- -
- 100%
- +
Однажды Смирнов, пробегая мимо группы коллекторов, вдруг остановился:
– Геннадий, ты знаком с черчением? Возьми у Нины Михайловны карту, тушь и кальку! Иди в комнату завхоза! Надо сделать выкопировку!
Я собрал тушь, перья, кальку и зашёл к завхозу. Комната оказалась чистенькой, светлой, с окном на юг. Нет ни мух, ни комаров. По таёжным меркам – благодать. Пока занимался своим делом, хозяин квартирки что-то прибирал, упаковывал, и всё время повторял один и тот же кусочек популярной в то время песенки: «Так, так, так – говорит пулемётчик. Так-так-так – говорит пулемет!»
Потом он вышел на улицу. Минут на пять установилась тишина. Нарушил её вошедший в избу Александр Дмитриевич:
– Мать честная, что вытворяют!
– Что там кто вытворил? – Оторвался я от чертежа.
– Утонул завхоз! Теперь начнутся следствие, допросы, суд… А когда работать? Время уже упускаем. Заканчивай черчение! Сейчас придут опечатывать эту квартиру! – И исчез.
Передав геологу Нине Михайловне карту и канцпринадлежности (просто так оставлять на столе любую топографическую карту было категорически запрещено!), я быстро отправился на место трагедии, на берег.
– Гена, там уже никого нет. Степана арестовали, посадили под замок, – остановили меня Шахматов и Ярлыков, которые курили в холодке на валёжине.
– А что там случилось?
– Был завхоз, а через пять минут его не стало! Он сам и виноват! – Заговорили друзья. – Вчера коноводы пригнали из Кордово вьючных лошадей. Расседлали их и пустили на поляне пастись. Сами расслабились. Бутылку спирта, видимо, уже здесь раздобыли. А в это время к ним подошёл завхоз. Дело было вечером. Он начал мужиков ругать, воспитывать, а они ему ответили не по-салонному. И того коновода, который послал его подальше, завхоз хлестнул прутом по лицу. Видимо, не больно, но оскорбительно. Это было вчера. А сегодня случилось вот что: на берегу стояли те же коноводы, что-то обсуждали с местными охотниками. К ним подошёл завхоз. Сначала беседа шла тихо-мирно. Но вот завхоз опять бросил какую-то реплику в сторону Степана. И тот с разворота левой рукой двинул завхоза, видимо, в ответ на очередное оскорбление, под дыхало. А стояли они рядом с обрывистым берегом стремительной реки. Завхоз по воздуху отлетел метра на три и упал в воду. Через мгновенье вынырнул, что-то хотел крикнуть… и исчез в мутной воде: весеннее половодье приближалось к своему пику.
Оказалось, что коновод Степан прошёл всю войну. Под конец был ранен и много месяцев пролежал в госпитале. Правая рука у него была покалечена и с психикой оказались проблемы. Об этом сразу же рассказали его друзья и коллеги. В итоге произошло то, чего более всего опасался Александр Дмитриевич. Партия полностью укомплектовалась и отправилась из Верхней Тридцатки вверх по Казыру только двадцать пятого мая, в самый разгар половодья, когда бурная и без того река залила пойму и катила свои воды почти на уровне высокой, ранее не затапливаемой террасы.
Партия разделилась на две группы. Одной предстоял путь тайгой с вьючными лошадьми, другой – на шестах в лодках-долблёнках по реке. И без того трудное передвижение с вьючными лошадьми по тайге в этих районах ещё больше осложнялось половодьем. Были трудности и у лодочников, т.к. в ряде мест шесты не доставали дна. Но, не смотря ни на что, партия отправилась в путь.
Группа, которая двинулась вверх по бурному Казыру на пяти лодках, отправилась в путь рано утром. Они быстро загрузили подготовленный с вечера груз килограммов по четыреста на лодку, встали в лодки с шестами (один на носу, другой в корме) и отчалили. Естественно, что в лодочной группе были местные рыбаки и охотники.
Другое дело – вьючный караван из пятнадцати лошадей и восемнадцати человек во главе со старшим геологом Базыбайской партии Смирновым. Кроме двух коноводов и самого Александра Дмитриевича никто из рабочих, среди которых было пять женщин, не знал – с какой стороны следует подходить к лошади. Это были те самые кадры, от которых начальник Окуневской геологоразведочной партии Беляков две недели назад так удачно избавился.
Долго возились с укладкой вьюков, пока добились их одинакового веса, поэтому к отправке караван был готов только к обеду. Повариха быстро вскипятила ведро чая. Мы пообедали им с сухарями и, уставшие после длительных сборов и обучения – как седлать и завьючивать лошадей, тронулись в путь.
