Шокирующие встречи с неведомым
- -
- 100%
- +
Он, не отрывая взгляда от темноты, молча взял и включил мощный «маглайт». Яркий луч фонаря, как хирургический нож, взрезал тьму на несколько десятков метров. Он выхватывал корявые стволы, мшистые камни, пустые глазницы промоин. А я, как на учениях, перекатился за спину к ружьям. Шершавая кора сосны ударила в ладонь. В темноте нащупал сначала холодный металл его «Ижа», потом – знакомую ложу моего «Винчестера». Кинул ему его ружьё.
Шаги затихли, но спустя несколько мгновений послышались звуки бега с противоположной стороны. Яростный, дикий бег по руслу реки, где камни лежали, как брошенные кости великана. Кто-то бегал вокруг нашего кольца света. То слева, то справа, то спереди, то, леденя душу, – снова за рекой, преодолев водную преграду. Он двигался против часовой стрелки, потом сломя голову менял направление. Это не было похоже на бег зверя – слишком хаотично, слишком… осмысленно и как-то злорадно. Камни в старом русле гремели, подскакивали и бились друг о друга с сухим, костяным лязгом. У меня рост 185, я весил под центнер, но, переходя реку, не заставил камни так «играть». То, что носилось вокруг, было массивнее, несомненно, тяжелее. И с хорошим зрением, ведь там такая каменистая местность, что и днем можно навернуться, шею сломать.
Мы не прекращая светили фонарем в сторону пугающих звуков. Но не видели никого. Ровным счётом никого. Только камни да тени, которые дёргались и извивались, будто живые, от дрожания руки. Свет периодически упирался в противоположный берег – но там была лишь нависшая каменная громада.
– Пусто, – как заведенный хрипел Роман, и его голос был чужим.
Я видел, как побелели его костяшки на ружье – он сжимал его так, что пальцы стали восковыми. Глаза его бегали, зрачки расширились до чёрных точек, и я понял: он тоже на пределе.
Подбросили в костёр сучьев – пламя взметнулось ввысь, осветив ещё на пару метров вокруг. А затем отступили к самому валуну, встали спина к спине, чтобы контролировать максимум пространства. Стояли вцепившись в ружья, пальцы лежали на спусковых скобах. Напряжение висело в воздухе гуще дыма. Каждая клеточка тела кричала об опасности. Прошло двадцать минут, которые показались вечностью. И так же внезапно, как началось, всё прекратилось. Тишина вернулась, но теперь она была настораживающей, выжидательной.
– Йети, – глухо проронил Роман, наблюдая за лучом фонаря. – Это он. И если… если придётся стрелять, и завалим его, то ничего нам за это не будет. Не доказано существование – нет и запрета на отстрел. – Он попытался усмехнуться, но получился лишь оскал. Я увидел, как дрожит его подбородок — этот крепкий, суровый мужик, много раз до этого видавший смерть, сейчас трясся как осиновый лист. И мне самому было жутко.
Объяснения произошедшему я не нашел. Животное? Нет. Животное – осторожно, оно скроется или пойдёт в атаку, а не станет водить хороводы во тьме. Человек? В этой глухомани, ночью, по таким камням, да в темноте? Смерти подобно. Да и тяжесть… Кто-то был очень большим. И очень быстрым.
Если таинственный йети существует, то там ему самое место и по высоте, и по пропитанию. Ведь там дичи, ягод просто море, а грибы прямо на тропинке растут, пройти невозможно, идёшь и давишь. Вообще вполне логично, мы своим появлением, да еще песнями, очевидно потревожили НЕЧТО (может, и йети), и это НЕЧТО специально стало шуметь и пугать нас, стараясь прогнать. Не думаю, что какое-то животное стало бы себя так вести, оно, скорее всего, наоборот, затихарилось бы. Если, конечно, это не самец гориллы, вот те-то как раз начинают шуметь и ломать молодые деревья. Только вот гориллы у нас не водятся.
