислугу не просят.

— Я знаю. Я забываю.

Она забывала всегда и всегда одинаково, и папа год назад решил, что хозяйкой за столом будет сидеть Катарина, потому что Ирис сама попросила, чтобы кто-нибудь другой. Ирис тогда улыбалась. Ирис улыбалась вообще часто, и это была одна из причин, по которым её все любили, а Умбер терпел.

Катарина взяла у неё астры, отвела смятые стебли в глубину вазы, целые вывела наружу, и стало прилично.

— Ты волнуешься, — Ирис тронула её за локоть.

— Я слежу за салфетками. Если ужин пройдёт как положено, лорд Аурель уедет довольный, папа перестанет говорить «эти люди», и будет мир. Если нет, лорд Аурель уедет обиженный, папа скажет, что он так и знал, и через год у нас опять будет то, что было при дедах. Я предпочитаю салфетки.

— Папа в подвале, — Ирис понизила голос. — С утра.

— С утра?

— Тодд попросил.

Тодд — это их садовник. Он умер, когда цвели яблони, и до сегодняшнего утра исправно их поливал, а утром пришёл к папе и сказал, что довольно. В доме Тэрн мёртвые служили наравне с живыми, пока хотели, а когда переставали хотеть, папа их отпускал: дом Тэрн был дом некромантов, и стесняться этого было не принято. Таким просьбам не отказывали и не исполняли их наспех: отпустить человека как положено — это, помилуйте, не салфетку сложить.

Папа ушёл вниз до завтрака. Обед ему снесли туда же. Что он ответил на обед, Ирис не сказала, а Катарина не спросила: папа наверняка сказал «потом» и не обернулся.

— Умбер, — позвала она. — Если папа не поднимется к супу, спуститесь за ним сами. В чём бы он ни был.

— Да, госпожа.

Больше Умбер в тот день не сказал ничего, да и не требовалось: он одним взглядом умел высказать столько, сколько никакими речами было не передать. Список гостей, который Катарина ему подала, он взял так, как берут чужую перчатку, найденную в собственной гостиной.

Умбера папа взял на службу ещё в молодости, когда сам был, по собственным словам, куда менее сговорчив, и с тех пор Умбер в убеждениях не сдвинулся ни на шаг: дом Тэрн должен процветать, соседи — бояться, а чернь — трепетать и не задавать вопросов. Папа с годами смягчился, дом — вместе с ним, а Умбер нет, и мир с Аурелями считал занятием, недостойным дома, примерно как счёл бы недостойным, если бы папа вздумал сам чистить сапоги. Спорить с ним об этом было бесполезно: он не спорил, он смотрел.

Умбер, это гости. Гостей не выбирают, гостей принимают.

Умбер сложил список вдвое, буквами внутрь, и унёс.

Наверху, в её комнате, на кресле у окна лежало дорожное платье. Выезжать в Керр предстояло послезавтра, но Умбер не признавал слова «послезавтра» и разложил платье ещё утром: рукава вдоль, юбка расправлена, каждая складка там, где ей положено, сверху перчатки, дорожные, тёмные, парой. Так умел раскладывать только он. Платье лежало, как лежат платья, в которые уже кто-то одет, только очень тихий. Катарина обошла его стороной, чтобы не помять.

Свадьбу играть собирались в Керре, при государе: два дома, которые мирятся, мирятся при короле, иначе кто поверит. От дома до Керра было два дня каретой, если не лил дождь, и Катарина знала это так же твёрдо, как знала, что Керр большой, что в нём живёт государь и что там, говорят, теперь не снимают перчаток даже за столом. Больше о Керре она не знала ничего. О мире за оградой она, по совести, тоже не знала ничего, и до сих пор это никому не мешало.

Миром занимался папа, её же обязанностью был дом Тэрн. Его благопристойность. Величие, если угодно.

К ужину она выбрала серые перчатки, до локтя. Носить их за столом было дурным тоном и чрезвычайным удобством, и Катарина, поколебавшись, решила, что сегодня удобство важнее: руки у неё, когда она волновалась, холодели, а подать холодную руку врагу, с которым мирятся, значило быть неправильно понятой.

Гувернантка говорила: леди за столом ест, как птица, и подаёт руку так, чтобы никто не подумал, что ей это нужно. Катарина ела как птица так давно, что забыла, как это делается иначе, а вот с рукой было сложнее.

Внизу, во дворе, простучали колёса, и Катарина застегнула вторую перчатку, не глядя. В этом она не ошибалась никогда.

Бертольд открыл дверь.

Он делал это медленно, как делал всё: Бертольд умер ещё при прежнем короле, торопиться ему с тех пор было некуда, и дверь у него не скрипела, и поклон выходил такой, какой положен лакею старого дома, не ниже и не выше.

Живой прислуги в доме Тэрн было как у людей: горничные, кухарка с судомойкой, кучер, конюх, прачка. Из остальной — Бертольд и привратник у ворот.

Бертольд был бледен, вежлив и в белых перчатках, и Катарина, стоя у него за плечом, подумала, что лучше открыть Аурелям в этом доме не сможет никто другой.

Аурели приехали втроём. Лорд Аурель был высок, седоволос и держал лицо человека, который приехал заключать мир и с самого утра об этом жалеет. За ним шла его сестра, леди Гортензия, в перчатках и в дорожной шляпе, которую она не сняла в дверях. Третьим шёл жених.

Флориан Аурель был хорошо причёсан, хорошо воспитан и напуган до такой степени, что поклонился Бертольду. Бертольд поклонился в ответ, потому что был воспитан не хуже. Мальчик кланялся прислуге, и от этого его, видимо, предстояло отучать. Больше в тот вечер посмотреть на него Катарине не пришлось: он смотрел в тарелку.

Лорд Аурель снял плащ и остался с ним в руках, а Бертольд ждал. Лорд Аурель смотрел на Бертольда, Бертольд смотрел туда, куда лакею и смотреть, то есть чуть выше плаща, и прошло, по совести, порядочно времени, прежде чем Катарина сообразила, в чём дело.

Лорд Аурель не хотел отдавать плащ мёртвому. Он знал, в какой дом едет: это знали все, а Аурели дольше прочих. Знать и отдать плащ — разные вещи. В доме Тэрн плащи отдавали Бертольду с прежнего короля, и ни у кого ещё не отвалилась рука.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.