Ужас
Двадцать пятого мая 1951-го года я отправился в свою первую геологическую экспедицию. Во второй половине дня караван вышел из посёлка Верхняя Тридцатка по пограничной тропе в верховье Казыра. Тропа называлась пограничной, так как здесь до октября 1944 года проходила граница СССР и Тувы, а сам посёлок ранее был пограничной заставой. Местные старожилы-охотники уговаривали Александра Дмитриевича Смирнова отложить выход на недельку. Вода в Казыре скоро спадёт, и в ряде мест можно будет обойти скалистые прижимы по речной пойме, уверяли они. Но начальник отказался. Тёплые дни уходят, а лето в тех краях короткое. Беспокойная натура – Александр Дмитриевич – настоял на немедленном выходе вьючного каравана в путь. Глядя на него, создавалось впечатление, что он куда-то спешит, пытается наверстать время, потерянное в годы войны, плена и долгой последующей реабилитации.
Провести караван геологов по тайге согласился Дмитрий Иванович Козлов. Трудно далось ему это решение. В Финскую войну он, после ранения, пока подобрали санитары, отморозил себе ступни и ходил на пятках. Но отказать уважаемому геологу трудно, да и кто пойдёт, если не он? Хоть и возраст уже преклонный, а путь – не близкий: около ста километров. По тайге накрутишь и все сто пятьдесят.
Вышли за посёлок Верхняя Тридцатка по торной тропе. Все налегке, лишняя одежда упакована во вьюках. Солнышко греет, тишина, только коноводы оглашают матом тайгу, объясняя лошадям правила дорожного движения. Не прошли и километра, как вьюки стали сползать набок. Пришлось останавливаться. Лошади сразу потянулись за травкой, разбрелись. Дмитрий Иванович распорядился каждую лошадь взять на повод. Часа через полтора тропа упёрлась в скалу, которая выступает прямо на берег. При низкой воде можно было бы спуститься и пройти по косе, но сейчас мощная струя реки била прямо в скалу. Караван встал. Начались обсуждения дальнейшего пути. Козлов объяснял сложность пути по горам, но начальник опять настоял на своём. Развернулись и пошли в обход горы. Меня эта первая таёжная скала очаровала. Более шести лет я не был на «Столбах», а тут – такая красотища! Вспомнились слова из басни: «Лисица видит сыр, лисицу сыр пленил!». А в голове мысли: пока обоз обходит скалу, я на неё поднимусь и на другой стороне его встречу.
Как только хвост последней лошади скрылся за поворотом, я забросил малокалиберку за спину и решительно полез вверх по скалам. Это было совсем иное впечатление, не то, что на вылизанных культурных «Столбах». Здесь приходилось выверять каждое движение: проверить прочность выступа, выдержат ли корни кустарников, продумать ближайший вариант преодоления очередной крутизны. Минут за пятнадцать преодолел около ста метров, взобрался на вершину и был очарован красотой природы: сзади извивается и шумит бурная река, впереди, на сколько глаз хватает, зелёное море тайги. Сразу от подножья скалы простирается широкая низменность, переходящая в горный хребет. В синей дали возвышаются ещё более высокие скалистые горы. Мысленно представил себе: где-то за теми горами живёт своей жизнью село Кордово, а за следующими – Красноярск. Глянул вниз и вздрогнул. У подножья горы лес стоит, не шелохнувшись. Не слышно ругани коноводов, не колыхнётся ни одна ветка. А где же караван? Только сейчас я, чудак, догадался, что это в городе можно обогнать человека, пробежав квартал по дворам и огородам, перемахнув через заборы, и встретить человека на углу. Кинулся вниз по склону. Благо, что северный склон оказался пологим и без бурелома. Сбежав в низину, остановился, прислушался. Нигде ни звука. Постоял немного, пробежал в северном направлении ещё метров двести. Застыл и задумался. Вспомнил Фенимора Купера и Зверобоя с его Чингачгуком. Эти герои по следам определяли: шёл человек вперед или пятился назад. А тут хоть пропади! Была бы голая глина или хотя бы песок, тогда и я бы определился. Но тут трава! Если караван уже это место прошёл, то где следы? А если ещё не прошел, а я пойду его искать дальше, то караван пройдет здесь за моей спиной? Тогда что? Вот это влип! Ну, хоть бы какая птаха пролетела! Абсолютная тишина! Что теперь делать? Вдоль берега в село бежать? Это же позорище! Вечером объявят в караване тревогу, начнутся поиски «исследователя»! Засмеют потом, хоть стреляйся. Напряг слух до предела и услышал звон! Это же комар звенит! И не один! А я в одной гимнастерке, даже пилотка во вьюке осталась. Всё, сожрут меня к утру!