Прошло часа два. Больше нас никто не пугал. Накопившаяся усталость давала о себе знать. Но спать ложиться было безумием. Решили держать вахту: час один, час другой, поддерживая огонь. Спальники стелить не стали – сидели на них, прикрываясь. Холод, пробирающий до костей, смешивался с внутренней дрожью. Время тянулось бесконечной тяжестью. Ночь до самого рассвета с ружьями в обнимку провели. Было не по себе, но ничего, всё обошлось. Я не сомкнул глаз ни на минуту – каждый шорох в темноте заставлял сердце биться чаще, а рука сама тянулась к спусковому крючку. К рассвету я был выжат, как лимон, но облегчение от того, что мы выжили, перекрывало всё.
Утром собрались и пошли дальше по маршруту. Но сначала с первым, серым светом изучили прилегающую местность, где слышали шаги неизвестного великана. Но ни каких следов не обнаружили. Хотя какие следы на камнях? Каменное ложе реки молча хранило тайну.
Зато рядом с нашим лагерем, нашли странный, скрытый от глаз, колодец - яму в земле шириной два на полтора, в глубину два с половиной метра. Стенки как сруб выложены и бревна очень старые, почерневшие, сгнившие. А это сколько труда надо было потратить, чтобы в почти скальной породе такое выкопать! Работа титаническая, не для одного дня и не для одного человека. И при этом рядом с рекой. Зачем? Что это? Колодец? Могила? Трудно сказать. Мы стояли над загадочной ямой, безмолвные, чувствуя, как холодок от этой находки пробирает глубже ночного страха.
– Шаманская могила, что ли? – пробормотал Роман, сдвинув шапку на затылок.
А ведь тогда друг, возможно был близок к истине. Потом, уже будучи дома я по телику документальный фильм смотрел о том, как на Алтае нашли могилу с мумией, возрастом старше Египетских. Так вот, могила в фильме была точь-в-точь как обнаруженная нами яма. Может мы потревожили дух какого-нибудь шамана? А может и нет, кто его знает.
Потом, когда пришли на кордон забирать машину и рассказали егерю о ночном происшествии, то он был весьма озадачен. Говорил, на его участке медведь ходит, даже корову задрал, но медведь так себя не ведет. Он на свободе не цирковой артист. Если бы захотел, то по-тихому бы ночью зашел к нам спящим, а тут такое громкое представление началось. Медведь – зверюга тихая, осторожная, так себя не ведет. А про найденную нами странную яму ничего не знал, пообещал сходить проверить.
Сходил или нет, не знаю, поскольку в тех местах мы больше не были. С кем или чем той ночью повстречались, так до сих пор неизвестно. Но страшно было так, что каждый раз, когда вспоминаю, меня всего передергивает.
Прошли годы. А та черная ночь на берегу горной реки – не отпускает. Это был не просто страх. Это было столкновение с правилами иного мира, где тёмное ущелье помнит ритмы, нам неведомые. То ли дух древнего захоронения встревожили наши песни, то ли еще кто-то решил поиграть с незваными гостями. Мы так и не узнали, кто носился вокруг нас, ломая законы тяжести и здравого смысла. Но знаю одно: есть в горах места, где лучше не разбивать лагерь. Потому что из тьмы может заявиться неизвестное НЕЧТО. И никто не знает, чем могут закончиться его жуткие игры. Нам, возможно, повезло. Остались живыми.
Зона панического ужаса
Рассказ написан по мотивам жуткой истории, которой поделился читатель с ником maior.
Я не считаю себя трусом. Мне не стыдно так заявить, потому что это не хвастовство, а констатация факта. С детства меня отец воспитывал бесстрашным. Потом война за речкой в Афганистане. Там, где смерть поджидала за каждым камнем, за каждым дувалом. Я видел, как умирают чужие и свои. Но научился не поддаваться панике, контролировать ситуацию – там, в той войне, это было условием выживания. Потеряешь контроль – погибнешь. Или подставишь товарищей.
После войны думал, что бояться уже нечему. Много жуткого повидал, пережил. И считал, что во мне не осталось того первобытного животного страха, который сковывает движения и леденит кровь. В самом начале такое бывало. Потом перегорел. Появились привычки, выработанные на боевых выходах. Страх, конечно, оставался, ведь его не испытывает только глупец. Но думал, что могу его контролировать всегда. Однако жизнь на гражданке показала - я ошибался.
В жизни было три случая, когда паника захватывала меня полностью. Два из них, возможно, нашли логическое объяснение, хотя и не сразу. Третий – до сих пор саднящая загадка. И, наверное, никогда не будет разгадана.
Первый случай. Осень 1987 года. Через четыре года после возвращения из Афгана. Я тогда уже второй год работал с геологами в Восточном Казахстане, неподалёку от плато Укок. Места там не просто суровые – они величественные и пугающие одновременно.
С высоты вершины холма, где я тогда сидел, открывалась панорама, от которой захватывало дух. Вокруг расстилалось само плато – гигантская высокогорная равнина на высоте больше двух километров над уровнем моря. Трава на ней высокая, густая, кое-где серебрились озёра – их там, говорят, больше семисот. Вокруг равнину обрамляли горные хребты с острыми, как клинки, вершинами, на которых даже в августе лежал снег. Деревьев почти нет. Только камни, трава, высокий кустарник, вода и небо. Бескрайнее, почти чёрное к вечеру небо, усыпанное бесконечьем звезд.
Нравилось это место. Оно казалось честным – без прикрас, без обмана. Здесь не спрячешься, не притворишься. Только ты и горы. И ветер, который гуляет по плато, как неприкаянная душа.
В тот день я сидел в одиночестве на вершине невысокого холма и смотрел на закат. Вокруг – тишина, только ветер шуршит по сухой траве и где-то далеко, у подножия, перекликаются сурки. И вдруг... слышу звук. Необычный, тревожный, нарастающий. Словно кто-то жутко воет, но не рядом. А вокруг, везде. Приближается со всех сторон. Сердце забилось быстрее, дыхание перехватило. Я вскочил, огляделся – никого. А звук всё рос, заполнял собой пространство, давил на мозг. И тут я понял, что он не снаружи, внутри. В голове. В груди. В каждой клетке. Стало жутко. Охватил панический страх – но не тот, животный, который парализует. Этот был преодолимым. Я заставил себя дышать ровно, раз, два, три, как учили в медсанбате, сосредоточился на точке на горизонте. Через пару минут понял, что паника отступает. Но осадок на душе остался. Тот самый осадок, который я носил в себе после каждого боя, – чувство, что контроль ускользает. И это пугало меня больше, чем любой враг. Вскоре и необъяснимый вой стих. А состояние опустошенности осталось.
Потом, в лагере, старый геолог объяснил мне:
– Это инфразвук, парень. Сдвигаются горные породы где-то глубоко, под плато. Мы его не слышим, но мозг воспринимает. Отсюда – страх, паника. Ничего сверхъестественного. Просто игра частот.
Я тогда поверил ему. Легко верить в то, что укладывается в голове. Инфразвук – и точка. Ощущение, что жуткий, парализующий вой идёт изнутри, из самой сути, осталось. Навсегда.
Прошло два года, я продолжал сотрудничать с геологами в том же районе, неподалёку от плато Укок. За это время у меня появились собаки – две. Это отдельная история, которая заслуживает внимания.
Недалеко от нашего лагеря находилась старая «дорога для перегона овец», которая использовалась ещё до войны. По этому скотопрогонному тракту из Монголии в Казахскую ССР гнали огромные стада – иногда их насчитывалось сотни, а то и тысячи голов. Пастухи-перегонщики, работавшие в этих местах, вели отары через плато Укок, чтобы доставить их на мясокомбинаты в Семипалатинск и Усть-Каменогорск. Путешествие было долгим и занимало более тысячи километров, растягиваясь на несколько месяцев. Вместе с людьми по дороге шли и собаки – волкодавы, специально обученные для охраны стада, они были выносливыми и агрессивными.
Перегонщики, в отличие от пастухов, которые вели оседлый образ жизни, не проявляли жалости к собакам. Если животное заболевало, теряло силы или переставало быть полезным, его просто оставляли на произвол судьбы. Часто собаки становились добычей волков.
К нашему лагерю приблудилась собака. Она была огромная, чёрная, с густой, свалявшейся шерстью. Всё её тело покрывали раны, оставленные, судя по всему, волками. Собака была очень худой и истощённой, но её глаза – человеческие. Она смотрела на нас так, словно понимала, что, если мы не вмешаемся, ей не выжить.
Геологи, опытные люди, не стали прогонять животное. Мы все, но особенно я, ухаживали за ней: кормили с рук, обрабатывали раны, давали воду. Она быстро выздоровела и осталась с нами. Мы назвали её Чернушкой. Позже я узнал, что это тобет – казахская порода волкодавов, выведенная для охраны стад. Эти собаки вырастают крупными, отважными и невероятно преданными своему хозяину. Именно таких животных ценили пастухи.
Вторая появилась позже. Это был пёс. Я нашёл его в горах, когда пошёл на охоту. Он лежал под скалой. Огромный, чёрный, с густой шерстью. Пёс был сильно поврежден– рваные раны на боках. Судя по следам вокруг, схватка была жестокой. Он дрался с горным медведем, который в этих местах не вырастает до огромных размеров, а остаётся небольшим – килограммов под двести, не больше. Но злым и цепким. Когти у таких медведей длинные, почти белые, шерсть буровато-серая, под цвет камней и лишайника. И характер – если уж полезет – не отступит.
Пёс победил. Медведь лежал неподалёку – мёртвый, с разорванным горлом. Но и пёс был при смерти. Три глубокие раны на боку, сломанная лапа, рваное ухо. Он смотрел на меня – и в его глазах не было страха. Была только боль и, странное дело, надежда.
Я выходил его. Перевязывал, кормил с рук. Он не рычал, не скулил – терпел, пока я обрабатывал раны. Назвал его Таймас -непобедимый.
Собаки, особенно тобеты, способны распознавать тех, кто их спас. Мои верные спутники Чернушка и Таймас всегда следовали за мной, делили со мной палатку и защищали от любых угроз. Мы часто общались без слов – достаточно было взгляда или движения, чтобы понять друг друга. Их присутствие придавало мне уверенность и спокойствие. Они не боялись ни волков, ни медведей. На охоте они шли впереди, уверенно брали след, и в случае опасности предупреждали меня рычанием. Я полностью доверял им, как никому другому.
В тот день после обеда пошёл в горы. Собаки, как обычно, со мной. Захотелось подстрелить сурка или, если повезёт, косача. Я знал, что неподалёку есть лощина, где водится дичь. Бывал там. Через неё можно было выйти к соседнему лагерю ботаников – они приезжали на плато для изучения редких растений. В их лагере, как поговаривали геологи, «девок много», и я подумывал заночевать у них.
Мы следовали привычному пути. Солнце склонялось к горизонту, и тени становились длиннее. Я взобрался на холм и остановился, чтобы оглядеться. Впереди простиралась лощина. Она выглядела так же, как всегда – углубление между двумя пологими склонами, покрытое густым кустарником и высокой травой. Однако в тот день мне показалось, что она словно наблюдает за мной. Как будто это был прищуренный, тёмный зрачок.
«Странно», – подумал я. – Видел это место раньше, и ничего такого не замечал».
Спускаясь, вхожу в лощину. Тропа сужается, превращаясь в коридор с высокими стенами из колючего кустарника. Ветки нависали сверху, образуя живой тоннель. Света становилось всё меньше. Я почти ничего не слышал – только своё дыхание и мягкий стук сердца. Собаки шли впереди, метрах в тридцати, пятидесяти. Я видел их чёрные спины, мелькающие между кустов. Они двигались уверенно, как обычно, вынюхивая что-то.
И вдруг собаки остановились – как вкопанные. А потом резко развернулись и побежали ко мне. Я никогда не видел их такими. Ведь они не боялись ничего – ни волка, ни медведя. А сейчас... Шерсть на них стояла дыбом, глаза выкатились из орбит. Они бежали, подвывали, смотрели на меня с таким ужасом, что у меня самого кровь застыла в жилах.
– Вы чего? – крикнул я, вскидывая ружьё. – Стойте!
Они продолжали движение, и я едва не спустил курок – чисто инстинктивно, ведь их поведение напоминало диких животных. Но в последний момент я осознал: они не агрессивны. Они напуганы. Меня они не тронут. Они просто пытаются спастись.
Они чуть ли не сбили меня, жались к моим ногам. Огромные, сильные собаки, которые могли разорвать любого хищника, сейчас жались ко мне, как малые щенки, и выли так, что у меня закладывало уши. Я видел, как их тела сотрясает крупная дрожь, как из пастей капает слюна – они были в состоянии, которое я не могу описать словами.
И тут меня охватило нечто. Это было похоже на сильный испуг. Но не такой, как в Афгане, когда пули свистели вокруг. Это было нечто большее, чем просто страх. Это был ужас. Чистый, первобытный, не имеющий ни причины, ни логики. Он сжал мою грудь так, что я не мог дышать. Челюсти свело, волосы на затылке и на руках встали дыбом. Всё, что я знал о контроле, о выдержке, о войне, — всё это рухнуло в один миг. Показалось, кто-то огромный и невидимый стоит за спиной и дышит мне в затылок холодом. Я быстро повернулся. Но не увидел ничего опасного. Не услышал ничего подозрительного. Тишина, бездонная. Но мозг – или что-то глубже – бил тревогу. Подавал одну команду, леденящее «БЕГИ!».
Но бежать было некуда. Сзади – тот же живой коридор, те же стены из кустарника. Ноги стали ватными, непослушными. Меня охватила мелкая трясучка. Состояние – невыносимое. В какой-то момент понял, что не в силах перенести ужас и готов пустить пулю себе в лоб. Казалось, ужас сильнее меня. Я поднял ружьё – не на врага, потому что врага не было. Я просто хотел, чтобы это прекратилось. Чтобы всё прекратилось. Хотя бы ценой... Самой высокой ценой.
Меня остановила привычка. Та самая, выработанная годами: пока в руках оружие, ты – хозяин положения. Ты – лютый зверь, который сильнее любого другого хищника. Я нажал на спуск. Грохот сдоенного выстрела! Отдача ударила в плечо. На мгновение ужас отступил. Тишина, которая пару минут назад давила, разорвалась выстрелом, и я снова мог дышать.
Я перезарядился. Снова выстрелил. В другую сторону. Отдача, грохот, и – снова передышка.
Собаки забились под ноги, я едва не наступил на них. Но оружие – моя привычка – не давало мне остановиться. Я стрелял влево, вправо, вверх – просто чтобы слышать этот грохот. Он был единственной защитой от ужаса, который шёл волнами со всех сторон. Я буквально чувствовал, как эти волны накатывают – липкие, холодные, с разных направлений. Физически ощущал их, как давление.
Я стрелял, перезаряжался, стрелял снова. Не помню, как вырвались из лощины. Патронташ опустел. Я выбежал на холм, собаки выскочили вперед – неслись, как ошпаренные, и я не отставал. Мы бежали, не оглядываясь.
