Сиротка из дома мамаши Ожюль

Книга издана при финансовой поддержке Министерства культуры Российской Федерации и техническом содействии Союза российских писателей

Редактор Н. С. Чанваню

Дизайнер обложки И. А. Павлова

© Ирина Павлова, 2024

© И. А. Павлова, дизайн обложки, 2024

ISBN 978-5-0064-3660-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Дзинь! В моё ведро прилетел ещё один клубень картошки. Я, вздохнув, глянула на этого вредного, негодного мальчишку, который, издеваясь, ухмылялся.

– Чего уставилась?! Чисти быстрее. Из-за тебя всё утро тут просидим. Мы с ребятами на пустырь идём с бандой Горбоносого разбираться.

Нэль замахнулся на меня рукой для устрашения, но, услышав приближающиеся тяжёлые шаги мамаши Ожюль, схватил клубень картофеля и начал усердно счищать с него толстую тёмную кожуру.

Я же, растерявшись, не успела среагировать и получила звонкую затрещину от мамаши за то, что сижу без дела. От её тяжёлой руки в голове зазвенело. На глаза от обиды и несправедливости набежали слезы, которые я тут же смахнула рукавом и склонилась над ведром.

Я давно уже начистила своё ведро картошки и уже давно бы отдыхала, если бы Нэль не подкидывал в моё ведро свою картошку. Будто я виновата, что ему несподручно или лень её чистить своими огромными ручищами.

Я ненавидела дни, когда была наша очередь с ним чистить на всех к обеду картошку.

Почему мамаша Ожюль поставила меня в пару именно с ним, а не с косымГрегом, который ловок в работе? Или со сплетницей Элькой. Та хотя бы, пока сплетничала, ножом работала быстро и аккуратно.

Всего нас, воспитанников, у мамаши Ожюль было двенадцать. Она могла бы и больше взять от жажды наживы, да ей не позволяли органы местной власти, не то бы спали мы друг у друга на головах. Мы и так теснились по шесть человек в двух небольших комнатах, и с нами, пятью девочками, ещё втиснули вечно ноющего тощего пятилетнего мальчишку, родственника какого-то графа Ричарда, потому что мальчишкам в комнате он мешал спать.

Говорят, у него недавно погибли родители, и добрый родственник быстренько от него избавился, определив к нам.

Нянчиться, конечно, с ним приходилось тоже мне, потому что никому до него никакого дела не было.

В других четырёх комнатах жили сама мамаша и её сын – Ворчун Грэг, в третьей была столовая, она же комната для рукоделия, и четвёртая была превращена под кабинет мамаши Ожюль, где она принимала с важным видом богатых посетителей, которым невтерпёж было избавиться от неугодных родственников, обедневших или умерших братьев или сестёр.

Ну, вот и настал момент, когда последний клубень картошки был очищен. Довольный Нэль схватил тяжеленную бадью с очищенной картошкой и понёс в кухню, наказав мне, будто без него не разберусь, навести в кладовке порядок.

Вообще-то онмне казался неплохим человеком – до тех пор, пока не наступала наша очередь чистить картошку. Иногда он даже мне нравился. В свои тринадцать лет он был самым сильным и высоким из нас. Хотя в его комнате было двое парней на год старше его. Но авторитет, бесспорно, принадлежал Нэлю. Вряд ли бы кто осмелился оспаривать своё превосходство, когда у него вон какие кулачищи.

Иногда мне кажется, что он, скорее, сын кузнеца, чем незаконнорождённый отпрыск герцога, хотя должна признать: лицо у него было красивое или, как говорит мамаша Ожюль, благородное. Недаром он ходит у неё в любимчиках. Наверное, тоже неравнодушна к его ярким синим глазам и длинным чёрным ресницам, как у всех Хэндриков, чья кровь в нём явно преобладает, но это тайна, которая известна только мне…

Мне даже думается, что, если бы у герцога АндрэасаХэндрика не было своего законного сына, он охотно признал бы Нэля и называл бы его гордым полным именем НэльсонХэндрик. А ещё иногда мне приходит странная мысль, будто и не отказался вовсе от него отец, а защищает таким образом.

Я никому не говорила, но однажды случайно стала свидетельницей кое- чего необычного.

Наша комната, я имею ввиду комнату девочек, как раз находится над парадной. Окно комнаты выходит на улицу, где очень хорошо видно дорогу во двор и подъезжающие к дому кареты.

Однажды ночью я проснулась от тихого хныканья малютки Ричарда: ему снова снилась мама.