Вспомнив про мелкашку, из которой можно разве что застрелиться, и то не с первого раза, я решил дать сигнальный выстрел. Нажал на курок. Выстрел прозвучал, как будто кто-то спичку сломал. Посмотрел ещё раз вокруг, и вдруг в сотне метров что-то мелькнуло в кустах. Пригляделся – лошадь отмахивается хвостом от комаров! Даже винтовку выпустил из руки. Нагнулся её поднять и ещё больше удивился. Ба! Да, оказывается, я стою на только что протоптанной тропе! Тут я встрепенулся, принял равнодушный вид, подошёл к геологам и недовольным голосом спросил:
– Ну что? Долго ещё будем стоять?
Чаепитие
Пока я совершал «восхождение» на скалистый пригорок, караван отошёл метров на триста от реки и встал. Дмитрий Иванович ушёл вперёд на поиски дальнейшего пути. Это с горы всё казалось ровным и гладким, а под кронами елей, сосен и берёз оказались мелкие овраги, бурелом и скалистая гряда, протянувшаяся от далёких гор до берега. Почти через час проводник появился и повёл караван вглубь леса. Видимо, это было единственное место в округе, где лошади могли преодолеть скалистую гряду: узкий проход с пологим склоном перед ним. Затем шёл крутой поворот направо, и около пятидесяти метров следовало пройти по неширокому карнизу: справа – скала, слева – отвесный обрыв метров семьдесят. Вот тут новоиспечённым геологам своё мастерство продемонстрировали лошади. Отработавшие в геологических экспедициях по несколько лет, они по тайге шли без поводов. Только в самых опасных местах каждую лошадь вели люди. Иван Кузьмич распорядился разобрать лошадей. Но, как вскоре оказалось, неопытные горожане животным только мешали. Лошадки аккуратно обносили вьюки вокруг каждого выступа в скале справа и следили, чтобы не оступиться в пропасть слева. У Веры Гудвиль, да и у парней тоже, душа уходила в пятки, когда «их лошадь» проходила по кромке над обрывом. Весь дальнейший путь был чуть легче, но за первые полдня караван прошёл не более десяти километров. К вечеру вышли на замечательную поляну близ берега Казыра. Тут и палатки есть где поставить, и для лошадей лужок с молодой травой. Валентина, шустрая повариха, быстро сварганила на костре суп из макарон и чай, и спрашивает:
– Александр Дмитрич, а сахар сразу в ведро засыпать?
– Нет-нет, что вы! – Тут же появляется из палатки Нина Михайловна. – У каждого свой вкус. Я предпочитаю вообще чай без сахара.
– Валентина! Скажи Владимиру, – Александр Дмитриевич имел в виду конюха, – пусть постелет брезент там, где ребята ужинают, поставит на него мешок сахара и раскроет! Сахар сами себе могут насыпать в чай!
На другой день всё повторилось, но уже более организованно. К одиннадцати часам позавтракали, заседлали и завьючили лошадей. Шли караваном по тайге вдали от берега, так как там следовал один прижим за другим. Обходили то завалы и буреломы, то мочажины, где лошади вязли. Иногда мочажины и валёжины образовывали единое препятствие. Первый же инцидент с провалившейся в топком месте лошадью показал – кто тут сибиряки настоящие, а кто – так себе, одно название. Сельские парни в случае падения лошади сразу приступают к делу: хватают голову лошади и держат повыше, чтобы вода не набралась в уши, ножом режут верёвки и сбрасывают вьюки, убирают сучья и палки. При этом лезут в грязь, высвобождают скотинке ноги. Горожане только топчутся вокруг, мешаются под ногами или, растерявшись, чешут в стороне затылки. Много ещё предстоит им пройти таёжных троп, пока они станут настоящими сибиряками и таёжниками!
На четвёртый день позавтракали пораньше. Что повариха приготовила, то и проглотили. И вдруг раздается громкий голос Витьки, рабочего:
– Александр Дмитрич, а сахар к чаю будет?
– Что ты у меня спрашиваешь? Возьми мешок около кухонного вьюка! – Отрывается начальник от топографической карты.
– Дак, мешок-то вот лежит. Он пустой!
Александр Дмитриевич резко встал, бросил полевую сумку на валёжину, которая служила ему скамейкой.
– Мать честная! – Это у него было самое страшное ругательство.– За четыре дня пятнадцать человек съели пятьдесят килограммов!
Потрогал мешок, убедился, что он действительно из-под сахара.
