Незваная

Глава 1. Чужой Знак

Три медяка.

Айра пересчитала их на ладони — три холодных кружка, стёртых до того, что не разобрать, чей профиль, — и спрятала обратно в карман. Три медяка за целый вечер на ногах.

Небогатый урожай. Город скупеет — или я старею.

Ей было девятнадцать.

Значит, город скупеет. Совершенно потеряли всякое уважение к карманникам.

Нижний рынок сворачивался к ночи нехотя и с руганью. Лотошники стаскивали с прилавков непроданное, гасили жаровни, и над рядами стелился дым: горелое масло, мокрая шерсть чужих плащей, а из-за двух переулков тянуло резким и злым духом красильни, от которого щипало в носу. Под ногами хлюпала гниль вперемешку с разлитым пойлом — к вечеру рынок пах не товаром, а собой.

Айра стояла у крайнего лотка так, что заметить её можно было, только зная, что она там. Это была работа тоньше кражи — стать частью прилавка, тенью от навеса, ещё одной серой спиной, которую через минуту никто не вспомнит. Три года улицы научили её не тому, как взять чужое, а тому, как уйти прежде, чем заметят пропажу. Украсть может и дворовая кошка. Украсть и не получить по морде — вот что делает тебя мастером.

Мимо прошли двое стражников. Айра оглядела их привычно, снизу вверх: уставшие сапоги, уставшие нагрудники из побитого железа, и выше — не менее уставшие лица. Сапоги были главным. В таких не побегаешь: рванёшь за вором с десяток шагов — и останешься без подошвы. Эти двое за ворами бегать давно отвыкли. Таких наместник держит не ловить, а придерживать сползающие штаны законности — чтоб не рухнули совсем.

И всё же она дождалась, пока они отойдут, и повертела в руках луковицу, которую не думала покупать.

Риск — для героев и дураков.

Ни к тем, ни к другим она себя не относила.

Вечерний улов достался ей от пьяного приказчика в винном ряду — тот держался за столб и объяснял ему (столбу, да), как несправедливо устроена торговля сукном. Кошель у него висел на поясе честно, как у человека, уверенного, что его никто не тронет. Айра прошла мимо, задев плечом, извинилась, придержала его за локоть, чтоб не упал, — и к тому времени, как он сумел-таки собрать свои несчастные, пропитые глаза в кучку и посмотреть в её сторону, она была уже через три лотка, а тесёмка кошеля осталась висеть срезанной, будто сама развязалась. Лезвие снова сидело за манжетой. Внутри — три медяка и пуговица.

Те самые три медяка, сиротливо болтавшиеся в её кармане. Пуговицу она тоже взяла. Вдруг волшебная.

У последнего лотка наливали вино. Нет. Не так. «Вино». Пойло кислое, с таким душком, какого у честного вина отродясь не бывало, — люди болтали, что им очень неплохо травят волкокрыс. Сама Айра, конечно, не проверяла, но разве будет народная молва врать?

Торговец сливал остатки — день кончился.

— На медяк, — сказала Айра, ставя монету на доску.

— На медяк — только понюхать. — Он всё же плеснул на донышко, не глядя. — Пей и вали, закрываюсь.

И тебе доброй ночи, душа-человек.

Айра глотнула. Да. Точно такое же отвратное, как вчера. А лёгкая нотка прогорклого сыра позволяла даже почувствовать себя знатоком. Но пила она не ради вкуса. Хмель есть хмель: пары глотков хватило, чтобы в желудке поселилось тепло и поползло по телу. Почти как от ужина. Если не принюхиваться.

Осталось два медяка.

Из них выходило одно из двух. Ночлег в общей у Кривого — солома, тепло до самого утра, десяток храпящих тел и незабываемый опыт в виде вшей. Или настоящая еда. Не королевский ужин, конечно же: два медяка — не то состояние, которое позволяет сорить деньгами, но на кусок хлеба и миску похлёбки можно было рассчитывать.

Спать или есть? Какой интересный выбор у меня сегодня. Есть или спать?

Она уже склонялась к ночлежке — ночи в конце лета сделались зубастыми, — когда сквозь рыночный гул до неё долетело то, что определённо стоило её внимания.

— …за красильней, говорю. Сидит у стены, как живой. Стража и не чешется — а чего им? До утра не протухнет.

Двое грузчиков, из тех, что таскают тюки и бесплатно разносят сплетни. Айра не повернула головы. Голову поворачивают те, кому есть дело, а ей до чужих мертвецов дела не было. Дело было до другого.

