У страха рога велики

– Охрана труда куда смотрит? У вас тут сварка, электрооборудование?

– Так это же у нас. В кабинете ТБ сухо. А крыша течет? Так она не только здесь. Она повыше худая.

–Спиридоныч, шел бы ты. У тебя, кстати, тоже не капает.

Вмешался дородный, похожий на Микулу Селяниновича мужчина

–Иванов. Механик автоколонны. – Представился он Михаилу Александровичу. И снова к диспетчеру – Ты же директору подпевал, что крышу надо своими силами, материалы за счет сданного металлолома. Языком ты мастак. Повел человека, так не будь Ванькой Сусаниным. У меня жена в отделе охраны труда. Пишут, пишут, а толку шиш. А в своей одежде у нас не ходят. У них в отделе есть комплекты х/б, специально для командировочных. Пойдемте, а брюки в стирку сдадите, завтра получите, чистые.

К концу рабочего дня Михаила Александровича экипировали в униформу работника комбината с обязательной надписью на спине «ГлавМеталлЗапас» и он уже ничем не отличался от десятка итеэровцев стоявших перед зданием в ожидании служебного транспорта. Правда его, в отличие от прочих, до гостиницы довезли в дежурной «Ниве», которую специально для него вызвала диспетчер АТЦ.

Ужин в кафе разморил ревизора окончательно. Сил едва хватило умыться и, рухнув на кровать, он провалился в блаженство сна. Блаженства хватило до полуночи. Во сне шарил огромный глаз прожектор. Нашел, с пронзительным ревом паровоз бросился на него, промазав, проскочил мимо и снова шарил глазом выискивая Михаила. Он пытался убежать, но ноги вязли в куче бумаг испещренных цифрами. Рев сменился бравурной музыкой, под которую, переваливаясь с боку на бок, как грузовик на колдобинах, паровоз торжествующе надвигался на него, припирая к глухой стене из собранных в купы бумаг.

Номер был освещен фарами машин стоящими на площадке перед гостиницей. Орала музыка, несколько человек отплясывали в свете фар, кто-то угощался закуской разложенной на капоте. Молодежь веселилась. Натянув трико, он вышел к дежурной, попенял на шум. Та посочувствовала ему, при нем позвонила в отделение, выслушала ответ, сердито бросила трубку.

–Он, видите ли, один и уйти с поста не имеет права. Никого не убивают? Вот когда убьют – вызовите. Полиция, Что б они так Медведева охраняли, как нас.

За вышедшей на улицу дежурной тяжело громыхнула дверь. Сквозь стекло было видно, как перекрикивая рев музыки, она что-то кричит веселящейся молодежи, потом, махнув рукой, вернулась обратно. Придержав дверь, притянула ее к себе и закрыла на мощный засов. Обратившись к Михаилу, произнесла только безнадежно протяжное; «А-а…» и еще раз махнула рукой.

Сидели, пили чай. Говорили обо всем и ни о чем, как принято в России на кухне. О политике, о воспитании, о ценах и экологии. Минут через сорок, взревев моторами, машины сорвались с места. В номере царила темнота и тишина. Засыпая, он услышал, как на недалекой станции просигналил поезд, но шум проходящего состава едва угадывался. И снова тишина.

Утро началось с веселья. Веселилась этой ночью не только одна молодежь. Непорядок ревизор заметил еще на проходной. Один охранник подпирал будку, что бы она не упала, второй открывая шлагбаум, повис на нем и едва успевал перебирать ногами, не отводя шлагбаум, а убегая от него. Только собачонка, с задранным носом, словно получила лопатой, но до боксера не дотянула, добросовестно облаяла нового человека. На всякий случай, держась рядом, но в зоне недосягаемости. Что получишь неизвестно, толи подачку, толи пинок. Охранники тоже держались поодаль, едва держались на ногах, но держались. Пни – упадут. А народ валил на смену, откровенно похохатывая, тыкая на них пальцем, как на что-то смешное и в тоже время богомерзкое. Раздвигая толпу, протиснулся к проходной УАЗик, из него выскочили братья близнецы в камуфляже. Лысо стриженные, тупо накачанные, они затолкали бедолаг в машину, а сами заняли их места.

