Мистическое эхо войны

Маневрируя между могилами, отстреливаясь, мы вырвались на край погоста. Там, метрах в сорока, чернела груда валунов – готовая позиция. Завалились за камни, стали перезаряжаться, судорожно вщёлкивая в автоматы полные магазины. Дрожь била, но не от холода – от всепоглощающего, животного страха перед абсолютно незнакомой угрозой. Лежим глаза в глаза с этой зеленью, уже не понимая, что делать.

А глаза тем временем докатились до последних могил, остановились, повисели в пустоте несколько вечных секунд… и просто погасли. Исчезли. Как будто их и не было. Мы начали осматриваться по сторонам, ожидая нападения с флангов. Прошла минута, другая – никакого движения, ничего. Тишина. Не стали дожидаться развязки. Подхватились и помчались к точке сбора, к своим, давясь сухим воздухом и предвкушая хоть какую-то поддержку. Я чувствовал, как земля уходит из-под ног, как в груди разрывается сердце. Когда добежали до своих, я рухнул на колени, тяжело дыша. Джон стоял, согнувшись, упираясь руками в колени, и его плечи вздрагивали.

Каково же было наше изумление, когда наш взводный, скуластый, с вечно усталыми глазами, лишь хмыкнул: «Чего, бойцы, так запыхались? От кого бежали? От тени своей?». Оказалось, они не слышали ни выстрелов, ни взрывов гранат. Абсолютно. Невероятно! Как будто там, на кладбище, действовали какие-то другие законы физики – звук в той аномальной зоне не распространялся. Я смотрел на них и не мог поверить. Как это они могли не слышать?

Мы, конечно, на них наехали, а потом выложили всё как было. Выслушали, покачали головами, пробормотали что-то про усталость и галлюцинации. Но в глазах у двух старослужащих, промелькнуло нечто знакомое – немое понимание. «Я слышал о таком, – сказал тихо один из них, сержант, повидавший многое. – У нас тоже было».

Позже, уже в расположении части, мы узнали от «дедов» ещё о нескольких таких же случаях. Выходило, сталкивались. Молчали. Потому что докладывать было нечего – непонятно что, непонятно как.

Была и другая необъяснимая история. Уже не моя, но нашего же подразделения. Мы тогда работали под Файзабадом, проводили колонны, «прочёсывали» зелёнку. Люди выматывались за трое суток до состояния зомби. Усталость превратилась в постоянного спутника, а несколько часов беспробудного сна - стала роскошью. Опустилась темная ночь, на одном из блокпостов были парные посты, но за «Утёсом» оставался один старослужащий, крепкий, видавший виды «дед». Вот он мне потом и рассказал, что случилось под самое утро. Под самое утро он начал клевать носом, даже медпрепараты не помогали от таких нагрузок.

И в один из моментов, когда веки сами сомкнулись, он, по его словам, не заснул, а будто провалился в иное состояние – и сразу же очнулся. И видит: на бруствере сидит солдат. В потрёпанной «эксперименталке», в линялой панаме, улыбается.

– Привет… Как дела? – спрашивает солдат.

А пулемётчик его узнаёт мгновенно. Это был парень из их же роты, пропавший без вести на одной из вылазок в горы. Все думали, он у «духов» в плену. Но вот он пришёл.

– Да вот… оставшиеся дни до дембеля считаю, – автоматически буркнул «дед», а потом до него дошло. – Ты-то как тут? Тебя же…

– Не пропал я, – перебил тот, и улыбка с его лица сошла. – Взяли. Долго пытали. Потом прикончили. А сейчас они, – он кивнул в сторону темноты за периметром, – подкрадываются к вашему блоку. Вот я и пришёл вас предупредить.

Сказал это, встал и медленно исчез… растворяясь, тая в воздухе. Пулемётчик дёрнулся, протёр глаза – и в ту же секунду его взгляд, натренированный в ночных дозорах, уловил движение в «зелёнке». Он не стал ждать, поднял тревогу, вжался в приклад «Утёса» и открыл шквальный огонь по приближающимся теням.