Его кровать как раз стояла около окна. Я подошла к нему и успокоила, присев на край кровати, погладив по его каштановым кудрям.

В комнате было душно, и я решила приоткрыть немного окно, чтобы впустить в комнату свежий воздух. Встала коленями на кровать и потянулась к окну, жадно вдыхая свежуюночную прохладу.

До моих ушей донёсся скрип подъехавшей кареты. Кто бы это мог быть в такой час? Я удивилась и кинулась было будить мамашу Ожюль, когда заметила в неровном свете горевшей свечи спешащий к карете знакомый крупный силуэт мамаши. Украдкой поглядела на спящих девочек и, убедившись, что все крепко спят, открыла окно чуть больше.

В тишине урывками слышался чей-то властный голос и заискивающий, мягкий – мамашин. Таким голосом она разговаривает только с теми, кого боится и уважает или пытается обмануть. Но тут я почувствовала в её голосе нотки страха.

– Я не потерплю этого, – заглушая голос, говорил человек в карете. Самого этого человека видно не было, так как он изволил говорить, не вылезая из кареты, лишь приоткрыв дверь. По тому, как мамаша низко кланялась, я поняла, что в карете очень важная личность.

Странно, что эта личность решила явиться лично и под покровом ночи.

– Но я внимательно слежу за его свет… ой, простите, за своим воспитанником. Ни один волосок не упадёт с его головы, обещаю. Я буду…

– Что ты будешь, женщина? Он не должен догадаться, кто он, до поры до времени. Не выделяй его. Пусть делает ту же работу, что и другие. Старайся, чтобы он меньше бывал в городе: его не должны узнать. Если из-за твоего недосмотра с ним что-то случится, если его найдут, я сожгу тебя вместе с твоими развалинами и всеми ублюдками, которых ты приютила.

Мне стало жутко. Дрожь охватила моё тело, и страх сковал горло. Подслушивать резко расхотелось. Я трясущимися руками быстро закрыла окно, случайно в спешке громко стукнув рамой. Боже мой! Что я наделала? Меня сейчас накажут.

Торопливо юркнув в свою кровать, я отодвинулась к стене и замерла в ожидании. Долго ждать не пришлось. Вскоре в коридоре за дверью я услышала тяжёлые, но осторожные шаги мамаши Ожюль и зажмурилась от страха, больно вцепившись пальцами в собственные колени.

Скрипнула дверь соседней комнаты, в которой спали мальчишки. Их комната была ближе, а так как мамаша точно не знала, кто стучал в окно, она решила проверить обе комнаты на предмет возможного шпиона.

Видимо, мальчики все спали, и мамаша была в этом абсолютно уверена, потому что очень скоро дверь их комнаты закрылась и открылась наша.

Я боялась дышать, чтобы неровным дыханием не выдать себя.

Мамаша Ожюль подходила, наклонялась к лицу каждого ребёнка и замирала на мгновенье.

Дошла очередь до меня. Я сжалась от ужаса и приготовилась к непоправимому. Горячее дыхание мамаши, сдобренное запахом чесночной колбасы, опалило мне лицо и ударило в нос. В носу у меня резко засвербело. Я чихнула и открыла глаза. Прямо на меня смотрели два прищуренных чёрных глаза мамаши Ожюль.

Я закричала на весь дом от страха, что меня поймали, и резко подскочила, больно ударившись лбом о лоб мамаши. Быстро сообразив, чем мне это грозит и выбрав меньшее из зол, завопила:

– Грабитель, помогите! В доме грабитель! И завизжала, когда тяжёлая рука мамаши пыталась заткнуть мне рот.

Естественно, весь дом проснулся. Дети со страху бегали по дому, не понимая, что делать и кого ловить или от кого спасаться, пока мамаша Ожюль не закричала громким и властным голосом:

– Тишина в доме!

Все замерли. В доме вдруг и впрямь на краткое время наступила тишина. Слышалось лишь раздражённое сопение мамаши и раздражающее ворчание её вечно недовольного сына.

– Немедленно разойтись по комнатам и чтоб ни звука! – скомандовала она и, подхватив под руку сына, повела его в сторону своего кабинета.

Не знаю, удалось ли мне отвести от себя подозрение мамаши, но утро началось как обычно. Проснулись. Навели в комнатах порядок. Умылись. Позавтракали и, согласно графику дежурств, разошлись выполнять свои обязанности. Мамаша Ожюль вела себя как обычно, и я успокоилась и выкинула ночное происшествие из головы.

Сегодня на мне поход в швейную мастерскую к сестре мамаши Ожюль, мадам Вивьен. Мне нужно отнести готовые и забрать новые заказы на кружево, которое плели мы с девочками. Мадам Вивьен украшала ими новые платья и платки для своих клиентов. А ещё нас заставляли шить нижнее женское белье и сорочки из шёлка. Мадам Ожюль имела с этого неплохой процент. Она называла нас дармоедками, сидящими на её шее, и заставляла трудиться ещё усерднее и кропотливее, если мы не хотим, чтобы нас заменили другими детьми, более покладистыми.

Как заменили? Известно как. Тех детей, за которых отказывались или не могли больше платить за их содержание, вывозили в какую – нибудь деревню и оставляли в той одежде, в которой привезли. В руку давали кусок хлеба и пустую бутыль. При этом говорили традиционные, простые слова: «Иди и выживи или ложись и умри!»

Мамаше всё равно было, сколько лет на тот момент было ребёнку: нет денег – нет приюта. И вообще, свой поступок она расценивала как исключительно мудрый и гуманный. А вскоре у нас появлялся новый маленький жилец.

Задумавшись о своей никчёмной жизни, я не заметила, что за мной шлёпают чьи-то мелкие ножки. Обернувшись, с удивлением обнаружила маленького Ричарда. За две недели, что он у нас жил, мальчик привязался ко мне и теперь постоянно ходил везде хвостиком.

Я взяла малыша за руку, чтобы не потерялся, и пошла дальше, сбавив скорость, чтобы он не устал.

– Ох, Ричи, маленький ты мой, – тихо, будто сама с собой, бубнила я. – И зачем ты за мной увязался? Если мамаша узнает, получим оба.

– Лиза, я боюсь там быть без тебя. Меня за волосы щипают, когда ты не смотришь, а ещё пинают больно.

– Кто? Кто тебя пинает? – рассердилась я, резко останавливаясь и садясь перед мальчиком.

Малыш напугался, что сболтнул лишнего, и поджал губы хмурясь.

– Никто. Никто. Я пошутил.

Я поняла, что выпытать сейчас, кто обижает малыша, не получится, да и опаздывать в мастерскую нельзя: наказать могут, но для себя решила быть бдительнее теперь и внимательнее присматривать за мальчиком.

В мастерской мадам Вивьен вкусно пахло кофе и пирожными. Мы вошли с заднего входа, как и положено работникам. В светлой комнате у окна сидели две швеи и быстро орудовали иглами на дорогих отрезах ткани, не обращая на нас никакого внимания.

За шторой, скрывающей вход в торговый зал, слышался приторный голос мадам и требовательный и одновременно капризный, судя по голосу, – молодой клиентки.

– Мне не нравится это кружево! Отпорите его и пришейте, вот как на этом платье; оно более тонко и изящно смотрится.

– Но, леди Олимпия, такое кружево придётся ждать. Его делает только одна мастерица в нашем городе, и, сами понимаете, что стоит оно в разы дороже.

– Ерунда! Уверена: папочка всё оплатит. А вы немедленно заставьте свою мастерицу поспешить и сделать мне такое же кружево!

– Обязательно, леди. Но придётся подождать.

– У меня важный приём через два дня, постарайтесь успеть к сроку.

Голоса замолкли – видимо, посетительница ушла, так как я услышала звон дверного колокольчика. Шторы, шурша, раздвинулись, и в комнату вплыла пухленькая хорошенькая женщина, совершенно не похожая на свою сестру. Увидев меня, мадам Вивьен вздохнула с облегчением и поманила к себе, садясь в мягкое кресло около миниатюрного чайного столика.

– Девочка моя, как же ты вовремя… – начала она, но вдруг её взгляд упал на мальчика, до этого прятавшегося за моей спиной.

– А это что ещё за чудо? Неужели Ожюль выделила тебе помощника? – засмеялась она, протягивая Ричарду сладкую корзинку с кремом со своего столика.

Ричард насторожился и вопросительно посмотрел на меня. Я кивнула ему, разрешая принять угощение, и мальчик с радостью протянул руку за лакомством.

– Лизонька, ты принесла мне готовые кружева?

Я отдала ей свёрток, который всё это время был зажат у меня под мышкой.

Мадам Вивьен торопливо развернула упаковочную бумагу и скривилась, будто съела испортившийся пирог.

– Но где же твоя работа, Лиза?

Я посмотрела на разбросанную по столу гору готового кружева и поняла, что мадам Ожюль почему-то её сюда не положила.

– Не знаю, мадам, – ответила я виновато, хотя моей вины в том не было. – Я всю неделю по вечерам плела. Каждый вечер по готовому воротничку отдавала мадам Ожюль.

– Понятно, – протянула мадам задумчиво и откинулась на спинку кресла. Затем встала и, приказав дождаться её, вышла из комнаты.

Прошло не меньше четверти часа, прежде чем она вернулась. Взгляд решительный и несколько воинственный. Она вручила мне письмо, велев передать строго в руки сестры. Затем, решив что-то для себя, она улыбнулась и, нагрузив нас свёртками с отрезами шёлка и нитками, поспешила выпроводить из мастерской, но на пороге открытой двери спросила:

– Лиза, как зовут мальчика?

– Ричард, мадам, – ответила я, недоумевая, что ей за дело до отказника.

– А дальше?

Я молчала, не понимая, чего она от меня хочет услышать. Ричард спрятался за меня от её пристального взгляда.

– Ладно, ступайте, – раздражённо махнула она рукой, – малыш мне кого-то напоминает. Ну, ничего, ступайте.

Когда мы пришли домой, нас встретила разъярённая мадам Ожюль, а воспитанники жались по углам, стараясь не попадаться ей на глаза. В её глазах были безумство и страх. Вслед за нами откуда-то прибежал Нэль и, наткнувшись на сердитую мадам, попятился в нашу сторону.

– Кто тебе разрешал брать с собой в город мальчишек? – орала она на меня, брызжа слюной.

Я посмотрела на Ричарда и Нэля. Ну, ладно Ричард, ему всего пять лет, но как могла мадам подумать, что я могла увести с собой Нэля, который и старше меня на год, и выше на целую голову? Будто он когда-то кого-то слушал, чтобы я могла запросто взять его с собой. Я хотела сказать, что Нэля не было с нами, но Нэль, поняв, что я сейчас его выдам, качнул головой, моля глазами не рассказывать ничего.

Я снова набрала побольше воздуха в лёгкие и опустила голову покаянно, готовясь к наказанию.

– Простите, мадам. Больше такое не повторится.

Мадам схватила меня за косу, намотав её на кулак и крикнув на мальчишек, чтобы не смели больше без разрешения выходить из дому, поволокла меня в свой кабинет.

Я молча глотала слезы от боли и старалась быстро переставлять ноги, чтобы не рухнуть на пол. Все свёртки, что были у меня в руках, были разбросаны по полу, но мадам это мало трогало.

Закинув меня, как какую-то вещь, в кабинет, мадам с силой захлопнула дверь.

– Тварь! Говори, кто велел тебе вывести его из дома?

Я как упала, так и лежала на полу и лишь молча, вспомнив про письмо, протянула его мадам, надеясь на то, что она им заинтересуется и выгонит меня из кабинета. Но я зря надеялась. Мадам, прочитав письмо, снова посмотрела на меня.

– Зачем ты сказала ей, что каждый вечер плетёшь по воротничку? Я смотрю, у тебя язык слишком длинный. Ну, ничего, ничего.

Мадам рыскала взглядом по своему столу. Ища что-то и не находя, крикнула своего сына:

– Грэг! Грэг, принеси мне мои ножницы!

Я тряслась от страха и не знала, куда спрятаться. За моей спиной открылась дверь. Всё! Сейчас меня будут убивать! Я уже рыдала в голос, когда в комнату вошёл Нэль со сжатыми в кулаки руками, а за ним с воплем ужаса вбежал малыш Ричард и кинулся мне на шею.

Мадам резко изменилась. Она, будто поняв для себя, чего-то испугалась.

– Кыш! Все вон отсюда! Убирайтесь! Мелкие неблагодарные выродки!

Нэль помог мне подняться с пола и, поддерживая под руку, вывел из кабинета, как раз когда в него вбежал с огромными ножницами Грэг. Я лишь взглянула на ножницы и, представив, что она могла со мной ими сделать, чуть не лишилась чувств.

– Не вздумай падать, – буркнул Нэль, стараясь разогнать любопытных ребят и скорее довести меня до девичьей комнаты.

Как только мы дошли, Нэль остановился.

– Прости, Лиза. Я не трус, но нельзя было говорить, где я сегодня был. Спасибо, что прикрыла меня. Ты не думай, я не позволил бы ей отрезать тебе язык.

Вот так успокоил. После его слов мне стало ещё страшнее.

– В следующий раз я сам почищу всю картошку. И за тебя тоже, – нехотя добавил он.

Я ничего не ответила, взяла испуганного не меньше меня Ричарда за руку и вошла в комнату, закрыв за собой дверь. Дело было к обеду, и комната была пуста. Я легла на кровать. Ричард лёг рядом, сжавшись в комочек.

– Плохие все. Все плохие. Лиза, я боюсь. Я хочу к маме.

– Бедный малыш, – думала я, успокаиваясь и перебирая его мягкие каштановые кудри. Как жестока и несправедлива судьба! Ну, как родной дядя мог отказаться от такого славного мальчугана? Почему не дрогнуло его сердце при виде горя на лице своего племянника?

А я? Я сама – то не лучше. Родной отец избавился от меня, как только нашёл замену матери.

– Не сын, не нужна, – так передала мне слова моего отца мачеха, когда везла сюда два года назад. Что со мной будет, если отец перестанет посылать на моё содержание деньги? Раньше только от одной этой мысли мне было невыносимо страшно, а теперь мне самой хочется бежать отсюда, куда глаза глядят. Устала.

Оказывается, сон сморил нас с Ричардом, и мы крепко спали, обнявшись, пока нас не разбудила Лили, старшая из девочек и из всех воспитанников. Недавно ей исполнилось пятнадцать, и она очень надеялась, что родственники заберут её домой или же выдадут замуж. Она была похожа на самую настоящую леди, воспитанную, красивую и утончённую. Но нашим мальчикам она не нравилась. Мальчишки недолюбливали её из-за того, что она вечно всех поправляла и поучала.

– Лизонька, – толкнула она меня слегка в плечо, чтобы не разбудить малыша.

– Вставай. Вы весь обед проспали. Мадам Ожюль зовёт тебя в свой кабинет, – прошептала она.

– О боже!

Я осторожно сползла с кровати. Вспомнился весь кошмар, что пережила не так давно, и меня начало потряхивать от страха.

– Что же сейчас будет? – тихо шептала я, кружась между кроватями. – Что она со мной сделает, Лили? – я упала на колени перед девушкой, которая сидела на краю своей кровати и с жалостью смотрела на меня. Взяв её за руки, я спросила:

– Скажи. Когда она велела меня позвать, она очень зла была? Только правду говори!

Лили выдернула руку из моих рук и провела по моим щекам, стирая с них дорожки слёз.

– Нет, Лиза, нет. Мне кажется, она придумала для тебя какое-то наказание. Она была спокойна, верь мне. Иди, а то пока ты собираешься, мадам может, действительно, рассердиться на тебя.

– Только ты её можешь называть мадам, – сказала я, как бы упрекая и поднимаясь с колен.

Я подошла к единственному круглому мутному зеркалу, висящему на стене около двери, привела растрепавшиеся волосы в порядок. Затем сбегала в помещение за кухней, где мы обычно мылись по пятницам, умылась и оправила на себе платье. Всё. Можно идти к мамаше Ожюль.

Подойдя к кабинету, я прислушалась. Тишина. Нет тяжёлых шагов по кабинету туда-сюда – значит, она уже не так сердится, как утром. Я вздохнула и постучала в дверь, тут же входя в кабинет.

В кабинете, около стены, уже сидел на стуле, опустив голову, Нэль.

Мамаша Ожюль сидела за столом, развалившись в кресле, читая какое-то письмо. Я узнала его: именно его я вчера ей принесла от её сестры.

– Закрой дверь и подойди, – жёстко, но не так страшно произнесла мамаша, откладывая письмо в сторону.

– Сядь рядом с ним, – кивнула она на Нэля и посмотрела на нас пристальным взглядом.

– Вы оба обманули и подвели меня. А значит, я должна вас наказать, чтобы другим неповадно было.

Мы с Нэлем переглянулись: как-то жутко становилось от её спокойного голоса.

– Так как за вас всё ещё платят родственники, избавиться я от вас не могу. Наказать более сурово с применением розог тоже: это указано в договоре с вашими опекунами. Хотя, на мой взгляд, по-другому вас не воспитать, иначе не было бы сейчас у меня с вами таких проблем. Поэтому поступим так. Ты, Лиза, всю неделю с утра до вечера будешь плести кружева, начиная прямо сейчас. Из-за твоего болтливого языка у меня неприятности, – помахала она письмом. – Лично буду проверять твою работу, только попробуй испортить мне хоть одну нить.

Она посмотрела на меня своим особым взглядом, от которого непроизвольно всё тело покрывается мурашками и мелко дрожит.

– А ты, Нэль, за то, что убежал на разборки с местными беспризорниками и обман, будешь всю неделю присматривать вместо Лизы за Ричардом. Его кровать уже должны были поставить к вам в комнату.

Мамаша Ожюль с удовольствием следила за реакцией мальчишки.

– Что, думал, от меня можно что-то скрыть? Но это ещё не всё, мой дорогой. Каждое утро вы с ним будете чистить овощи, полоть огород и учить буквы.

– Что? – поднялся Нэль возмущённо. – Я не нянька для сопляков и не гувернер. Я…

– Молчать! – взревела мамаша Ожюль, резво для её комплекции поднявшись с кресла и обогнув стол, близко подходя к Нэлю.

Мне стало так страшно, что я вжалась в спинку стула и задержала дыхание.

– Ты, – тыкая толстым пальцем в грудь мальчика, медленно чеканила мамаша, – будешь. Делать. То. Что я тебе скажу!

– Нет! – упорствовал Нэль. – Я уйду из этого проклятого дома, и никто мне не указ!

– Хах, давай, иди! Только куда? Отца твоего в стране нет сейчас. Ты не знал? Он даже не узнает, что ты сбежал, пока не вернётся. Скоро осень, ты сдохнешь, шляясь, как попрошайка, на улицах. Сейчас у тебя есть крыша над головой и хоть призрачный, но шанс вернуться в семью. Ты знаешь, зачем твой отец уехал из страны? Нет? А я знаю. Твой брат болен. Герцог возит его по врачам в надежде вылечить, но что будет, если всё-таки у него ничего не выйдет? А?

Нэль молчал. Он больше не злился. Мне показалось, что он расстроился или о чём-то задумался, но эти мысли его не радовали. Мамаша же расценила его молчание по-своему и продолжила:

– Вот. Подумай. Сбежишь и станешь бродяжкой или останешься и будешь слушать меня и, возможно, станешь наследником герцога.

Нэль по-прежнему молчал, лишь руки его время от времени сжимались в кулаки и тут же разжимались.

– Вон из кабинета! К наказанию приступить немедленно!

Мы, не глядя друг на друга, вышли из кабинета и отправились в разные стороны.

Я вошла в столовую, которая сейчас служила комнатой для рукоделия, и, найдя свою корзинку, принялась за работу, крепко задумавшись.

Кто же был тогда в карете ночью, и о ком шла речь? Я-то думала, что речь шла о Нэле: он всё-таки сын самого герцога, почти принц. Но раз мамаша и Нэль завели такие речи, то о ком тогда шла речь той ночью? Кого из мальчиков, живущих среди нас, здесь прячут? Кто он? И от кого он прячется и почему?

Крючок плясал в моих руках, превращая тонкую шёлковую нить в прекрасное ажурное кружево. Я любила вязать, ведь этому меня научила моя мама. По вечерам после ужина и по утрам, когда у нас были гости, я тихо сидела у камина, плела кружева, выдумывая новые узоры, и слушала рассказы и сплетни взрослых.

Воспоминания о маме мне всегда причиняли боль. Редко кто мог похвастаться близкими отношениями с матерью. Мама была для меня больше, чем матерью – она была мне подругой. Я никогда ничего от неё не скрывала, даже когда влюбилась в сына нашей поварихи. Я рассказывала, какой он весёлый и как мне с ним хорошо, а мама улыбалась, слушая меня и понимая, что моя влюбленность – это обычная детская привязанность.

Одинокая слезинка упала на мою руку.

– Лиза, почему ты плачешь? – спросила меня сидящая рядом Элька.

Я слишком глубоко погрузилась в свои воспоминания и не заметила, когда комната наполнилась другими девочками, которые уже вовсю плели свои кружева или шили нижнее бельё для магазина мадам Вивьен.

– Так, есть хочется очень. Я ведь пропустила обед.

И, в подтверждение, мой желудок жалобно заурчал. Элька засунула руку в карман платья, достала маленькое печенье и протянула мне.

– На, ешь. С завтрака в кармане ношу, хотела птичкам в саду покрошить, но мамаша сегодня злая, никого на улицу не выпускает.

Я с благодарностью приняла угощение и положила в рот.

– Ммм… вкусно, спасибо.

– Да пожалуйста. Мне наша кухарка завтра ещё обещала дать несколько штук за то, что я ей посуду мыть помогаю, пока её дочь болеет.