И снова тупо.

–Пропуск.

–Проходи.

–Проходи.

–Пропуск.

Комбинат веселился. Все дружно писали объяснительные. С прической «под Котовского» и уморительной кличкой «Перхоть» начальник охраны обвинил весь комбинат огулом в спаивании его доблестных бойцов. И теперь все отвечали на поставленный директором вопрос; «Откуда взялась брага?». Откуда было ясно из объяснительной охранников. «Совершая в 22-00 обход помещения ОБК, обнаружили в одном из пустующих помещений две двадцатилитровых бутыли с бражкой (еще бы не обнаружить, бродит брага тихо, но пахуче). Выставили скрытый пост, что бы утром поймать с поличным нарушителей дисциплины. В 24-00 перерыв для приема пищи – мы решили проверить качество содержимого бутылей. А вдруг там квас? Продукт действительно или еще не добродил, или был заранее приготовлен для утоления жажды. А так как ночью было душно, то мы и употребили квас по назначению. Как наквасились не заметили. Неизвестные злоумышленники, подсунувшие нам вместо кваса недобродившую брагу, неустановленны» Вот установлением этих злоумышленников и были озабочены директор с «Перхотью».

Единственное чем был примечателен директор, так это своим ростом. Исполняющим обязанности его назначили «за неимением лучшего». Но ему понравилось и он честно отсиживал рабочие часы в кабинете, проводил планерки, принимал посетителей, заявления, подписывал документы и обещал. Обещал подчиненным; увеличение зарплаты, нормальное поступление запчастей и материалов, обещал центру; выполнение и перевыполнение плана при снижении расходов. Справедливости ради надо отметить, что и подчиненным достаточно было ему дать обещание выполнить, исправить, сделать, а что ему пообещали, директор забывал через полчаса за компьютером, одержав сокрушительную победу над танковой армадой противника. «Перхоть» стандартная личность из пенсионеров МВД в звании, позволяющем ему руководить одним из подразделений ЧОПа. Их дружба, родившаяся на виртуальных полях сражений, закрепленная не одним литром коньяка проходила проверку на выдержку. И она бы выдержала, но кто-то уже успел накапать и в Москву и в Читу Москва еще спала. Из Читы -короткий приказ; «Разобраться! Наказать». Теперь каждый за себя. Каждый писал свою объяснительную. Каждый, кроме ревизора.

По сравнению с прошлым утром он чувствовал себя прекрасно, откровенно любовался Лидией Семеновной, пил горячий кофе и смеялся над тем, как она возмущается непроходимой тупости руководителей.

– Вам смешно? А меня оскорбляет подозрение, что планово – экономический отдел занимается самогоноварением. Да я вообще не пью.

– А кофе? С коньяком, с ликером?

– В рабочее время только чай.

– Да ребята-демократы только чай. – Напел ревизор.

–Михаил Александрович, не издевайтесь. Отрабатывайте кофе с сахаром, помогите написать объяснительную.

–Лидия Семеновна, а почему вы обязаны её писать? Вы в чем-то виноваты?

–Директор приказал.

–Пусть сам и пишет.

–Вам легко говорить.

–Тогда изобразите трех обезьянок. – Михаил поочередно закрыл глаза, уши, рот, изобразил из себя обезьянку; язык под нижнюю губу, глаза выпучить, оттянуть уши. – Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу. Эдита Пьеха когда-то пела.

Ему удалось вызвать улыбку.

–Опять шутите.

–Нет вполне серьезно. Пишите: К появлению спиртосодержащих продуктов на территории предприятия отношения не имею. Точка. Ничего дополнительного по данному вопросу сообщить не могу. Точка. Дата. Подпись.

–Вы, умочка.

С легкого языка Михаила Александровича свыше сотни объяснительных, написанных как под копирку, легли на стол директора. Пачки дефицитной бумаги как не бывало. Руководство чесало головы, лысую и лохматую. Комбинат веселился.

– Лидия Семеновна, и часто у вас реки бражные – берега кисельные.

–Пьют. Пьют, Михаил Александрович. А Москву что, городом трезвости объявили? Бывали, видели. У нас хоть пьяные на улицах не валяются. Зимой замерзнешь, летом лес рядом, или на речку. Все пристойно.

–Да-да, мне сегодня пристойно до полуночи серенады под окном крутили. А серьезно. Откуда брага?

–Честно. У нас только два коллектива в здании способны на такую авантюру. Или ремонтно-строительный участок; водяные, деревянные и мастера художественно малярных работ. Или вольтанутые, электрики, если по-вашему. И те и те на любые художества способны, и свободны в своих перемещениях по предприятию. Кстати, Михаил Александрович, познакомлю я вас с начальником участка электросетей. Он по всем объектам ездит, знаком и с руководителями и с рабочими, вот кто вас познакомит с предприятием. Машина у них есть. Объедите, посмотрите. Только меня не забывайте. Расскажите, что увидите.

– Алексей Сергеевич.

–Михаил Александрович.

–Ну, Лидочка, сосватала. Так, по всем объектам не повезу. Поедем на подстанцию, по пути заскочим на рудный склад, посмотрим сверху на рудник, заедем к пятому экскаватору, на ЗБШ. Этого достаточно. Везде одно и тоже. А бензина дают на дно бака.

Уазик катил по широкой, в выбоинах и колдобинах, усыпанной кусками породы дороге между высокими отвалами. Водитель материл все и всех и держа скорость тридцать километров в час. Уазик грелся, водитель ворчал. Новые знакомые вели разговор, присматриваясь, прислушиваясь, друг к другу.

– Алексей Сергеевич, а ваше мнение по поводу ЧП с охраной?

– По данному вопросу ничего сообщить не могу.

–А чо сообщать. – Вмешался водитель. – Сами поставили, сами сожрали – на честных людей валят. Сами охраняют, сами воруют. Хорошо устроились.

– Солидарен. Они полгода у нас работают. По началу поездом приезжали из Читы на вахту, а сейчас через одного на крутой иномаре.

Уазик прижался к обочине. У обгонявшего Белаза на заднем колесе болтался, готовый оторваться кусок покрышки размером с футбольный мяч. Он и оторвался. Описал высокую дугу, упал левее поравнявшегося с ним уазика и весело поскакал по дороге.

– А, ежели бы, в глаз? – Пробурчал Валерианыч.

– И часто? – Михаил Александрович кивнул головой в сторону отставшего мячика.

Алексей Сергеевич хохотнул.

– Хавалом не щелкой. Тут или резина в лоб, или негабарит на голову. Экономия. Грузят пока из кузова не посыпится. А дороги? Нечем грейдировать и некому. Техника поломана, специалисты разбегаются. Приходят бульдозеристы. Спецы! – навоз от кошары отгребать. Им копейки платят – они и рады, в деревне даже таких денег не видят. А качество соответсвено оплате. Руководство делает вид, что платит заработную плату, люди, делают вид, что работают. По справедливости.

На подстанции Михаил Александрович попытался вникнуть в спор энергетика рудника с начальником участка, но так и не понял ни сути земляной защиты, ни токовой отсечки. За бруствер в окопы, что ли прячутся от поражения током, или лишнее отсекают – ампутируют. Ходить по территории увешанной плакатами со стрелками, угрозами и предупреждениями, где гудели трансформаторы, гудели провода и весь воздух был наэлектризован, он опасался. Спрятался в прохладу вагончика дежурной по подстанции. Уютно, пристойно. Стол с рацией, стопка документации, в углу чернел экраном отключенный телевизор. В противоположном полочка с книгами, справочниками, над ней две иконки; Божьей матери и Спасителя. На стене напротив единственного окна схема с объединенными ломаными линиями кружками, треугольниками и еще непонятно какими фигурами. Дежурная, не обращая на него внимания, разгадывала кроссворд. От нечего делать и он взял лежащую на диване газету, стал читать не интересующие его новости недельной давности чужого города. По крыше застучали капли дождя. Когда дождь стучит по крыше, это как засуха в марсианских каналах, далеко и не волнует.

– Поехали. – Заглянул в вагончик Алексей Сергеевич.

Какой поехала? Сказал бы сразу; «Поплыли». По дорогам текли мутные ручьи, местами образуя заливы и озера. Белазы гнали волну на откосы, к откосам прижимался уазик. За одним из отворотов на площадке стоял экскаватор.

– Вот из-за этой уродины и сыр-бор с энергетиком. За полушку купили в Приморье, сэкономили и на перевозке. Запустили кое-как. В Приморье соль да влага, железо в труху, что уж про проводку говорить.

– Про водку ни слова. – вмешался водитель.

– Да ну тебя. Так я о чем. Запустить запустили, а защиты никакой. Пуск тяжелый, за день раз пять масляники вышибает. Загрубили защиту, вообще на ввод прилетело. Экономия? Мать ее в елочку. Голову пригни и посмотри на провода. Видишь воробьи?

–Где?

–Да в везде. Ни одного пролета целого, все на скрутках. Неаккуратные скрутки – воробьями зовем. А где специалистов найдешь. Линейщиков не хватает. Положено перед взрывом демонтировать линию, после взрыва восстановить или хотя бы обход сделать. Некому. Сверху в бинокль глянут, стоят опоры и ладно. Включай. А куда прилетит? Все ждем, когда у нас Саяно-Шушенская бабахнет. Экономия!

– Чо, сразу на обед? Не будем лишнее крутить?

– На обед, на обед. Михаила Александровича у гостиницы высадишь. В час заберешь.

– Понял, не дурак.

Хорошо – шаг от машины и ты под козырьком гостиницы. В кафе пусто, ненавязчивая мелодия, непритязательный неторопливый обед. Сигарета в пустом номере у открытого окна и под козырек. Шаг из под козырька и ты в машине. Даже штиблеты не замочил. А дождь прошел. Выглянуло солнце, асфальт запарил под яростным солнцем. Забайкалье. Здесь все непредсказуемо; и природа и люди.

– Хорошо промочило. Сейчас бы на соли посидеть. Ты как Сергеич?

–Так завтра на работу?

–Если работа мешает, бросай работу. От зорьки до зорьки. Я молодым по три ночи не спал и работал.

– Так ты Валерианыч сейчас другой раз целый день в кабине спишь, наверстываешь.

– Не сплю, а уплотняю рабочее время. Так как?

– Погоди. Приедем, посмотрим. А собраться не долго.

А Валерианыч разжигал аппетит. В машине и в кабинете у начальника участка травил охотничьи байки. Михаил Александрович услышал много новых слов, смысл некоторых до него дошел, некоторые отложил в память, что бы спросить при случае и не выглядеть при этом дураком. Гуран на ургуле, козы на море (водоплавающие что ли?), сохатый в сивере («Мишка на севере» – ел, про сохатого не слышал) и вообще в Москве панты распускают, а не добывают. Никто не вешал ему лапшу на уши, мужики говорили про свое, родное. Говорили с таким азартом, что и ему захотелось попробовать козьей печенки. А они уже твердо решили ехать.

– Алексей Сергеевич, возьмите меня.

– Михаил Александрович, вы хоть ружье видели, или только в армии по мишени.

– Почему же? Видел. На кабана охотился.

