Своим именем

Умный. Я бы в столицу тоже не поехала. Меня, правда, не спросят.

— Стой! — крикнули от Корпуса.

Тай бежала через двор так, что снег не успевал под ней скрипеть. В руке у неё был пирог, один, в тряпице, и держала она его двумя пальцами, брезгливо: пирог был холодный, это читалось издали. Она сунула его в окошко кареты, не заглядывая внутрь.

— В дорогу, — сообщила она окошку. — Холодный. Горячие у меня для своих.

Из кареты взяли и это. Тай отряхнула ладони, будто пирог был грязный, и поглядела на Айру. Поглядела и знает.

— Ты опять бледная.

— Мороз.

— Ну-ну.

Она осталась стоять рядом и глядела на карету в упор, не мигая. Не смотреть она пробовала при будках мытников, и вышло плохо.

— Адептка Сол.

Куратор Дейрус высунулся в окошко, чтобы его было видно: седина на месте, добрые складки у глаз на месте, и даже через мороз от него потянуло ладаном.

— Гостью я увожу с собой, — проговорил он ей одной, доверительно. — Она пока побудет у меня. Мне нужно, чтобы её видели те, кто решает. — Он подумал и прибавил ласково: — Лорду Дейну передайте: дрова он колет прекрасно. Я слышал с самого утра. Колоть Совет не запрещает.

— Передам.

— До весны, адептка.

И убрал голову. Кучер тронул.

Те, кто решает, — это созыв, который снимает ректоров словом. Живую покойницу везли показать им как улику: вот женщина, умершая по бумагам дома Дейн, вот она дышит и ест суп. Рядом с такой уликой карандашная строчка в уставе — мелочь, и Айра это посчитала ещё вчера за столом. Сегодня посчитала снова. Сумма не менялась.

Карета покатилась к воротам, колёса по чёрному камню шли глухо, войлочно. Айра стояла у ниши, руки за спиной: что у тебя в руках, то у тебя и возьмут, вчера взяли фонарь. Стихоплёт стоял как стоял, веки опущены, подбородок к небу.

Ну? Двое уезжают. Я тебя предупреждала.

Карета поравнялась с нишей.

И камень открыл глаза.

Со скрипом, как ставень, который не трогали с осени. Он повернул голову к карете, к окошку, где мелькнул платок Тиллы, и из каменного рта вышло не бормотание, а строка. Первая с тех пор, как на дороге встали стойки, и Айра услышала её так, как слышат монету, упавшую в пустой ящик: всей спиной.

— Восемь зим тебя не ждали. Восемь зим не ждал и я.

Воротилась — и довольно. Ты отсюда. Ты своя.

Две строки, и голос у него за молчание осел, но их он выговорил до конца и закрыл рот.

— Отдано. — Это он себе.

Карета остановилась. Не кучер остановил: вороные встали сами, прижав уши. Говорящий камень им не понравился. Из окошка смотрела Тилла. Лицо у неё осталось прежним, сухим, и по этому сухому лицу Айра поняла: такого ей не говорили восемь лет.

— Он меня знает, — проговорила Тилла, Айре, не куратору. — Восемь зим, а знает.

— Он всех знает. Поглядит и знает.

— Он на меня не поглядел ни разу. Вчера.

— Вчера ты сама была грузом. — Айра пожала плечами. — А сегодня в окошке.

Тилла подумала над этим, как думала над всем: по порядку.

— Тот тоже не посмотрел. Который выводил. И сегодня не пришёл.

— Он дрова колет.

— Вот и я говорю. — Тилла убрала лицо от окошка. — Не забыл.

Кто вывел, тому рядом с выведенной стоять нельзя: увидят вместе, и пойманы оба. Это Айра знала от самой Тиллы, с весны, и объяснять, почему стук из-за котельной не прервался за всё утро, не стала: Тилла знала и так.

Из глубины кареты, негромко, с интересом:

— Ей две строки. Мне, я слышу, ни одной.

— Своим он даёт заново, господин куратор. Всякий раз, как воротились. — Айра говорила это дороге, не окошку. — А вам ещё не отдано. Вам на выезде положено по чину.