Если ты мёртв и валяешься на городской улице, то, во-первых, тебе явно недостаёт удачи, а во-вторых, тебе, друг мой, уже без надобности сапоги. Или что там ещё могло у тебя ценного остаться.

Мёртвого раздевают за час — Айра видела не раз. Не из жестокости, просто так тут было заведено. К утру за красильней набежит десяток охотников, к полудню на нём не останется и пуговицы. Но сейчас, в этот тухлый вечерний час, он сидел там один, и стража, как говорили грузчики, старательно делала вид, что его там нет. Если господин мертвец ещё не расстался со своей обувью, то Айра уже знала, где может её продать за несколько монет, а несколько монет — это и крыша, и ужин.

К тому же за красильней — это, считай, у неё дома: её крыша — аккурат над тем переулком. Мертвец, стало быть, помер у неё на пороге. А что боги кладут на порог, подбирать надо первой — иначе подберут соседи.

Она допила отраву, поставила плошку на край лотка и пошла к переулку. Не быстро, не медленно — так, будто ей решительно всё равно, куда идти.

За поворотом рынок кончился разом, как отрезанный. Гул, чад, ругань лотошников — всё осталось там, за спиной, а здесь стояла тишина — густая, вязкая, в которой слышно собственные шаги по грязи. Пахло сыростью и непередаваемым ароматом красильни — у самой стены дух стоял злее, чем на рынке. Айра ничего против не имела. В тишине хорошо работалось, а запах отпугивает ненужные глаза и уши.

Мертвец сидел у стены, привалившись к ней плечом и вытянув ноги, — присел человек передохнуть да так и остался навсегда. Голова свесилась на грудь. Сумерки почти скрыли лицо, оставили тёмное пятно под волосами, и вглядываться Айра не стала. Лицо её не интересовало. Интересовали карманы.

Приличное сукно. Сапоги целые. Гляди-ка, да ты никак побогаче меня будешь.

Без злобы — простая опись. Мёртвый и правда был одет лучше живой Айры: суконная куртка без единой заплаты, светлая рубаха, сапоги, за которые на рынке дали бы куда больше двух медяков. И всё это на нём осталось — а вот кошель с пояса срезан: пустой ремешок болтается. Не от старости же милейший тут решил помереть. Хотя вот что любопытно: больше ничего не утащили.

Это было даже прекрасно: обобрать беднягу — и подняться, по её меркам, на целое состояние. Вот только...

То ли бормотуха, которую она выпила несколько минут назад, начала кружить голову, то ли взбрыкнуло чутьё, без которого на улице не прожить и пары дней. А чутьё обычно не ошибалось.

Где кровь?

Если тебя грабят в месте, подобном этому, то либо пырнут ножом с десяток раз — просто в качестве жеста приличия, — либо хотя бы огреют камнем по голове. И то и другое оставляет после себя изрядно крови.

А крови нет. Ни лужи под ним, ни пятна на светлой рубахе, ни прорехи в сукне. Она присела рядом, оглядела руки: лежат на коленях ладонями кверху, не сжаты в кулак, костяшки целые. Не отбивался. И руки — сколько видать в сумерках — гладкие, чистые, тяжелее пера отродясь ничего не держали.

Барчук. Или из тех, кто пером кормится. Ты что тут забыл вообще?

Выходило, он сел и умер — сам, без драки, без крика, и ни следа — кто его и чем. А люди так не уходят: цепляются, зовут, хватаются за что попало. Этот — устал до смерти. В самом прямом смысле. И душу отдал, и кошель.

Ладно, помер и помер, это, любезный, твоя проблема. А мне ещё ночевать где-то надо.

Работать надо было быстро. Тело на улице — товар ходовой: сбегутся и обобрать, и поглазеть, а Айра пуще всего не любила попадаться на чужом. Так что — быстро, вполуха слушая переулок за спиной. Она прошлась по карманам без всякого почтения к покойнику. Пуговицы шли туго: то ли петли на холоде задубели, то ли пальцы, которыми она их расстёгивала. Внутренний карман: сложенные бумаги, плотные, казённые на ощупь. Забрала не глядя — в темноте всё равно не прочесть, свет будет потом. Боковой — пусто. За пазухой, у самого горла, нашлась цепочка — тонкая, холодная. Айра поддела её пальцем, потянула — и на ладонь лёг Знак: небольшой, тяжёленький, тёмного металла, с прорезью и гранёным краем — вещь служебная, сделанная не для красоты. Цепочка сошла с мёртвой шеи легко.

