Именуемые стороны. Стихи и диалоги
- -
- 100%
- +
Раз-два-три, где четвертый
Царскосел Владимир Беляев на двадцать девятом году жизни вынырнул из своей спокойно начинавшейся литературной биографии – в неизвестность, непредсказуемость. Все общее, само-собой-разумеющееся, нацеленное на диалог с внешним миром ушло из его стихов.
И они стали его стихами.
Оказалось, что у него есть собственный голос и собственный путь к тишине. Предмет зависти для мастеров «подпорченной гладкописи», мучительно пытающихся застолбить персональный способ нарушения полугармонии коллективного пользования, и для лирических стратегов, изобретающих себя, а после старающихся воплотить придуманное.
О чем говорит голос? Куда ведет путь? Не история, а примечания к истории. Не жизнь, а снящиеся в ней сны, образующие, однако, едва ли не цельный сюжет.
Снится война. Говорит царско/детскосельский «гений места» – нет, не Пушкин и не Александр Благословенный. «Город Пушкин» с сороковых годов полон военных частей и училищ. Это и не кавалеристский дух Лермонтова и Гумилева. Просто место дислокации. Бесконечная некрасивая советская война. «Мама при погонах», появляющаяся и исчезающая. Тоска по ней, сиротство, одежда не по размеру.
Мама – а где отец? «Отец до этого ушел». Куда ? К «добрым отцам», которым идут поклониться? Начинаются тщетные поиски отца. Но уже не в тревожном военном мире – в мире каких-то полых вещественностей, чьи названия «появлялись из пустоты и пустоту означали».
открывается выжженная окрестность.чересполосица, облака.окрестность, а почему окрестность?скоро будет река.скоро из черной воды на светвыйдем смотреть, как горит земля.слышишь ли, слышишь – рыбы в листве,наследники-тополяЕще один гений места – призрак Анненского с его вечным устремлением к неопределенности, к негативным определениям, с его тревожной интонацией, с по-галльски гулкой строкой, по-чеховски шуршащей на рифмоидах. Анненский в немыслимом для себя окружении: на бесконечной советской войне и в раю-аду после нее. Может быть, он и есть отец?
Но вот чересполосица пустоты снова сгущается. Теперь – больница, вечный приемный покой с «достоевским светом», чужие дома («…нет, мы не знаем жены твоей Киры, дочери Веры»). Снова появляется мать – и вот что она говорит:
Мальчик-мальчик, сверни-ка шею голубке,за волосы ее оттаскай, оттаскай.Залезай-ка скорее под юбки-юбки,и папу туда не пускайОтец-мать-дитя с их фрейдистскими отношениями? Трое? Нет.
и не знаешь уже, к кому обратиться.раз-два-три, где четвертый?ходит дима-близнец, тревожная птица,ни живой, ни мертвый.будто не было детства, купанья в корыте,разлетевшихся брызг.ходит дима один в старом кителе,пограничник границ.Оказывается, есть еще «близнец», охраняющий границы этого заповедного снящегося мира. Видимо, его взгляда и пули не миновать. Но – вот еще один герой: дитя, сын говорящего; не случайно странным каталогом его бытия заканчивается книга. Если выход в иные миры (в наш, скажем) есть, то лишь у него. Остальные заколдованы вечным военно-дорожно-больничным сном…
Но я чувствую, что веду себя как та билетерша, сообщающая посетителям кинотеатра, что «убийца – дворецкий». Я слишком многое пытаюсь рассказать о мире поэта, а главное – злоупотребляю цитатами. Лишая читателя возможности прочитать стихи Владимира Беляева постепенно, в должном порядке, вслух. Потому что это – большое удовольствие. В том, что касается эвфонии и интонации, Беляев – особенный мастер. и это тем более интересно, что иные его строфы кажутся чуть ли не корявыми, пока не произнесешь стихотворение. Тогда все становится на свои места.
Но бессмысленно говорить о том, что поэт «умеет» – это подразумевается, но все-таки этого мало. Поэт – зона рождения языка. В данном случае он рождается (и начинает воплощаться) на стыке (см. выше) милитаристского дольника и печальных анненских зияний. В области индивидуально смещенного пространства-времени. Под индивидуальным углом остранения/закавычивания, который делает возможной какую-то архаическую сентиментальность, не противоречащую военным снам, составляющую с ними единое целое.
Наше ремесло таково, что ничего нельзя говорить авансом: любой из нас всю жизнь стоит перед угрозой мгновенной немоты, обезъязычиванья, окостенения. Но этот мир в его базовых очертаниях уже есть, эти стихи уже написаны.
«Это прежде всего».
Валерий ШубинскийI
«Прежде чем что-то сказать, Вовочка…»
Прежде чем что-то сказать, Вовочка, —обязательно посмотри назад.Видишь, – детей ведут на веревочкечерез Волчий сад?Вижу, Марьиванна, вы – Дева пречистая.… или вы – говорящий ад?Вижу – весна, ко всему причастная,согревает детдомовский виноград.Ветер несет облака на четыре стороны.Воздух оживший вдыхаю, закрыв глаза.И не жалко тебе – что до времени будут сорваны?Вовочка, посмотри назад.Зачем – я и так запомнил счастливое —одежду не по размеру, говор смешной.А все, что в них есть сиротливое, —это я сам, – то есть то, что спорит со мной.Вовочка, эти слова неудачно украдены.Садись, мальчик юродивый, садись – два.Марьиванна, а вы знаете задачку про виноградину,которую разделили на два?Половина идет через n – смежных комнат, —и в каждой кто-нибудь плачет или кричит.А другая сидит в пустоте и себя не помнит, —видит все и молчит.«ходят тени, рыщут тени…»
ходят тени, рыщут тени —у кого сильней болит.там собака в темнотеили страшный инвалид?побежать в конец вагона,кнопку вызова нажать.выйдет мама при погонах,станет сына утешать.зла на свете не бывает —спи, никто тебя не съест.зла на свете не бывает,да не всем хватает мест.вот и мы с тобой воюем,спорим – кто кого вскормил.вот и мальчик тень своюдверью в тамбур прищемил.смотрит – легкие узоры,и легко закрыв глаза, —те же самые узоры —альвеолы, небеса.а внизу во мраке таетполустанок-уголек.мальчик все еще не знает —он сиротка или бог.«Крыша, фонарик, военная красота…»
Крыша, фонарик, военная красота.Так в тепле мы родину проезжали.А разжали двери вагона – уже не та,будто и сердце разжали.Так сказал я, и сам задрожал, как ЗК —в телогрейке беззубой.А родина просит бородатого старика —назови меня Кубой.Оттого-то и просит, что бывает собойтолько в окнах вагона.Мальчик мой, не запоминай и не пойэти песни с перрона.А вот лучше еще повтори,что там – крыша, фонарик…Говори мне свое, дорогой, говори —это главный подарок.Кто бы чаю налил, кто бы смог научитьзамиранию сердца,и во тьме свою родину вдруг различить,как откроется страшная дверца.«В шинелях без знаков отличия…»
В шинелях без знаков отличияидут сквозь березовый лес.Звериное слышат и птичье —и каждого чувствуют вес.Но мчится, как поезд товарный,ребенка забытого смех.И снег выпадает на армию,и головы падают в снег.Ах, мальчики, все это сказки.Не умер никто – не умрет.Так ржавый остов коляскискрипучим вертинским поет.И первый-второй замечает,что – вечер, что – лес в сентябре.И первый второму прощает,прощает себе.II
«тайна-наволочка-туман…»
тайна-наволочка-туман.как булавку найду – вспоминаюо тебе, о чистом постельном белье.наши, как легкий туман,отступают.я отступаю.сняли лычки. ключи на столе.ты проснешься – нет никого.чайник выключишь, высушишь листья,скажешь – почта шуршит.разве нет никого, если есть.Катя, Миша, Алиса,кто еще за подкладку зашит.или этот конверт дорогой —Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.