В наш лагерь вернулся, когда уже стемнело. Геологи, сидевшие у костра, потом рассказывали: пришёл молча, вид жуткий, весь в крови, лицо белое как бумага, забрался в палатку, и тут же уснул. С ружьем в руках. Они спрашивали, что случилось – я ничего не отвечал. Просто отключился, потух как электролампа.
Пришел в сознание утром. Голова тяжелая, глаза болят. Посмотрел на свою одежду – афганка, которую я надел на охоту, была вся в крови. Спереди. Я осмотрел себя – ранений не было. Тогда откуда кровь? Посмотрел в зеркало и понял: из носа. Во время приступа ужаса, от перенапряжения, у меня пошла кровь. И, видимо, в глазах лопнули сосуды – глаза красные, как у вампира.
Собаки лежали в углу палатки, свернувшись в клубок. Они спали мертвецким сном. Двое суток не выходили из палатки. Без еды, без воды – просто отходили от того, что случилось. Я понял: мы все трое пережили что-то, что не поддаётся контролю. И я, ветеран, привыкший управлять паникой, был бессилен. Это было страшнее любого боя.
Но страшно было также из-за того, что я не мог всё вспомнить. Я помнил вход. Помнил, как собаки побежали назад. Помнил ужас. Помнил выстрелы. А между ними – провал. Будто кто-то вырезал кусок плёнки и заклеил пустотой.
Вечером я подошёл к старшему геологу.
– Слушай, – сказал я, – ты много знаешь о горах. Что там может быть? В лощине? Инфразвук?
– В той лощине? – нахмурился он. – Инфразвук бывает везде. Если бы ты попал под воздействие инфразвука, то мы бы здесь его тоже почувствовали.
– А собаки?
Он помолчал.
– Собаки чувствуют лучше, чем человек. Может, там что-то есть такое, чего мы не видим.
Потом я обратился к местным жителям с вопросом о той лощине. Они сразу стали предостерегать меня: «Не ходи туда, это очень опасно». Один пожилой аксакал, произнеся молитву, сказал: «Там обитает шайтан, или нечто ещё более страшное. Не ходи туда, сынок, забудь об этом».
Но я не мог забыть. Пытался. Несколько раз возвращался в те места – не в лощину, а рядом, на холмы. Смотрел оттуда. Видел ту самую зелёную впадину, которая выглядела обычной, ничем не примечательной. Но внутренний голос говорил: «Не надо ходить».
Так и не пошел.
Третий случай. Тоннель. 1998 год. Прошло почти десять лет. Я уже давно не работал с геологами. Жил в городе, работал в телекоммуникационной компании. И однажды мы с напарником спустились в подвал одного из старых зданий – нужно было проверить кабель.
Там мы неожиданно нашли гермодверь, а за ней небольшой бункер, из которого вел странный тоннель. Скорее всего, это было сооружение гражданской обороны. Бункер небольшой, ряд ступенек вниз, коридор с изгибом и несколько помещений. Пыль на полу, на котором отпечатались только наши следы. В конце находилась еще одна гермодверь, а за ней вход в туннель – узкий, низкий, проложенный глубоко под землёй. Воздух внутри неподвижным, спёртым. Заинтересовались, решили, что это выход из бомбоубежища. Решили пройти. Два чудика. Включили налобники, отправились искать приключения на свои пятые точки. Думали недалеко. Фонарики освещали бетонные стены, пол, по которому иногда хлюпала вода. А тоннелю конца и края не было. Глянули на часы. Миновало полчаса, за которые прошли примерно три километра.