Слишком легко.

Так не бывает.

Знак нельзя подделать. Знак нельзя передать. Так говорили — всюду, где о подобных вещах вообще заходила речь: в подворотнях, за кружкой, вполголоса и с оглядкой. Знак прирастает к своей крови и с чужой шеи не сходит. Снять его — всё равно что снять с человека имя. А этот снялся сам, будто только того и ждал, лёг в ладонь железкой — обычной, холодной, —

и укусил.

— Ай, чтоб тебя!

Холод пошёл от Знака — тонкой иглой в подушечку пальца, потом выше, по запястью, под кожу, коротким злым разрядом до локтя. Айра втянула воздух сквозь зубы и чуть не выронила цепочку. Игла добралась до сгиба и истаяла, как не бывало. Пальцы держали обычный жетон. Тёплый. Мёртвый металл, нагретый живой рукой.

Она замерла, разглядывая его. Сердце стукнуло разок громче нужного и снова успокоилось.

— Давай ты так больше не будешь делать? — пробормотала она, глядя на Знак и попутно думая о том, что вообще с ним теперь делать. Мыслей было ноль. Возможно, даже чуть меньше. Ладно. Завтра решит.

При цепочке была бирка — маленькая, гладкая. Буквы в темноте не читались, но имя оказалось короткое, и она сняла его пальцем, по бороздкам, как слепые читают камень.

Ренн.

И вот что не шло из головы. Кошель срезали — дело понятное: труп обобрать всякий охоч. А отчего он умер, без крови и без драки, — вот это уже загадка. Но с ней она бы смирилась. Не давало покоя другое: Знак, которому на рынке и цены не сложишь, оставили висеть. Либо не приметили в темноте. Либо — что вернее — не рискнули связываться. Даже у головорезов есть чутьё на то, чего трогать не стоит.

Разумная девушка положила бы всё на место и ушла. Разумная девушка знает: вещь, что снимается с покойника «слишком легко» да ещё кусает холодом, — не находка, а штука, от которой стоит избавиться в тот же час.

А ещё разумная девушка не жила бы на улице и держалась бы за два медяка.

Она спрятала Знак и бумаги за пазуху, к теплу, и перебралась к сапогам — за ними ведь и шла. Взялась за каблук, качнула. Сапог не шелохнулся.

За спиной, в самой глубине переулка, где темнота лежала гуще, — шорох.

Айра застыла, не разогнувшись. Пальцы уже лежали на манжете, где ждало лезвие. Оборачиваться не стала — сперва послушала.

Тихо. Крыса в отбросах — или тряпьё на сквозняке, тут вечно сквозит.

Может, и крыса. Только на улице долго живут те, кто не выясняет, что там шуршит. А сапоги — возня: тяни, раскачивай, и Ренн в этом деле не помощник. Жадность хороша в меру, а мера — до первого шороха.

Она поднялась, разгоняя кровь в затёкших коленях.

Ренн так Ренн. Сапоги оставь себе — будем считать, разошлись по-честному. Спи, что ли, — спешить тебе теперь некуда.

Ренн не ответил.

Айра посмотрела на него последний раз и пошла назад, к свету. Оглядываться не стала: мёртвые не встают и вслед не смотрят. Только шагов через семь поймала себя на дурости — она ведь даже не тронула его горло. Не проверила, дышит ли, прежде чем обобрать.

Пульс не проверила. Неловко вышло бы: стягиваю с него Знак — а он возьми и очнись.

У самого устья переулка она всё же постояла, слушая темноту за спиной. Ничего.

Показалось.

Наверное, показалось.

Крыша над красильней была лучшим, что случилось с Айрой за весь последний год. Красильщики топили чаны дотемна, и железо держало тепло до глубокой ночи, а что к рассвету остывало — так до рассвета ещё дожить надо. Спать здесь можно было даже теперь, на исходе лета, когда ночами уже тянет холодом. Пахло краской, щёлоком и дымом — нормального человека от такого букета мутит, а Айра под него засыпала как дитя. Ни один вор в здравом уме сюда не лез — вонь отпугивала лучше цепного пса. Потому крыша и была её. Её — и двух сычей под коньком: этим вонь была нипочём, а орали они по ночам как резаные. Соседи как соседи. Бывали и хуже.

Она забралась в облюбованную ложбину между скатом и печной трубой, привалилась спиной к тёплой жести. Где-то внизу, за краем ската и стеной, в том самом переулке, сидел Ренн. Спать над покойником было немного не по себе. Самую малость. Куда меньше, чем от пустого брюха.

А утром там станет людно. Погляжу сверху, кому достанутся сапоги.

Она выложила добычу на колени.

Знак. Бирка. Бумаги.

С бумаг и начала — размотала бечёвку, развернула. Плотные, ломкие по краям. Подняла лист к луне — на просвет проступил водяной развод. В такие на рынке не заворачивают даже селёдку. Читала Айра медленно, света было в обрез, буквы складывались с трудом — но эти сложились в такое, что она тихо присвистнула.

Вызов. К испытанию. Академия Архонтия.

Она перечитала. Слова не переставились. Некий Ренн Сол, средний дом, приглашался в Архонтию — ту самую, про которую в нижнем городе поминали с той же смесью зависти и страха, что и монетный двор. Испытание чашей. Послезавтра. При себе иметь Знак.

При себе иметь Знак.

Айра перевела взгляд на жетон. Тот лежал в ладони смирно и тепло — не верилось, что четверть часа назад он кусал её холодом до самого локтя.

— Так вот ты кто, — сказала она негромко. — Не побрякушка. Пропуск.

Бирка досказала остальное: «Ренн Сол», выбито мелко и чётко. Тот самый Ренн, что остался сидеть у стены за красильней и теперь уж, поди, совсем остыл.

Спасибо, Ренн. Пусть на том свете тебя греет мысль, что ты помог одной невинной душе.

Невинной. Ха.

Просто помог душе. Думаю, это тебе в любом случае зачтётся.

По уму — снести бы Знак скупщику, из тех, что берут и не спрашивают, бумаги пустить в печь, а Ренна оставить крысам — и забыть. Знак ушёл бы за хорошие деньги. Спокойный, короткий, понятный барыш.

Только по уму хорошо живётся тем, кому не грозит зимовать на улице.

А Айра знала, что такое здешняя зима, — не из чужих рассказов. Пережила не одну и не загадывала пережить все. Крыша над красильней тёплая, пока топят чаны. В первые же морозы топить перестанут, щёлок схватится коркой, и тёплая жесть станет просто жестью. А дальше — как повезёт. Может, удастся найти тёплое место, а может, присядет передохнуть рядом с почившим Ренном Солом — если от него к тому времени что-нибудь останется.

Значит — Архонтия.

Про неё внизу рассказывали охотно, даром и с чужих слов — то есть особенно надёжно. Рассказывали так.

Самым ценным в этом мире были не горячие лепёшки с лотка, не мамин поцелуй на ночь (говорят, помогает — проверить не довелось) и даже не гора золота с неба, о которой мечтали все, забывая, что падать она будет именно на тебя. Нет. Самым ценным была даже не магия. Самым ценным были те, кто умел ею управлять.

А магов миру давала Архонтия. Величайшая из величайших, закрытейшая из закрытых. Академии, положим, имелись на свете и кроме неё — только говорить об этом вслух было не принято: что взять с бездарей.

Попасть туда, если верить рыночным знатокам, мог всякий, у кого есть удача, талант, упорство и богатые родители. По наблюдениям Айры, из всего списка работало только последнее. Ну и сущая мелочь: особая кровь. Магом не становятся — магом рождаются. Простым смертным полагалось растить репу, пить кислое вино и завидовать. Правда, маги испокон веку слыли народом любвеобильным и в связях неразборчивым, так что — если верить всё тем же знатокам — добрая половина простых смертных таскала в жилах какую-никакую каплю магической крови. Толку от капли не было никакого: капля Знака не давала.

А у Айры Знак теперь был.

Она снова оглядела бумаги. Академия. Стены в три её роста. Еда каждый день, по часам, что бы там ни клали в миску. Постель. Крыша, которую не надо делить с сычами.

За: сытно, тепло, ветер остаётся снаружи.

Против: казённый дом, весь в страже и правилах, куда я заявлюсь незваной — под чужим именем, с чужим Знаком, который выдаст меня на первом же пороге. Если там умеют проверять. А там наверняка умеют. И скорее всего, пустят меня на какие-нибудь ужасные магические опыты.

Список «против» выходил длиннее и красочнее. Список «за» — теплее.

Да и с другой стороны — может, и не такие уж страшные эти опыты.

Айра выпрямила спину. Свела лопатки, подняла подбородок, чинно сложила руки на коленях — так их держала та барышня с сундуками, которую она однажды битый час пасла на площади (сундуки оказались пустыми, барышня — тоже). Попробовала кивнуть со значением. Попробовала подняться и присесть — как приседают, здороваясь с важными господами.

Вышло что-то среднее между поклоном и попыткой незаметно поднять с земли монету.

— Сойдёт, — сообщила она торчащей по соседству трубе. — Я из провинции.

Труба смолчала. Одобрительно, как понадеялась Айра. Или же щадя её гордость.

Средний дом Сол, столица, семья на выезде. Родителей не помню...

Стоп. «Не помню» — это её, не Ренна. У Ренна Сола семья на выезде — вот пусть там и остаётся. На таком и сыплются — не на страже, не на проверках.

Семья на выезде — оттуда и манеры. Наставника не держали, любимой книги нет. Обычная, скучная, серая. На таких внимания не обращают.

Одна легенда. Простая и скучная. Врать вообще надо скучно — скучному верят. Начни выдумывать братьев, сестёр и женихов — обязательно запутаешься и погоришь.

Айра повертела Знак в пальцах и продела голову в цепочку — примерить, каково оно, носить на шее чужое имя.

Тёплый металл лёг на грудь.

Потом обдал холодом — вдруг, без всякой причины, точно из темноты кто-то дохнул на него стужей.

И снова потеплел, как ни в чём не бывало.

Айра прислушалась — к жетону, к себе, к крыше под собой. Ничего.

— Мы это уже проходили, — напомнила она Знаку. — Не кусайся.

Дым, звёзды сквозь марево, собачий лай где-то у реки. Внизу дотлевали последние окна. Завтра, подумала Айра, в городе станет одной воровкой меньше. Послезавтра — если чаша её не выплюнет — одной адепткой больше. И город этого даже не заметит.

Она сунула цепочку под ворот.

Знак жёг кожу под рубашкой — чужой.

Глава 2. Ворота

Из города Айра вышла затемно — не из усердия, а из бережливости: за место в карете до академии просили серебро, а на своих двоих выходило совершенно бесплатно. Вчерашний день сожрал последние медяки. Один ушёл банщице — та поначалу косилась так, будто Айра пришла красть мыло, и оттаяла только к концу, когда мыло пережило купание. Зря: на выходе Айра его всё-таки украла. Второй достался старьёвщику за рубаху, почти новую и почти её размера. О том, каким путём рубаха попала к старьёвщику — уж не с чьей ли верёвки, — Айра решила не думать. Она теперь человек приличный. Со вчерашнего дня.

Так что шагала она налегке: сумка за плечом, чужие бумаги за пазухой, чужой Знак на шее — и ни монеты за душой. Говорят, легко идётся, когда нечего терять. Врут. Идётся как всегда, просто есть хочется.

Знаковая дорога началась за последним постоялым двором — узкая, мощённая чёрным камнем, и камень этот был странный: ни травинки в стыках, ни лужи в выбоине, ни навоза, хотя кареты тут катили каждый день. Дорога, по которой ходят одни носители Знака, блюла себя сама. А может, просто брезговала. По обе стороны стоял туман, плотный, слоистый, и пахло от него не сыростью, как положено порядочному туману, а горячим железом — кузней, хотя никакой кузни вокруг не было. Айра честно попыталась подобрать этому объяснение попроще колдовства. Не подобрала и бросила. Дорога и дорога. Туман и туман. Знак у неё есть — значит, ей тут идти можно.

Знак, кстати, с первым же шагом по чёрному камню потеплел — самую малость, аккурат чтобы не пропустить. Как рука на плечо: не грозя, но и не отпуская.

Иду, иду, — согласилась Айра. — Ты сам меня не выдай, главное.

Одной она пробыла недолго. Сзади нагнал скрип, мерный и основательный, и с ней поравнялась телега, гружённая мешками и бочками по самые борта, — поклажа кухонная, не пассажирская. Правил ею возчик, немолодой, в войлочной шапке, и глядел он на пешую девицу без удивления: видал, надо думать, и не такое.

— В академию? — спросил он, не придерживая лошадь.

— Туда.

— Ну, тогда нам по пути. — Он подумал и уточнил: — Только ты рядом иди и не отставай. Дорога тут чудная. Зазеваешься — и она тебя обратно в город приведёт. Ну или ещё куда похуже.