Кучер тронул второй раз, и вороные пошли. Карета дошла до черты, стёртой подошвами, и камень повернул голову ей вслед — со скрипом, до упора — и выдал по чину, четыре строки, все на один лад и ни одной тёплой:

— Ты гостем ел, а руки нам считал.

Ты гостью взял. Я видел. Я узнал.

Ворота настежь: путь тебе я дал —

до той весны, что сам ты обещал.

Створки, и так открытые, качнулись на последнем слове: по привычке. Из кареты донеслось, уже с дороги, с тем же интересом:

— По чину. А ей — по-свойски. Запомню.

И дорога, как всегда, длину решала сама. Сегодня она решила не задерживать: карета ушла в туман раньше, чем Айра досчитала до десяти. Она шагнула на выступ поглядеть: серые у стоек сошли в снег ещё до того, как карету разглядели, и стояли спиной к дороге, все четверо.

Стихоплёт закрыл глаза. Веки легли на место, подбородок к небу, и стало ясно, что больше он сегодня не скажет ничего, ни ей, ни кому другому.

Проводил. Обоих: одну по-свойски, другого по чину. Ладно, дядя, и на том спасибо: с камня больше не возьмёшь.

Магистр Ольдер стоял поодаль, у глухой стены, держась за ключи обеими руками, и губы у него шевелились. Айра прочла: «всё спокойно». В столицу он это отпишет, поди, ещё до обеда.

К полудню академия объяснила себе, куда делся ректор, и объяснила, как всегда, по-своему.

Версия была одна, и принесли её от поленницы. Торп, разумеется, потому что кто же ещё. У поленницы с утра пили чай и слушали стук из-за котельной, а стук не прекращался, и версия сложилась сама, как складываются все складные версии: без единого лишнего гвоздя.

— Я спрашиваю: а кто теперь Сам? Ну, ректор по-ихнему, у поленницы так зовут, — рассказывал Торп у столба всем, кто подходил. — А они мне: Сам при дровах. У них так положено: кого сняли, тот при дровах, а кто при дровах, тот и Сам. Я говорю: а ректор? А они: ректор — это должность. Должность увезли. Сам остался. Вон, слышно.

Слышно было. По уму, версию надо было бы поправить: не «увезли», а сняли, и не «положено», а решили в столице. Айра не стала. Складное Торп любил больше верного, а верное, если подумать, было хуже — и складнее.

Ректора больше не было. В голове у неё это звучало странно, потому что звать его в голове стало нечем: «ректор» кончился вчера за столом, «начальство» она выговаривала со скрипом, «лорд Дейн» было чужое, так его звал куратор. Оставалось имя. Его ей отдали давно, ещё той весной, наедине, и с тех пор оно у неё так и было: на двоих, не при людях. Она попробовала его среди дня, при всех, в голове — Ивар — и оставила там, где легло. А легло оно, между прочим, легко, даже подозрительно легко.

Наверх она поднялась по делу: огарок из фонаря Стихоплёта полагалось убрать в ящик смотрительницы, а ящик стоял в его комнатах, у стула. На третьем этаже ей встретилась учебная часть. Учебная часть шла по коридору с листом.

— Смотрительница Сол. — Отт не поднял глаз от листа. — Кабинет принимаю по списку. Впредь до возвращения ректора учебная часть в своём ведении. Прочее тоже в своём: другого ведения не прислали.

Прочее, значит: всё, что ходит, лежит и дышит, теперь у Отта в листе. Ну, хоть кто-то нас пересчитает.

Дверь кабинета была открыта, первый раз на её памяти открыта днём, без стука и без вызова, и Айра заглянула следом за Оттом, на правах смотрительницы. Кабинет был какой всегда: стол, шкаф, книги, у стены ректорское кресло, тяжёлое, пустое. Оно было не пустое. В кресле сидела Дисциплина, прямо, заломленный хвост на подлокотнике, и глядела на Отта одним жёлтым глазом, нахально, глазом занятого места.