Отбились. Не без потерь, его самого контузило, но блок устоял. О своём ночном визитере он молчал до самой отправки домой в Союз – знал, либо сочтут за глюк от переутомления, либо, ещё хуже, спросят за сон на боевом посту.

Вот и получается – погибший советский десантник спас сослуживцев. Пришёл из потустороннего в наш мир, чтобы спасти живых от преждевременной смерти.

Много разных необъяснимых вещей происходит в экстремальных ситуациях. Во что-то можно с большим трудом поверить, но только после употребления не одной бутылки, так сказать, чая. Однако есть и такие случаи, в которые не поверить нельзя. Как, например, в случай боевого товарища, земляка, с которым всегда встречаемся 2 августа.

С его слов, это произошло в 2001-м году в Чечне под райцентром Ачхой-Мартан. В то время, когда на Северном Кавказе находился в очередной служебной командировке. Тогда в составе сводного отряда приходилось выполнять разные служебные задачи. И не только боевые. В частности, в расположение отряда ежедневно на автоцистерне приходилось привозить питьевую воду. При этом подвоз проходил из одного места, и всегда по одному и тому же маршруту. Фактически глупое приглашение боевикам сделать на нашу колонну засаду. Смертельная рутина, против условий которой все мужики возмущались. Но командир был глух к правильным речам служивых – после нескольких покушений и подрывов сидел безвылазно в расположении.

Наступил международный женский день - 8 марта. Подъём, как всегда, затемно. До обеда сделали пару рейсов, но этого было недостаточно, поскольку в водовозку входило всего 2500 литров воды. Проголодались. Заехали на местный базар, чтобы купить лепёшек. И вот, стоя среди разноголосого гвалта, мой товарищ в разгрузке «Пионер» почувствовал, как начинает что-то так сильно, нестерпимо давить на грудь. Разбрыкивается, смотрит, а это нательный православный крест – почернел и стал не просто тяжёлым, а давил на грудину физически, вызывая лёгкую боль.

Сам крестик сильно почернел, как будто его мгновенно покрыла окалина. И на душе стало мутно, тревожно, тошно. Он, человек, уже наученный горьким опытом прислушиваться к таким «звоночкам», стал уговаривать ребят: мол, хватит, не поедем больше.

– Да ладно тебе паниковать, мы ползадания ещё не выполнили, – отмахнулись.

Не поверили. Хотя он рассказал о почерневшем кресте, о своих предчувствиях, которые всегда сбывались. Знал – это особый знак. Чувствовал – если поедут, случится беда.

Но всё равно поехали. Заправили цистерну, возвращаются в отряд. И тут – ослепительная вспышка, ударная волна, выбивающая дух, переворот машины, ощущение падения в глубокий колодец… Потеря сознания, очередная, слава Богу, всего лишь контузия. Очнулся уже позже. Голова раскалывалась, в ушах звон. А вокруг – знакомые лица. Все живы. Вскоре выяснилось, духи поставили фугас хитроумной конструкции: внизу противотанковая мина, сверху – заряд от РПГ. Но сработал только верхний заряд. Как потом пояснил сапёр, мина была начинена не тротилом, а… цементной пылью. Если бы там был тротил – всех бы разнесло в клочья. Низкий поклон тому неведомому поставщику, который подсунул боевикам бракованную мину.

Результат: оторвало колесо, пробило осколками цистерну. Люди – контужены, но живы. Отлежались, подлечились, пришли в норму и продолжили дальше командировку тащить. Потом ещё две попытки подрыва было. Безрезультатно. То колесо проколют и не поедут дальше, а мина перед остановившейся машиной сработает. То не так поставят автомобиль, и МОН-ка сработает, но не в том направлении. Видимо, там, на небесах, бойцы ещё что-то кому-то были должны, либо сильно ангелы хранили. Уцелели все. Вернулись домой. А вот после замены муджайты машину прибывшего ОМОНа с первого раза подорвали. Были и «двухсотые», и тяжёлые «трёхсотые».