Отметив про себя, что даже первые шаги в академию сопряжены с какими-то идиотскими испытаниями, она поблагодарила старика и просто пошла вровень с телегой. Копыта по чёрному камню стучали странно: глухо, без цокота, будто кто-то бил кулаком в подушку. Лошадь, заметила она, держалась самой середины дороги и на туман по сторонам косила таким взглядом, каким сама Айра косилась на городскую стражу.

— А чего лошадь-то у тебя?.. — начала она.

— А ты подойди к краю, постой, — предложил возчик. — Сразу поймёшь, чего.

Айра к краю подходить не стала. Просто посмотрела в туман, который стал ещё тяжелее и гуще. И на секунду, всего на одно мгновенье, она почувствовала, что туман смотрит на неё в ответ. Точнее, нет. Не смотрит. Нагло вылупился, как голодный на свежую булку. Брр...

— Кучера, вон, на этой дороге не ночуют, — сообщил возчик, глядя перед собой. Люди его лет делятся мудростью охотно — особенно когда их не спрашивают. — Хоть ты им плати, хоть палками бей. Довёз, развернулся — и ходу. И птица здесь поперёк не летает, только вдоль. Умная потому что птица.

А я, стало быть, дура с сумкой. Спасибо, дедушка, утешил.

— Учту, — сказала Айра.

Позади запел рожок — звонкий, наглый, такой и стоил, поди, дороже иной лошади. Возчик не обернулся и к краю принимать не стал.

— А куда я приму? — рассудительно сказал он то ли Айре, то ли лошади. — Дорога узкая, я гружёный. Потрубит и перестанет.

Рожок потрубил и перестал. Карета — тёмный лак, герб на дверце, пара вороных — пристроилась за телегой и поехала так, как ехала телега. То есть шагом.

Скоро сзади подтянулись ещё. Айра не оглядывалась — училась считать по звуку: гербовые подавали голос издалека и, не дождавшись толку, умолкали. Наёмные дребезжали. У одной мерзейшим образом скрипело несмазанное колесо.

Хоть бы смазал, ирод. Люди тут, между прочим, идут.

Мало-помалу за телегой с репой выстроилась, на слух, половина столичных домов — и вся эта вереница ползла гуськом, потому что обгонять на Знаковой дороге было негде, а плотоядный туман желающих так и не дождался.

День заезда, сообразила Айра. Весь урожай студентов свозили сюда за одно утро. И академия въезжала в новый учебный год со скоростью гружёной телеги.

А во главе процессии, вровень с телегой, шла она. Пешком. С сумкой.

Запомни этот день, Айра. Ты обогнала гербовый выезд. Ногами.

Кучер на первой карете тем временем то и дело возвращался к любимому делу. К рожку то есть. И не то чтобы в этом был хоть какой-то смысл — просто так полагалось. Есть рожок — надо трубить.

— И тебе доброй дороги, душа-человек, — пробормотала Айра, когда рожок взревел особенно надсадно.

Рожок не внял и загудел снова. Зато внял возчик: привстал, обернулся и гаркнул поверх мешков:

— Да я сейчас у тебя этот рожок отберу и знаешь, куда его тебе запихаю, рраг тебя раздери?! Знаешь?! А я знаю! Гудеть тебе оттуда куда веселее будет!

Стало тихо. Так тихо, что слышно было, как где-то в хвосте поскрипывает несмазанное колесо — и то, кажется, вполсилы.

Возчик сел, разобрал вожжи и, горестно вздохнув, сказал Айре мирно:

— Вот видишь, девонька: злые люди стали совсем. А раньше-то всё душевнее куда было. Не то что сейчас.

— Испортился народ, — вежливо согласилась Айра.

— Как есть испортился, — закивал возчик, — как есть. Ни тебе здрасте, ни добрый вечер. Вот я хоть человек простой, да никогда себе невежества не позволяю. Да и вообще, вот когда я молодой был, мы могли и по полшага в день идти по дороге этой — и ничего, не разваливался никто, и все друг другу помогали, и никто не...

Этот разговор возчик заводил уже раз третий, так что Айра его не то чтобы слушала. Скорее просто шла и глазела по сторонам.

В окне первой кареты (Айра как раз оглянулась на вереницу) виднелось светлое: сукно цвета топлёных сливок, дорогое, дорожное. Пассажирка скользнула по пешей попутчице взглядом, как по обочине, потом что-то, видимо, всё-таки разглядела — и задёрнула занавеску. А жаль. Айра даже попыталась ей улыбнуться. Приветливо. Ну почти. Ладно, кровожадно оскалилась скорее.