Мистическое эхо войны
- -
- 100%
- +
Однако я, и от стариков, и от людей, несклонных к фантазиям, и которым всецело доверяю, слышал то, что идёт в разрез с материалистической концепцией мироздания. Да и меня самого с детства буквально преследует паранормальщина, потустороннее. Я уже привык к тому, что мир не всегда подчиняется общепризнанным законам. Много необъяснимых явлений повидал, есть, о чем поведать желающим послушать.
Раньше, ещё до июня 1992 года когда рассказывал Фоме о паранормальных явлениях и необъяснимых мистических событиях, включая те, что происходили со мной, он всегда слушал с большим интересом. Однако в конце каждой истории друг обязательно отмечал, что с ним ничего подобного никогда не происходило. Именно поэтому он не верит в подобные вещи и считает, что это просто невозможно. «Ты, конечно, рассказываешь увлекательно, – говорил он, – но я верю только в то, что видел сам».
Я никогда не старался переубедить собеседника, разумно полагая, всему своё время. Я просто ждал. Знал, что рано или поздно он столкнётся с тем, что не уложится в его неумолимую логику. Это было лишь вопросом времени. И, действительно, однажды для Фомы это время настало.
Родом Фома из подмосковного города Можайск. Город с богатой историей, древний, помнящий ещё нашествие татар и поляков, а в годы войны – ставший щитом на подступах к Москве. Друг с большим теплом и любовью рассказывал о нём и о своих земляках, делясь интересными историями. Там у него из родни жила только старшая сестра. Но близкими отношения между ними не были. Он уехал на Север после школы, и с тех пор они виделись редко. Связь была формальной – позвонить, поздравить с праздником, спросить, как дела, и положить трубку. Конечно, грустил по малой родине, но так уж сложились обстоятельства, что девять лет не был дома. Наконец-то в июне 1992 года звёзды удачно сложились, и он полетел на родину, где собирался весь северный отпуск провести в любимых с детства местах. Он ждал этой поездки, как манны небесной. Скучал по друзьям, по старой школе, по тихим улочкам, где прошло его детство.
И вот Фома как следует подготовился, запасся северными деликатесами, подарками для родных и друзей детства да отправился в путь. Я его проводил в аэропорт, посидели на дорожку, дожидаясь, когда объявят его рейс. И когда настал этот момент, пожелал другу хорошего полета и мягкой посадки, и, прощаясь, сказал: «Привези мне какую-нибудь историю поинтереснее». Он, зная мои увлечения необычными явлениями, с ироничной улыбкой ответил: «Ну, если услышу что-то для тебя интересное, запомню. Прилечу, расскажу. Обязуюсь!» Махнул мне рукой, и пошёл на посадку. Я смотрел ему вслед и думал: «Ну, посмотрим».
Я думал, что расстаёмся минимум на месяц, однако всё сложилось иначе. Прошло дней десять, я только вернулся после смены, и тут в дверь постучали. Открываю, на пороге стоит Фома, неожиданно. По выражению лица понял, друг, как говорится, не в своей тарелке. Протягивает мне пакет и, не здороваясь, говорит: «Поговорить надо». Заглядываю в пакет, а там бутылка дорогого коньяка и закуска. Понимаю, произошло что-то неординарное. Пригласил его зайти, быстро собрал на стол. Мы выпили первую «За возвращение» и, не затягивая прелюдию, следующую «За душевную беседу». Он молчал, смотрел в одну точку, я ждал.
Ну, а дальше Фома рассказал свою историю, которая, как я вскоре понял, изменила его взгляд на мироустройство кардинально, навсегда. Он говорил сбивчиво, иногда замолкал, смотрел в сторону, как будто пытался убедиться, что это было на самом деле. Далее привожу то, что запомнилось. К сожалению, не могу точно передать его манеру выражаться, но постараюсь донести важные детали и смысл как можно точнее, без каких-либо изменений. Первую часть изложу кратко, а вторую, самую важную – подробно, от лица друга.
Понятно, как его встретили на родине. На месте оказалось немало старых друзей, одноклассников, соседей. Собралась дружная компания. В общем, парень с северов прикатил, гуляем! Сначала, как это часто бывает, они предались общим воспоминаниям, перебирая их как старые фотографии. А затем рассказали друг другу о том, что происходило с ними за время, которое они провели в разлуке. Потом гудели по полной программе несколько дней без перерыва. А тут как раз в школе, в которой Фома десять лет отучился, выпускной у его родных племянников-двойняшек подоспел. Праздник. После окончания торжественной части все желающие поехали за город на базу отдыха догуливать – дискотека, веселье. А по окончании танцев компания решила пройтись по грунтовой дороге, ведущей от базы к лесному озеру, да искупаться там в тёплой водичке. Ночь тёплая, тихая, располагает к прогулке на свежем воздухе.
Ну, это лишь предыстория, а теперь самое главное, шокирующее. От лица Фомы. Дорога от базы сначала идёт через лес, а затем, вырвавшись из объятий деревьев, поворачивает и проходит вдоль опушки, а с другой стороны обочины раскинулось широкое поле. Ночь тёмная, и, хотя на небе ясный месяц, но густые облака периодически скрывают его, и тогда видимость вокруг метров сто, сто пятьдесят. Мы шли, переговариваясь, ничто неприятного не предвещало. Вышли из леса, пошли вдоль опушки, и в какой-то момент заметили, что появился туман, из леса тонким горизонтальным слоем вытягивается, а чем дальше в поле, тем он гуще и выше. Но поначалу не придали этому никакого значения.
Идём дружненько компанией, человек пятнадцать или даже больше, беседы разговариваем, вспоминаем события минувших лет. Вскоре приметили, что навстречу идут люди, но не по дороге, а немного в стороне на поле, по туману. Вереницей, а один сзади за ними на велосипеде катит. Было не очень светло, и мы стали гадать, кто это может быть: жители деревни или отдыхающие на базе, которые возвращаются с озера после купания?
Оставалось до них метров сорок, и тут почувствовалась какая-то неестественность в происходящем, что-то было не то. Когда до незнакомцев осталось метров двадцать, один из наших парней окликнул их и спросил весёлым голосом: «Откуда такие важные и куда?..» Но в ответ лишь молчание.
И тут мы как-то все разом поняли, чего не хватает этой странной картине… Звуков! Мертвая тишина с их стороны: ни звука шагов, ни голосов. Всем стало не по себе, даже как-то жутковато, мы остановились, замерли, уставившись на вереницу бредущих людей. Стояли как истуканы, а молчаливая процессия шла мимо, не обращая на нас ни малейшего внимания, совершенно бесшумно. Человек десять-двенадцать: женщины, дети, старушка. Вот они рядом, идут как-то странно, покачиваясь, как будто ноги не двигаются. Но этот эффект, может быть, из-за тумана возник. Одеты непонятно как, но не по-современному, это факт, да и не по погоде, в осенне-зимней одежде. А последний на велосипеде тип в кепке с большим козырьком и черной фуфайке, и на руке выделяется повязка белая с чёрной надписью. Из-за плеча торчит ствол винтовки.
И тут одноклассница, стоявшая рядом со мной, прошептала: «Не может быть, это ж полицай». Было реально жутко… Я смотрел на эту процессию и не мог пошевелиться. Они шли мимо нас, и казалось, что они не видят нас, не слышат нас. А молчаливая процессия повернула в глубину поля и на глазах ушла в туман, всё так же беззвучно покачиваясь из стороны в сторону. Длилось это примерно минут пять-семь, но мне показалось – час, не меньше. Всё произошедшее было похоже на страшный сон, и тем не менее это было самой доподлинной реальностью. Мы все, не сговариваясь, развернулись и быстрым шагом потопали на базу, быстренько собрали вещи и рванули домой. А для меня отпуск был испорчен, везде виделась эта картина с идущими в туман обречёнными людьми. Вот так, не пробыв на Родине и двух недель, я вернулся обратно совершенно потрясённый.
Я, конечно, сразу поверил Фоме. По моему глубокому убеждению, он не из тех, кто может обманывать или любит разыгрывать. Не тот типаж человека. Да и после этого случая его скептическое отношение к моим историям полностью исчезло. Навсегда.
А тогда мы еще долго сидели, пили, говорили. Я не задавал ему лишних вопросов –видел, что он ещё не отошёл от шока. Но я знал: он изменился. Потому что теперь знал: мир не такой простой, каким кажется. И что за гранью нашего понимания есть что-то древнее, что не уходит, а просто ждёт. Ждёт, когда человек будем готов его увидеть.
И Фома увидел. И уже никогда не сможет это забыть.
Призрачный воин-спаситель
Необъяснимых случаев, когда незримые силы приходили на помощь нашим воинам на полях сражений Великой Отечественной войны, наберётся не одна сотня. Их не печатали в газетах, о них не говорили по радио – слишком неправдоподобно звучало для ушей, привыкших к сухим сводкам Совинформбюро. Об этом шёпотом рассказывали выжившие фронтовики, об этом иногда писали те, кто умел слушать. На самом деле таких историй – этих сгустков чуда, пробивавших жестокую реальность, было много. Фронтовая жизнь – это не только бесконечные бои. Это ещё и тихие разговоры в блиндажах, когда гасят коптилку и кто-то вдруг произносит: «А знаешь, браток, что со мной в сорок первом было…». И все затихают, потому что врать солдату перед смертью не с руки.
Об одном из таких удивительных случаев я узнал ещё в советские времена от своего родного деда по отцу. Дед – человек из гранита и стали. Кадровый офицер, прошедший всю войну от первого до последнего дня, с грудью, увешанной наградами, которые надевал только на девятое мая. Надо сказать, что дед был идейным коммунистом, убеждённым атеистом и материалистом до мозга костей. Для него мир состоял из фактов. Всякая «мистика» вызывала у него лишь сухую, снисходительную усмешку. И ни во что потустороннее он никогда не верил. По крайней мере, громко. Вслух. Поэтому даже не знаю, почему он рассказал мне, ещё пацану, про явно мистический случай. Было это поздно вечером, после просмотра военной хроники, когда он был необычно молчалив и задумчив. Может быть, не верил в мистику лишь на словах? А на деле всё было иначе? Или та история была таким осколком действительности, который не укладывался ни в одну материалистическую схему, и он, честный солдат, просто не мог её забыть? Он сидел тогда у окна, курил папиросу за папиросой, дым вился под потолком, и в свете лампы его лицо казалось бронзовым изваянием, в котором вдруг проступила трещина. «Слушай, – сказал он глухо, не глядя на меня. – Расскажу тебе одну историю». И начал говорить. А я перескажу, как запомнил.
Когда произошли эти необъяснимые события, мой дед занимал должность заместителя командира БАО на аэродроме базирования бомбардировочного полка. БАО – батальон аэродромного обслуживания. Звучит скучно, но за этими словами – люди, которые просыпались затемно, замерзали на ветру, оттаивали технику, таскали, подвешивали бомбы, заправляли горючим самолёты.
Это был тяжелый 1942-й год. Год отступления, окружений, котлов, чёрного дыма на горизонте. Воздух был напоён горечью пожарищ и тошнотворным запахом смерти. Год, когда вера в чудо для многих была последней соломинкой.
Во время возвращения с очередного боевого задания наш пикирующий бомбардировщик Пе-2 был подбит вражескими истребителями и совершил вынужденную посадку на луговине рядом с опушкой густого хвойного леса. Посадка была не посадкой, а падением железной раненой птицы. Фюзеляж, прошитый очередями, скрипел и дымился. Все трое членов экипажа получили ранения, больше всех пострадал командир. Стрелок-радист, юный, круглолицый паренёк, держался за вывернутую руку, лицо его было белым от боли. Штурман, молодой лейтенант, пытался помочь командиру.
С неба сбитую «Пешку» ещё поливали огнём немецкие истребители, их тени с воющим звуком проносились над поляной, сея смерть, а к месту посадки уже подтягивалась вражеская моторизованная колонна – вдалеке слышался нарастающий рокот моторов и лязг гусениц. Ситуация, казалось, была безвыходной, экипаж готовился вступить в свой последний бой на земле. Летчики решили биться до последнего, но в плен не сдаваться. Стрелок-радист, стиснув зубы, пытался снять один пулемёт из кабины железной птицы. Его пальцы, скользкие от крови, плохо слушались.
Прикидывали летчики свои шансы на спасение, и получалось, что их не было, только лишь чудо им могло помочь. И чудо произошло. Именно в тот миг, когда уже был отчётливо слышен натужный рёв мотоциклов и крики на ломаном русском: «Рус, сдавайся!»