Охотился громко сказано. Как-то был корпоративчик для руководства в охотничьем хозяйстве, но до него очередь выстрелить не дошла. Прикормленных кабанчиков на всех не хватило. Вернее егерь больше не разрешил. Но печеная свинина под коньяк ему понравилась. Сейчас уточнять подробности не стал, да никто и не спрашивал. Сами врать умеем.

– Так возьмете.

– Возьмем. Возьмем. – Валерьяныч уже прибросил выгоду от такого варианта. – Но под вашу ответственность выезжаем сейчас. На объекты.

– Идет.

–Тогда. По коням.

Высадили Михаила Александровича у гостиницы, наказав, что прикупить из закуски.

– Ну и чо, Валерьяныч, ты его с собой на соль берешь? Мне он даром не нужен. От него, как от бабы одеколоном на версту несет. Все козлы от хохота об… оборутся.

– А, я чо?

– Чо, чо? Возьмем, возьмем. Взяли. – Сергеич поскреб затылок. – А вообще-то есть идея. Твоя двустволка у тебя или опять сын уволок.

–У меня.

–Тогда слушай сюды…

Через минуту Валерьяныч, которого, обычно, было трудно заставить даже улыбнуться, хохотал, заглушая шум двигателя.

– Ну, голова. И думаешь, пройдет?

–Так проверим москвича на вшивость. На кабана он охотился. На Арбате, или в Измайловском парке? Проверим. На вшивость.

Самое трудное было у тещи выдурить пачку соли. Сейчас разве соль? Порошок в дырчатом пластике, сыпется, можно с содой перепутать. Было, посолил борщ, а он пеной поднялся. А у тещи соль из советских времен, в бумажной упаковке, с синими буквами «СОЛЬ экстра». Действительно экстра, ею наши деды патроны снаряжали, малолеток по садам отстреливать. Еле уговорил, пообещал козью печенку. Она хоть и хохлуша, но прислушиваясь к мнению заслуженных врачей НТВ, РТС и ТВЦ ела сало только в приглядку, а про целебную силу сырой козьей печени московские медики не слышали. Пообещал, теперь хоть свою, но придется отдавать. Ладно, Лариска не обидится, а мать с дочкой поделится.

Зеленая «Нива», потрепанна и обшарпанна, словно камуфляжная сетка царапин наброшена на машину. Но движок работает ровно, тянет как табун лошадей. Скрипит «Нива» всеми железками по таежной дорожке проложенной неизвестно кем, ведущей по марям, увалам через броды и перевалы неизвестно куда, потому что нет у неё конца. Крутится, петляет, раздваивается, сливается и оказывается у своего же начала. Исколесишь всю тайгу и приедешь, какое счастье, к порогу, откуда тронулся в дорогу. Главное, что бы тебя там ждали. Скрипнули тормоза.

– Ну, вот Михаил Александрович, приехали. Вот на этой валежине под олешиной устраивайтесь. Пень видите? Да, метров пятнадцать. Вот на него и ставим пачку соли. Звери травки наелись, она после дождя сочная, водички в ключе попили, побегали по жаре, пропотели, соль из них выходит вот их как баб беременных на солененькое тянет. Они нюхом её за версту чует. Вот внизу марюшка, а по ней ключик бежит. Тропу видишь, по ней зверь к соли и притопает. Чо, соль не пахнет. Это тебе не пахнет, у зверя нюх другой и слух тоже. Так что не кури и лишнего не шебурши. Ну, мы поехали на свои места. На зорьке жди.

– Ни пуха.

Валерьяныч так и не вылез из машины. Сидя на заднем сидении, он давился смехом, не выпуская его на волю. Поэтому и его «Ни пуха» прозвучало сухо. Мягко заурчал движок и скоро стих за деревьями.

Михаилу Александровичу отчаянно захотелось курить. Так всегда. Скажут нельзя. Хочется – хоть умри. Махнув рукой на запрет, достал сигарету, чиркнул зажигалкой и присел на ствол. Тишина. Небо синее-синее, словно вымытое прошедшим дождем. Изумрудная зелень в белых росчерках березовой рощи переливается в разнотравье усыпанной желтыми и красными цветами мари. Купы ивняка по извивам ключа и тишина. Но слух привыкает. Едва стрекочет кузнечик, фр-р-р пролетела мелкая пичуга, пискнула над головой и затихла. Улетела, затаилась? Кто еще прячется в чаще не видно. Слышно. Тайга живет своей жизнью. Загасив аккуратно сигарету, Михаил Александрович присел на землю за стволом. Сыро и не видно пень. Сел на ствол, спрятавшись среди ветвей ольхового куста. Время застыло. Медленно скатывается солнце, медленно удлиняются тени, нудно, бесконечно нудно зудит комар. Убьешь, другой на его месте поет туже песню. Нет ничего хуже, чем ждать и догонять. А когда неизвестно; сколько ждать и кого? Марь укрывается синими сумерками, от ключа, цепляясь за заросли ивняка, тянется к березовой роще туман. Вдалеке раздался выстрел, через мгновения эхом другой. А может быть, в самом деле, эхо? На какое – то время Михаил Александрович приободрился, стал внимательнее вглядываться в туман. Вот сейчас выйдет, покачивая рогами, красавец олень или огромный сохатый. Подойдет к соли, а уж с двадцати метров он не промажет. Туман клубится и, кажется, кто-то в самом деле в нем шевелится. Темнеет. Звезды высыпали на небо, пачка соли едва угадывается, свои руки и то он различает с трудом. Россыпи звезд в небе. Он не помнит такого неба. Такого бездонного и яркого он никогда не видел. А тайга живет своей жизнью, только шорохи, потрескивания, далекий крик птицы стали еще загадочнее. Холодок пробирается под хэбешную куртку. То было в ней жарко, а сейчас и от полушубка овчинного не отказался бы. Прохладно, а веки сами опускаются на глаза. Пробирает. Передернулся, сгоняя сон, прогоняя противную стылость со спины. Сзади треснула ветка и могучий рык в самое ухо. Руки сами вскинули ружье, занемевшие пальцы нажали курки. Оглушил грохот, яркая вспышка ударила по глазам, отдачей перевернуло через ствол. Ошалев, на ощупь, выбрался из куста. Под руки кроме веток, камней ничего не попадалось. А зверь притаился. Сейчас бросится. Медведь подранок страшен в своем гневе. Человек в своем страхе глуп. Медведь тоже. Ночью глаза не смотрят – ноги несут. Не дай Бог побежать ночью по тайге. Ветки цепляют за одежду, бьют по лицу, норовя в глаза, путают ноги. Знающий тропу собьется, потеряет, а если новичок в тайге – беда. Под гору ноги несут сами, не упасть бы. Кончились деревья, кочка под ногами и небо в звездах. Бежать уже сил нет. И куда бежать? Вспомнил про зажигалку с фонариком в нагрудном кармане. Посветил по сторонам. В синем призрачном свете ни пути, ни дороги. Закурил успокаиваясь. Припомнил, что железную дорогу не переезжали, а она от поселка на севере. Это мы в школе проходили; Большая, Малая, Полярная звезда. Ой, как высоко она над головой, но приблизительно север там. Подсвечивая под ноги синим лучиком, побрёл Михаил Александрович за Полярной звездой. Долго ли коротко. Время в тайге ночью штука относительная, расстояние тоже. Вышел. Сначала услышал гудки локомотива, а потом увидел, как скользнул по вершинам луч прожектора. Когда вышел на пути, хотелось в пляс пуститься по шпалам. Так и шел по ним – приплясывая. Во-первых; ноги никак в шаг не попадали, то шпала отставала, то вперед выскакивала, во-вторых; тянул вдоль путей сквознячок. Прижмутся пути к скалам – теплом веет, выскочат на продув – как из преисподней холодом обдаст. А холод не тетка. Составы мимо летят, машинист даст сигнал, увидев в луче человеческую фигуру на откосе. Пролетит мимо, оглушит, а все веселее. Вон уже замаячили белые, синие станционные огни. Если везет, то везет во всем. Та самая станция, та же дежурная. Узнала, впустила, чаем напоила.