– Будете теперь чаёвничать без сахара до встречи с отрядом лодочников! Седлайте лошадей!
В лагере появился табун лошадей, все взялись за дело. Затягивая подпругу на своей подопечной лошади, Шахматов бормочет себе под нос:
– Вот народ! Добрались, думают, что до бесплатного.
– А я видел позавчера, как Витька чай пил! – Вступает в разговор Володя Пильников. – Подхожу к мешку, а он раз, отвернулся и пошёл в стеклянную банку чай наливать. Думал, что я не заметил, что он зачерпнул сахару полную полулитровую банку.
– А он не боится, что кишки слипнутся? – Съехидничала Вера Гудвиль. – Наверное, в деревне с сахаром чай-то пил всю жизнь вприглядку. Я две ночи квартировала в Кордово у одной бабушки. У неё заварка для чая – морковка да какая-то сушёная ягода. Сахар на стол она не ставила.
– На базу придём – узнаем, куда сахар девался, – подвел итоги Виктор Ярлыков, – вчера же еще почти полмешка было. Видно, кто-то из мужиков прибрал на брагу. Не будешь же сейчас шарить по чужим мешкам!
И громко, на весь лагерь, спросил:
– Александр Дмитриевич, а далеко нам до следующего мешка с сахаром?
– По карте, если прямо, как птицы летают, то около двадцати километров. По тайге наберётся все тридцать! – Объяснил начальник. – Завтра к обеду должны дойти до устья Базыбая. Лодки нас там должны ждать.
И караван снова растянулся по лесу. Впереди шёл проводник. Молодёжь – следом за ним с топорами – чистить тропу от веток и делать затёски.
Переправа
На шестой день вьючный обоз или караван (каждый из рабочих называл этот транспорт по-своему) вышел к устью реки Базыбай. Это один из самых крупных притоков Казыра, истоки которого находятся в белогорье хребта Крыжина. Истоки Базыбая вроде бы и не очень далеко, а сколько в них воды! Какое стремительное течение!
Группа лодочников уже второй день ждала вьючный обоз. Мужики наготовили дров для костров, кольев для палаток. На треножнике висели вёдра. Четыре лодки причалили к берегу. Быстро помогли развьючить и расседлать лошадей. Людей, вьюки и сёдла переправили на другой берег. Теперь уже и городские парни включились в работу. Пообтерлись за несколько дней. Они остались пока на берегу чтобы помочь загонять лошадей в воду.
– Эй, студент! – Обратился ко мне пожилой лодочник. – Чего стоишь? Бери вон ту, вороную! Заводи в воду!
– Куда-куда?
– Слева от лодки, сверху заводи! Иначе лодку под коня занесёт течением, и он нас потопит. Держи подальше, чтоб в лодку не ступил!
Нос лодки отвалил от берега, и лошадь пошла вглубь. Через пять-шесть метров от берега над водой осталась только её голова. Остальной табунок, подгоняемый рабочими, вошёл в воду следом. Через несколько минут все были на другом берегу.
Когда Виктор, Сашка и я подошли к костру, там уже варилась уха. Полные вёдра свежей рыбы – хариусов и ленков. Обед был почти готов, а самые заядлые рыбаки-лодочники выстроились на берегу с удочками и продолжали подбрасывать Валентине свежий улов. Но вот что интересно: рыбину за рыбиной с крючка снимает лишь один Андрей, младший Баяндин. Остальные стоят рядом, только червяков мочат да недовольно сопят. У каждого свой секрет в изготовлении наживки. На этот раз, видимо, Баяндины угадали.
Тройная уха получилась на славу. Ещё бы! Впервые после городской-то жизни! Когда дело дошло до чая с сухарями, подошёл Александр Дмитриевич и распорядился:
– Валентина, сахар больше не выставляй! Засыпь сразу в ведро! А для тех, кто чай пьёт без сахара – отлей в котелок или завари отдельно! Можно и покрепче.
Лошадь
Утром уже не начальник партии, а мужики-лодочники подняли весь лагерь на ноги. На завтрак снова рыба и сладкий чай с сухарями. Позавтракали с удовольствием, но тут обнаружилась пропажа лошади. Коноводы уже обшарили ближайший лес, но она как в воду канула. Начальник приказал всем отправиться на поиски:
– Куда она могла исчезнуть? Справа – Казыр, слева – Базыбай, а там, – он указал в сторону гор, – скалы. Ищите! Может, завалилась где? Пока не найдем – будем здесь стоять.
Мы с Виктором Ярлыковым прошлись вдоль берега Базыбая, затем пересекли лес и вышли к Казыру. