Молчаливый сговор

Мели так, как метут только при чужих: не там, где сор, а там, где посмотрят.

А вот малую залу с утра не могли открыть.

Айра застала это на обратном пути и остановилась, потому что мимо такого не проходят. Перед высокой двустворчатой дверью стояли трое: две тётки из уборки и завхоз. Дверь стояла тоже.

— Её год не открывали, — объяснял завхоз кому-то невидимому, а вернее — самой двери. — Ну год. Ну не открывали. И что теперь?

Дверь молчала. Не заперта — это Айра определила с одного взгляда, замок в ней был честный и в работе не участвовал. Створки просто держались друг за друга, как держатся руки у человека, которого просят их разжать.

«О, ну теперь вы обо мне вспомнили? Проваливайте», — говорила дверь всем своим неприступным видом.

— Плечом надо, — сказала та, что помоложе.

— Плечом уже пробовали, — отозвалась та, что постарше. — Плечом она обижается.

Пробовали, судя по всему, всё: тянули, толкали, подкладывали под низ и один раз, кажется, просили. Потом кто-то сбегал за старшим, старший пришёл, посмотрел, велел всем отойти — и не стал ничего делать вовсе. Он просто встал перед створками, положил на них ладони и минуту стоял так, будто грел руки о чужую дверь.

Створки разошлись сами, с длинным сухим вздохом, и из залы потянуло годовой стоялостью: холодным воском, пылью и чем-то ещё, чему Айра имени не подобрала, — так пахнет комната, в которой целый год никто не сказал ни слова.

— Здороваться надо, — сказал старший, отряхивая ладони. — Она не заперта. Она отвыкла.

Двери у них отвыкают. Прекрасно. В городе, если дверь год не открывали, за ней обычно лежит хозяин.

Хозяин вышел сам.

Из темноты залы, между разошедшихся створок, неспешно выступил Кот: чёрный, толстый до неприличия, оскорблённый в лучших чувствах. Его целый час продержали под его же собственной дверью. Завхоз смотрел сквозь него в глубину залы и прикидывал, куда ставить кресло. Младшая шагнула туда же, подобрав юбку, и разминулась бы с ним вплотную — если бы он сам не забрал левее.

Посреди прохода Кот остановился и всех оглядел. Завхоза. Обеих тёток. Старшего, который только что здоровался с дверью и был теперь очень собой доволен.

На Айре взгляд задержался отдельно и дольше. Остальные просто шумели под дверью. Она — не проследила.

Потом драное ухо повернулось на голос завхоза, и Кот пошёл прочь по галерее — не торопясь, не оглядываясь, по делам, которые ему сегодня сорвали.

Айра смотрела в стену над плечом старшего. Лицо держала скучное.

Год за этой дверью кто-то жил и ни в чём себе не отказывал. И заходил туда, надо думать, не через дверь.

Завхоз шагнул через порог первым, тётки потянулись следом со скатертями, и малая зала из загадки сделалась работой: куда кресло, куда шандалы, где мести. Айра осталась в дверях.

— Год не открывали, — сказали у неё над головой.

Юст обнаружился рядом сам собой — он в последнее время заводился везде, где что-нибудь не сходилось, — и смотрел на открывшуюся залу с лицом человека, чьи худшие догадки подтверждаются по расписанию.

Под мышкой у него была книга.

Айра посмотрела на книгу профессионально, раньше, чем на самого Юста. Книга была казённая: холщовый переплёт, наклейка на корешке, на наклейке номер.

— «Положение о приёмах и празднествах», — сообщил он вместо приветствия и не без гордости. — Гости приехали вчера — значит, будет приём. А как на приёмах положено, я не знал. Оказалось, на это есть отдельный свод.

— Откуда?

— Из архива.

— Кто выдал?

— Никто. — Юст помолчал. — Я сам взял прошлой ночью.

Дальше он рассказывал, а она слушала — сперва из вежливости, потом иначе.

Обходы он считал не с этой недели. Не выглядывал из-за угла — сидел в нише над лестницей и записывал, когда стража проходит низом и когда верхом. Четыре ночи подряд сошлось одинаково: между нижним обходом и верхним ложатся одиннадцать минут, и все четыре раза они ложились в одном и том же месте.

Чары в архиве стоят на дверях. В двери Юст не пошёл.

— Окно над третьей полкой, — объяснил он. — Раму повело. Она давно не запирается, я это ещё осенью заметил. Просто тогда мне было незачем.

Айра слушала и ловила себя на зависти.

Одиннадцать минут — с запасом, а не впритык. Окно вместо двери — по уму: чары вешают туда, куда ходят. Заметил осенью, придержал до случая — это уже не везение.

— А обратно? — спросила она, потому что не спросить не могла.

— Тем же окном. Только сначала посмотрел, не переменился ли нижний обход. Не переменился.

— И всё это — ради книжки про поклоны?

— Нет, конечно. — Юст, кажется, слегка обиделся. — Книжка — это первое, что пригодилось. А считаю я давно. У меня тетрадь.

Тетрадь он показывать не стал, но перечислил — тем же голосом, каким объявлял очереди расписание: архив, библиотека после отбоя, кладовая при кухне и ещё два места, про которые он пока не выяснил, почему туда нельзя.

За такую тетрадь на Нижнем рынке дали бы больше, чем Айра держала в руках за всю жизнь. Составил её первокурсник, искренне полагающий, что готовится к занятиям.

— Юст. — Она сказала это почти с уважением. — А ведь чисто.