Потом бетон кончился. Началась растрескавшаяся земля. Мы шли дальше – из любопытства. И вдруг, на ровном месте, без всякого видимого повода, на меня накатила волна жуткого страха. Показалось, что-то невидимо подошло совсем близко. Я даже его холод почувствовал. Фонариком свечу, ничего не вижу. Сердце заколотилось, ладони вспотели, волосы на затылке встали дыбом. Я замер как вкопанный, и в этот момент всё моё боевое прошлое улетело в трубу. Я не мог пошевелиться, не мог крикнуть – только стоял и чувствовал, как этот ледяной холод проникает в грудь, сковывает лёгкие.
Мы с напарником переглянулись. Я уверен у меня было такое же лицо – испуганное, бледное.
– Ты тоже это чувствуешь? – прошептал он.
– Чувствую.
Я не знаю как-то вышло. Наши ноги сами стартанули, без нашей воли. Мы бежали, спотыкаясь, цепляясь за стены. Оба чувствовали, что за нами кто-то гонится. Спиной, затылком – там, в темноте, что-то было. Жуткое. Опасное. И оно нас нагоняло. Мы не оглядывались – боялись увидеть.
Когда наконец-то выскочили за гермодверь, глянули назад, Тоннель был пуст. Никто не гнался за нами. Закрыли, задраили дверь и долго не могли отдышаться. Я сел на бетонный пол, – перед глазами плыли пятна, а руки тряслись так, что не мог расстегнуть куртку. Мы сидели, молчали, я смотрел на свои пальцы, которые не слушались. Прошло минут пятнадцать, прежде чем оба пришли в себя.
Потом прочитал, что в старых сооружениях иногда скапливаются газы – радон, метан, другие, без запаха и цвета. Они могут вызывать галлюцинации, панические атаки, даже потерю сознания. Может быть, это был газ. А может – что-то другое. Я выбрал версию с газом. Её легче принять.
Послесловие. Я – не мистик, я - реалист. Я верю в то, что можно измерить, потрогать, доказать. Как в первые и третьи случаи. Благодаря геологу могу объяснить услышанный вой в горах - инфразвуком. Могу списать панику в тоннеле на газовое воздействие. Однако панический ужас в лощине – не могу. Этот случай в лощине... он остался за гранью логики.
Я не знаю, во что мы втроем вляпались там. Бесстрашные собаки и я, все в один момент испытали дикий панический ужас. Собаки, которые не боялись ни волков, ни медведей, бежали от чего-то невидимого. А я, прошедший войну, готов был пустить себе пулю в лоб, только чтобы прекратить этот ужас.
Но твердо уверен: есть на земле места, куда лучше не соваться. Не только потому, что там плохо – а потому, что там находится то, чему у нас нет названия. Эти места -зоны панического ужаса. Мне повезло, я и собаки выжили в одной из них. Но у меня нет желания проверять, что там будет во второй раз.
Анклав страха на Кузнечном
Питер середины девяностых был не городом, а состоянием души. Состоянием нервным, лихорадочным, раздвоенным. Над Невой по-прежнему висела имперская мощь гранита и позолоты, а в подворотнях Центрального района уже царил закон барахолок, ларьков «Союзпечати» и глаз-прицелов, оценивающих прохожих на предмет «потянет – не потянет». Я, молодой еще опер, возрастом за двадцать пять, работавший в одном из таких районных ОВД, по долгу службы знал этот слой города лучше, чем собственную квартиру. Вернее, ту комнатушку, что снимал на Кузнечном. Знакомый «браток», у которого выбивал долги для потерпевшей бабки, как-то по-пьяному посоветовал: «Серег, там дешево, в центре, только подъезд тот… веселый». Он хитро подмигнул. Я решил, что речь о крысах или вечных пьяницах. Ошибся. Но эта ошибка научила меня главному: есть враги, которых не посадишь, не возьмешь с поличным, и есть страх, против которого служебный «Макаров» и служебное удостоверение – просто кусочки металла, бумаги и кожи. В тот дом я въехал с легкомысленностью человека, привыкшего к уличным разборкам, и не знал тогда, что страшнее пуль бывает гнетущая тишина, которая ждёт тебя за порогом.