В этот момент рядом с дымящимся, искореженным самолётом неожиданно появился мужчина. Он возник будто из самого сумрака леса, бесшумно, как тень. Седовласый, с густой бородой. Лет пятидесяти на вид, но в глазах – не возраст, а какая-то бездонная, спокойная сила. Он не спрашивал, не представлялся. Он твёрдо и повелительно, голосом, не терпящим возражений, глухим и в то же время чистым, как родниковая вода, сказал: «За мной, летуны. Идите, и живы будете. Торопиться надо».
Выбора не было, и лётчики, поддерживая друг друга, без промедления пошли за своим проводником, оставив позади гроб своего самолёта и приближающийся ад.
Неизвестному мужчине удалось прямо из-под носа немцев умыкнуть экипаж, провести его тайными тропами через чащобу, буреломы, да топкое болото, где ни пешему, ни конному дороги нет. Он шёл впереди, не оглядываясь, но всегда в нужный момент подавал руку, чтобы помочь перебраться через упавшую сосну, находил твёрдую кочку среди зыбкой трясины. Он двигался с такой уверенностью, будто вёл их не по гиблой, непроходимой глуши. Уже поздним вечером, измождённые, в грязи по пояс, но с тлеющей искрой надежды в глазах, оказались наши воины на околице лесной деревушки, в которой, как пояснил проводник, находился небольшой отряд оккупантов и предателей-полицаев. Спаситель заверил, что именно здесь, в логове врагов, их никто искать не будет. «Под самым боком у волка – самое безопасное место», – тихо сказал он. Сам седовласый проводник в деревушку не пошёл, но подробно разъяснил, в какую избу, крайнюю, с резными наличниками, им следует обратиться, по-тихому пройдя задворками, через огороды. «Там вас примут, помогут».
А на прощание, глядя на них своими непостижимо глубокими глазами, сказал: «Все трое и дальше будете вместе летать. До Победы долетите. И домой героями вернётесь». Сказал это просто, как констатацию факта. Собственно говоря, в дальнейшем всё так и произошло. Сам спаситель неожиданно исчез, отвернулся будто к лесу, сделал шаг – и его не стало. Будто шагнул в другую дверь реальности, которую видел только он.
Действительно, лётчиков в указанном доме приютили, пожилая чета, молчаливые, с глазами, полными страха и решимости одновременно, накормили горячей картошкой в мундире, помогли раны перевязать. Хозяева при этом смертельно рисковали, ведь в деревне стоял небольшой гарнизон немцев с пособниками. Наши герои обсушились у печки, отдохнули, набрались сил и спустя пару суток тёмной, безлунной ночью покинули приют. Через неделю, пробираясь по ночам, скрываясь днём, им удалось перейти через линию фронта и благополучно вернуться в свой полк, где их уже давно считали погибшими, вычеркнув имена из списков с тяжёлым сердцем. Командир полка, когда увидел их, сначала выматерился, потом обнял, а затем уже выговорил: «Где пропадали, черти? Мы уже вашим родным похоронки отправили!».
А когда наши войска перешли в наступление и, взломав крепкую оборону, погнали фрицев на запад, то бомбардировочный полк, следуя за фронтом, перебазировался на полевой аэродром, расположенный невдалеке от той самой лесной деревушки, где скрывались летчики.
При первой же возможности наши герои, уже отмеченные наградами орлы, решили отправиться туда и повидаться со своим спасителем, поблагодарить его, вручить скромный фронтовой паёк, что собрали для него – тушёнку, махорку, сахар. По приезде стали расспрашивать о нём у деревенских, описывая седые волосы, бороду, твёрдый взгляд. Когда те поняли, о ком идёт речь, то переменились в лицах, побледнели, стали испуганно креститься, шепча: «Царство ему Небесное… »
Оказалось, что, когда в первый раз к деревне подходила немецкая колонна, её поджидал неожиданный «сюрприз». Лесник, отшельник, человек крутого нрава и праведной души. Тот самый седовласый мужик, местный житель, выкопал заныканный ещё со времён Гражданской войны пулемет «Максим» и на дальних подступах к родной деревушке в одиночку дал бой оккупантам. Встал на пути у целой роты, как сказочный богатырь на переправе. Больше десятка врагов положил.
Немцам повезло, смогли его ранить и схватить в бессознательном состоянии. Когда привели в чувство, сначала избивали, допрашивали, а потом согнали на площадь всех жителей и на их глазах повесили одинокого воина-защитника на суку старого вяза. Он не просил пощады. Смотрел на своих, кивнул, и будто сказал: «Не бойтесь». Спустя несколько дней тело героя исчезло. Ночью. Часовые клялись, что ничего не видели. Будто сама земля приняла своего сына.
С тех пор у расквартированных немцев начала твориться всевозможная чертовщина, из-за чего они в конце концов, нервные и измотанные, съехали из деревни, оставив за себя отряд местных полицаев. Но предатели недолго там хозяйничали.
Большинство из них загадочным образом один за другим отправились на тот свет. Их смерти были нелепы, страшны и необъяснимы, будто рука незримого мстителя создавала для каждого предателя свой роковой случай. Один как-то умудрился провалиться в выгребную яму сортира и не смог из неё выбраться, хотя яма была ему по пояс. Второму самогонка «не зашла», не в то горло пошла, задохнулся. Для третьего лужа возле дома оказалась глубокой, захлебнулся. Могла ли небольшая лужа быть глубиной в два метра? А стала. Ещё один, который требовал, чтобы к нему обращались пан Тодось, самый лютый был, больше всех над людьми издевался. Однажды решил изнасиловать девчонку, погнался за ней, да споткнулся на ровном месте, словно ему подножку поставили, так неудачно упал, что свернул шею. На глазах у всей деревни. И все видели, как перед падением его плечо будто дёрнула невидимая рука.
Оставшиеся полицаи были сильно напуганы, по вечерам и тем более ночью боялись выходить на улицу по одному. Они были уверены, что мстит им призрак повешенного седовласого мужчины. И деревенские в этом не сомневались. Про призрачную фигуру, появлявшуюся в сумерках у околицы или у того самого вяза, шептались все. Говорили, он не страшный. Строгий. Стоит и смотрит. Словно проверяет, всё ли в порядке на его земле.
Спустя какое-то время оставшиеся в живых полицаи загрузили на подводы награбленное добро и навсегда покинули неприветливую, для них – проклятую, деревню. Она стала чистой. Без скверны.
Такую вот невероятную историю услышал от своего деда. Он рассказывал её, глядя куда-то мимо меня, в прошлое, и в его железных глазах я видел отблеск того самого чуда. Я был молодой и не додумался тогда узнать название деревни, как звали того призрачного воина-лесника и фамилии спасённых им лётчиков. Засыпать деда вопросами в тот вечер язык не повернулся – слишком священной казалась эта история, слишком личной. К сожалению, эту ошибку никогда не исправить, мне шёл семнадцатый год, и я в те времена ещё был упрямым скептиком. Как и мой дед в молодости. Ирония судьбы. А когда стал мудрей, моего боевого деда уже не было в списках живых. Но эта история осталась. Как зарубка на памяти нашего рода. Как доказательство, что бывают чудеса не из сказок, а из плоти, крови и несгибаемого духа. И что иногда защитники Отечества не уходят навсегда. Они просто переходят в иной строй, продолжая нести свой дозор. Во веки веков.
Паранормальное на войне
Война – безжалостная, коварная гадина, которая навсегда берет в плен и не отпускает душу каждого, кто воевал и кому посчастливилось выжить. Она как мощный растворитель: постоянно бередит душу, разъедает привычный мир, обнажает подкладку бытия, в которое сквозь трещины в обыденности начинает проникать нечто необъяснимое, неведомое. Особенно там, в стреляющем Афгане, на земле, помнящей Александра Македонского, Чингисхана, англосаксов и других непрощенных гостей. Там время наслаивалось пластами, а смерть становилась повседневной, почти осязаемой субстанцией. И порой, когда тишина опускалась в ущелья, а ветер стихал, казалось, что кто-то древний и безымянный дышит тебе в спину. Иной раз неведомое являлось в таких формах, от которых даже у видавших виды волосы вставали дыбом. Расскажу, как было. Не для сенсации. А для памяти.
Это случилось в 1988-м, в провинции Бадахшан, что упирается в Памир. Наше подразделение Войск Дяди Васи работало по конкретным разведданным. Выдвинулись к полуразрушенному, давно покинутому кишлаку. Глинобитные стены осыпались, крыши провалились, и ветер гулял по пустым дворам, как по коридорам заброшенного мира. Место было мертвое, выжженное солнцем и войной. Но недалеко, за руинами стен, словно язва на теле земли, зияло нечто иное – обширное, древнее кладбище. Не просто участок с аккуратными рядами. Это было многослойное, многовековое погребение. Каменные плиты, некоторые – с выщербленными от времени письменами, валялись в хаотичном порядке, будто выплеснутые на поверхность внутренности самих гор. При ближайшем рассмотрении сквозь пыль и патину веков проступали не только привычные полумесяцы. Там были и странные, угловатые символы, и лики, стёртые до намёка, – наследие тех, кто ходил по этим ущельям ещё до прихода ислама. Место дышало немым, тяжёлым безразличием ко всем, включая нас, временщиков с оружием. Мы были для него лишь пылью, которая ненадолго взметнулась и скоро снова осядет.