— Кресло, — сообщил Отт листу. — Значится за ректором. Ректора нет.

Дисциплина не шевельнулась, и по тому, как она не шевельнулась, было ясно, что кресло занято. Отт подумал и решил, что не запрещено. И записал: занято.

Айра унесла огарок в ящик у стула и, спускаясь, подумала, что у академии теперь два начальства: учебная часть и Дисциплина. Второе надёжнее: оно хотя бы сидит на месте. Кто сядет, тот и прав, она это уже думала, когда кошка села на место рассыпавшейся будки. Кто ж знал, что кошка слушает.

* * *

Через час на столбе висело расписание, один лист, четыре гвоздя, рукой Виерны. Ставок на нём не было: фонд угадывания с рассвета молчал, и Айра его понимала. Зато в самом низу была строка, какой этот столб не видел никогда:

«После полудня. Все башни. Большая аудитория. Занятие „руки“. Дейн».

У столба читали: Клинок вслух, Тень молча, Архив из воздуха, и голоса из воздуха спрашивали друг у друга, что такое «руки».

— Такого предмета нет. — Отт стоял тут же со списком, и в списке такого предмета не было, это читалось по тому, как он держал лист: обеими руками.

— Теперь есть. — Виерна вышла к столбу тем же шагом, что всегда, и на лист не посмотрела: она смотрела на тех, кто читал. — Расписание пишу я. Занятие ведёт лорд Дейн. Должности его лишили. Читать не запрещали.

— А Совет? — спросил кто-то из Клинка.

— Совет может выразить мне своё несогласие. — Виерна уже уходила. — В письменной форме.

К назначенному часу Большая аудитория была полна, как на Эйна, только не спали. Слева Клинок в красном, справа Тень в синем, а середина пустая и занятая: скамьи скрипели, и перья над ними держались в воздухе, по привычке.

Кессельроде пришёл вовремя, чего за ним не водилось, со свитой, и сел в Клинок, на своё место, и середина от этого выдохнула.

Ивар вошёл без плаща.

С поленом, свежим, светлым на изломе, прямо с колоды. Он нёс его под локтем, как Эйн носит хронику, и от полена по аудитории пошёл запах смолы и мороза, какого тут не бывало никогда. Клинок встал: Клинку положено вставать перед всяким, кто входит читать. Тай встала первой.

— Положено, — объяснила она соседу, не спрашивая.

— Он не ректор.

— Тем более.

Ивар дошёл до кафедры и положил полено на кафедру, и полено легло туда, как своё. Светлые глаза, седые виски, лицо человека, который наработался и теперь просто продолжает.

— Садитесь. Совет читает руки.

Аудитория села.

— Вчера вы это видели. — Он говорил, как читал расписание: спокойно, без нажима, полными фразами. — Кольцо на пальце, ладонь на запястье, пять секунд, семь. Стойки читают Знак. Кольцо читает кровь. От стоек защищает то, чего они не видят. От кольца защищает одно: занятые руки. Человеку с занятыми руками руку не подают. Это не мой приём. — Он посмотрел в сторону Тени. — Это приём смотрительницы Сол. Вчера у ворот она подала куратору фонарь, и куратор его взял. Вежливые люди берут то, что им дают.

Аудитория повернулась к Тени. Вся, обоими цветами, и середина тоже, судя по скрипу. Айра сидела пресно. Пресно у неё выходило хорошо, три года уличной практики, только уши, оказалось, в практику не входили: уши горели.

Спасибо, Ивар. При всех. Теперь это будет «приём Сол», и когда меня за него посадят, все будут знать, чей.

— Показываю, — и он пошёл по рядам.

Он шёл мерно, руки за спиной, только теперь правую он вынимал и подавал. Подавал первым, каждому, по-столичному: ладонью вперёд, тепло, насколько тепло выходило у человека с лицом, которое не менялось никогда.

— Я вежливый, — сообщил он первому ряду Клинка. — Я подаю руку первым. Я улыбаюсь. Считайте, что я улыбаюсь.

Ивар не улыбался. Но Клинок искренне пытался считать обратное.

Тай руку не подала. Тай взяла его руку сама, обеими, правая снизу, левая сверху, как брала вчера, и держала.

— Я держу, — объявила она. — Первой. Он отпустит раньше.

— Отпустите, адептка Ру.

— Я до утра могу.

— Занятие до вечера. — Он высвободил руку не сразу: Тай держала честно. — Это тоже приём. Не мой и не смотрительницы, ваш. У него один недостаток: он работает, пока вы держите.

— Я и буду держать.

— Тогда вам понадобится второй, — ответил Ивар и пошёл дальше.

Кессельроде руки не подал и не взял. Он сидел, как сидел всегда, глядя поверх, и лампы над его рядом висели к нему чуть ближе, чем к остальным.

— Мне не подают руки, — проговорил он в пространство.

— Куратор подал вам первому. Вчера.

— Это я подал ему. Разница.

— Разница, — согласился Ивар. — Вас читают как норму. Вам приём не нужен. — Он помолчал, чтобы Кессельроде успел это услышать до конца. — Пока не нужен.

Пока. Хорошее слово. У Совета все такие: пока, потом, до весны.

Свита ждала в проходе, и руки у всех четверых были заняты службой. Этот приём у них, надо думать, с рождения.

На Тени пошло веселее.

Юст держал тетрадку. Обеими руками, у груди, и когда Ивар подал ему руку, Юст поглядел на неё с настоящим сожалением.

— Не могу, — признался он. — Занято.

— Приемлемо, — отозвалась Виерна с последней скамьи, где сидела всё это время, никем не замеченная, как умела одна она.

Юст, ты гений. Не говори никому, испортишься.

Кейра подняла ладонь, как над учебной лампой, и на скамье перед ней легли руки. Две, занятые: одна держала другую. Айра прикрыла глаза, позвала тьму на вдох, по щиколотку, и посмотрела сквозь: нить тонкая, гладкая, чистая. Руки были морок. Хороший, на двух узлах, оба держали.

Ивар протянул ладонь и прошёл сквозь.

— Морок он не прочтёт, — заметила Виерна. — Но и не займёт. Кольцо ляжет на ту руку, которая под мороком. Метод не засчитан.

— Я знаю, — без выражения ответила Кейра и сняла руки.

Потом он дошёл и до неё.

Айра сидела с краю, руки за спиной, по привычке, и он остановился напротив и подал руку — ей, первым.

— Руки за спиной — это не занятые руки, адептка Сол. Это спрятанные. Кольцо подождёт.

Он был прав, и это было обиднее всего: кольцо умело ждать, она знала это лучше всех в аудитории. Занять руки было нечем: ни ящика, ни фонаря, ни свечи — свечу она зажигала по вечерам. В кармане лежал кремень. Она вынула его и положила ему в протянутую ладонь.

— Возьмите. Вы вежливый.

Он посмотрел на кремень, потом на неё, и закрыл ладонь.

— Я вежливый, — подтвердил Ивар. — Я взял. — И, аудитории, не повышая голоса: — Вот и всё занятие. Кто протянул, тот и занял. Не свои руки, чужие.

Тай на своей скамье сказала одними губами что-то длинное. По губам Айра прочла только «пирог» и решила, что ей хватит: она смотрела, как её кремень уходит к нему в карман, и понимала, что обратно его надо будет спрашивать. Ну, спросит.

Середину он прошёл вслепую, по голосам, и на неё ушла большая часть занятия: восемьдесят голосов, к каждому рука в воздух, и из воздуха её брали или не брали.

— А если в рукавицах? — спросила Ула из воздуха, тонко, по существу. — Через рукавицу кольцо кровь не прочтёт.

— Не прочтёт. Вас попросят снять. Вежливо. И вы снимете, потому что вежливо. — Это он в воздух, туда, откуда спросили. — Рукавица — не занятые руки. Это спрятанные, как за спиной.

— А у незримых рук не видно. — Аскель, старшим голосом, за всех. — Нам, выходит, и занимать нечего?