— Чисто, — согласился он. — И я даже расписаться не забыл.

— ...Что?

— В книге учёта. На выходе. — Он смотрел на неё ясно и спокойно. — Там три графы: кто взял, что взял, когда вернёт. Я заполнил все три. Разборчиво.

Три года улицы поднялись в ней разом — и легли обратно.

Он обошёл стражу, миновал чары, снял с полки чужое — и по дороге к окну задержался, чтобы собственноручно оставить в архиве письменное признание. С датой.

— Ты понимаешь, что ты сделал?

— Понимаю. — Он посмотрел на неё с достоинством человека, которого зря заподозрили. — Я его не украл. Кто расписался — тот взял на время. Кто не расписался — тот украл. Разница в одну строку.

И вот тут Айра не нашлась.

Потому что он был прав. Совершенно, до последней запятой прав. Три года она училась не оставлять следов — уходила дворами, вязала узлы, которые развязываются двумя пальцами, и семь раз за вечер проверялась на пустой улице. А он вошёл в архив, взял чужое, оставил след размером с ворота — и вышел оттуда неприкосновенным. Потому что след был правильно оформлен.

Так вот чего мне всю жизнь не хватало. Расписки.

— И что там про приём?

— Всё, — сказал Юст с горечью. — Порядок открытия залы. Порядок расстановки столов. Пункт сорок третий: к назначенному часу быть в зале и выглядеть так, будто стоишь в нём с полудня. Сколько свечей на сажень стены — отдельным пунктом, я проверил, шесть. Кому кланяться первым и на сколько. Даже что делать, если гость упал.

— А если упал?

— Поднять. Но сначала уточнить, чей. Смех в этот момент, кстати, не приветствуется.

Он раскрыл книгу на заложенном пальце, показал ей страницу — Айра посмотрела из вежливости, буквы там стояли частоколом, — и захлопнул.

— А вот чего там нет. Списка представления. То есть список упомянут четырежды: по списку приглашают, по списку называют, по списку кланяются. А кто его составляет — не написано нигде. Ни строкой.

Виерна сказала — не её рукой. Айра знала чьей. А Юст не знал — и дошёл до того же места с другой стороны: с книгой под мышкой и с подписью в чужом журнале.

— Значит, есть свод правил, которого нам не показывают, — заключил Юст. — Я, между прочим, второй месяц собираю доказательства. У меня их одиннадцать.

Двенадцать. Осенью мне выдали в канцелярии книжку в тридцать семь страниц и назвали её полным текстом устава. Верен говорит — семьсот девяносто. Сказать? «Спроси Верена, он их читал». И объяснить заодно, откуда я так хорошо знаю, что Верен читал.

— И что ты будешь делать, когда соберёшь?

Юст задумался всерьёз. Видно было, что вопрос ему понравился.

— До этого я ещё не дошёл, — признался он с явным удовольствием.

Ставки на выпечку к тому часу шли уже вторые сутки и обросли собственным сводом правил, куда более разработанным, чем всё, что Юст искал. Ставили не на вкус — вкус проверить было некому. Ставили на размер: с ноготь, с половину ногтя, с медяк. Отдельно шёл спор о начинке, отдельно — о числе штук на человека, и один второкурсник с Архива держал на этот счёт таблицу, которую отказывался кому-либо показывать, ссылаясь на чистоту наблюдения.

К обеду выяснилось, что двое из спорщиков вообще никогда не были уверены, что выпечка существует.

Это ничего не изменило. Ставки только выросли.

Форму она достала перед самыми семью — и обнаружила на ней Кота.

Он лежал точно посередине, поперёк разложенного сукна, всей своей тушей, и по тому, с каким удобством он лежал, было ясно, что форму сюда постелили для него.

— Это парадное.

Кот не шевельнулся. Слово «парадное» не входило в число понятий, которыми он оперировал.

Сгонять его она не стала — сгонять его она пробовала однажды и вынесла из этого опыта уважение к чужой массе. Она просто села рядом на кровать и стала ждать, и он ушёл сам, когда счёл, что достаточно, — перетёк на подушку, оставив на тёмно-синем сукне отчётливый тёплый контур себя.

Контур был в шерсти. Чёрной, короткой, обильной.

— Ты понимаешь, что меня сегодня будут разглядывать?

Кот понимал. Кот считал, что теперь есть что разглядывать.

Тай пришла за четверть часа до колокола — проверить, что подруга не собралась идти к Совету в чём была, — и, увидев форму, только вздохнула и взялась ладонями.

Она вела ими по сукну сверху вниз, разглаживая рукава, и от жара шерсть сворачивалась в невесомые катышки и осыпалась на пол, и Тай их не видела, потому что видеть было нечего: шерсти не бывает у кота, которого нет. Она просто гладила форму, довольная работой, и говорила при этом что-то про то, что рукав всё равно короткий и что зимой это даже хорошо, зимой рукав должен быть коротким, чтобы не лез в чужие тарелки.

Айра сидела и смотрела, как её подруга работает в двух ладонях от огромного кота.

— Готово. — Тай отступила и оглядела результат с гордостью мастера. — Теперь ты выглядишь как человек, у которого есть одна форма, но зато чистая.

— Это лучшее, что мне говорили за неделю.

— Я знаю. Я старалась.

От ладоней на плечах остался тёплый след, как от утюга, только живой. С этим теплом Айра и поднялась к семи на второй ярус Корпуса.

Внесли в список, значит. Осталось выяснить, в какой именно.