Ночью, с характерным рёвом и завихрениями пыли, нас высадила «вертушка» за несколько километров. Винты взрывали тишину, поднимая в воздух тучи песка, и мы бежали к выходу, чувствуя, как корпус Ми-8 дрожит от напряжения. Десантировались, распределили БК и по еле заметным тропам отправились в тяжелый путь. К точке подошли затемно, в предрассветной синеве, когда звёзды казались ледяными гвоздями, вбитыми в небосвод. Вокруг стояла такая затаившаяся тишина, что каждый шаг, каждый шорох камня звучал предательски громко.
По уставу и по опыту: бесшумно, как тени, заняли позиции, замаскировались, вписались в рельеф, превратившись в часть скал. Пролежали весь адски жаркий день, когда воздух дрожит над камнями, и половину ночи, когда холод пробирал до костей, несмотря на «афганку». Но «духи» в тот раз оказались умнее или удачливее – никто не появился. Сердце ухнуло, когда я услышал в наушнике команду сворачиваться. Командир принял решение на отход. Мы с моим побратимом, Джоном Беляниным из Волгограда, оставались последними. После двух часов ночи, когда тьма сгустилась до состояния чёрной, почти жидкой ваты, получили приказ прикрывать отход, идти арьергардом.
Небо было безлунным, звёзды не пробивали эту густую темень. Они словно выключились, оставив нас наедине с чернотой. Видимость – минимальная. Шли почти на ощупь, прислушиваясь не только к тишине вокруг, но и к собственному неровному дыханию. Каждый камень под ногой, каждый скрежет щебня звучал предательски громко. И вот наш путь лёг прямо через то самое древнее кладбище. Идти по нему ночью – то ещё удовольствие. Ноги цеплялись за опрокинутые стелы, в темноте они казались не камнями, а окоченевшими телами.
Внезапно метрах в тридцати впереди, над одной разрушенной гробницей, воздух сгустился. Это не был туман. Это была именно материализовавшаяся чернота, клякса, поглощающая и без того скудный свет. И в верхней части этого сгустка вспыхнули два глаза. Большие, немигающие, светящиеся не отражённым светом, а изнутри – мертвенно-зелёным, фосфоресцирующим сиянием. Я замер, и внутри меня что-то оборвалось. А эта… сущность, черная пустота с глазами, плавно, беззвучно поплыла в нашу сторону. Медленно, неотвратимо.
Сердце гулко забилось, а я не мог отвести взгляд от этих горящих зеленых точек. Поверьте, на слово, у человека, привыкшего к опасности, страх имеет иной вкус. Это не паника, а ледяная волна, вышибающая воздух из лёгких и сковывающая мышцы. Холодный пот выступил по спине мгновенно, но внутри бросило в жар. Мы не сговаривались. Сработал инстинкт, отточенный месяцами боёв: две очереди, короткие, прицельные, прямо в эти зелёные точки. Грохот выстрелов в ночной тишине прозвучал оглушительно, но глаза лишь дрогнули, не погасли, не отступили. Просто продолжали двигаться на нас. И мы побежали. Не в панике, а с чёткой, диктуемой ужасом целью – уйти. Бежали, спотыкаясь о могильные плиты, и чувствовали, как за спиной, не отставая, движется эта тьма.
Оглянулись на бегу – эти проклятые глаза плыли за нами, не снижая скорости. Тогда на ходу, почти не целясь, швырнули назад по гранате РГД. Взрывы осветили на миг жуткую картину: клубы пыли, летящие осколки камней, и в центре – нетронутый чёрный силуэт с неумолимыми зелёными огнями. Добавили из подствольника – результат ноль. Гранаты рвались, но сущность продолжала двигаться. Джон матюгнулся в голос. Происходящее было за гранью понимания. Существо, нечувствительное к свинцу и железу.