– А я думала, опять от поезда отстали. Но хорошо хоть так. Ноне то нет, а в том году Приамурье горело, так медведей страсть было. По помойкам шарились, как бичи. Собак воровали. Две бабенки пошли за ягодами, так одной косы то повыдергивала медведица, вместе со шкурой. Да, нет жива. Только дома в платке, на работе в парике и в тайгу боле не шагу. А неча к медвежатам ластиться. Заболтала я вас. Вы в комнате механиков ложитесь на диванчике. А я вас разбужу, учеником доедите. Да не за что. Ложитесь, намаялись.

«Утро туманное, утро седое. Нивы печальные …» – Напевал Алексей под шум двигателя, под ровное гудение печки. По машине разливалось приятное тепло. Боковые стекла запотели, машина, словно, плыла в тумане.

–Здесь?

–Да вроде здесь.

–Михаил? Михаил Александрыч. Проснись, замерзнешь.

– Блин.

Вылазить из тепла в туманную сырость не хотелось.

– Михаил.

–Чо, орешь? Завалился под лесину – из пушки не разбудишь. Вылазь.

Но ни за лесиной, ни рядом Михаила Александровича не было. В ольховом кусте зацепившись за сук косо, стволами в небо висело ружье. От пачки соли только клочья бумажной обертки за пнем.

–Михаил. Михаил. – На два голоса орали охотники.

Зарядив ружье, Валерьяныч выстрелил в воздух, прислушался с минуту и добавил из другого ствола. Походили вокруг. Но по ком стрелял Михаил Александрович и куда он делся, понять не смогли. Охотники они опытные, но далеко им до Дерсу, который мог по помету проследить полет глухаря.

–Ни хрена себе поохотились. И где его искать?

–Михаил. – Неслось над марью. – Ил, Ил. – металось эхом.

Алексей сел в машину и стал сигналить, в надежде, что хоть на сигнал машины отзовется, выйдет горе охотник.

Подождали с полчаса. Поорали, постреляли.

– Ну, и чо, будем делать?

– Чо, чо. Едем в поселок, отметимся на работе. Возьмем мужиков и будем искать. Сидел бы на месте, так нет…. А. поехали.

Облегчение, испытанное Алексеем, увидевшего Михаила спокойно курившего у входа в контору комбината, схоже с чувствами подсудимого получившего вместо срока – освобождение в зале суда.

– Ты куда делся? У нас там крыша чуть не поехала. Козлами скакали по округе, а тебя как корова языком слизнула.

– Корова? Медведь! Что не сказали, что медведи на соль ходят.

– Зайцы тоже на соль ходят. До соли все лакомы. Это вы, москвичи, чай с сахаром и вареньем, а гураны с молоком, салом и солью. Так ты по нему попал?

–Кого попал? Я к нему чуть не попал. Придремал, а тут как что-то толкнуло меня. Чую сзади кто-то есть. Я повернуться хотел, а ружье за ветку куста зацепилось, а он уже в ухо дышит. Я как бабахнул из двух стволов. Слышу, трещит, улепетывает. А я не вижу ничего. Никогда не думал, что вспышка из стволов такая яркая. И сейчас в глазах, как песка насыпали. И чем только заряжаете?

– Барсом, Барсом. Дальше то что? За медведем побежал?

–Кого? Отдачей как швырнуло, я через ствол. В глазах темно. Где ружье не знаю. Шарил, шарил, нет его. Ну, я на дорогу и пошел домой. Поедем, поищем его.

– Ружье или медведя?

– Да, ну твоего медведя. Он так рванул, что не остановишь.

– Не переживай, ружье нашли. А медведь сейчас тощий, шкура летняя. Пусть гуляет.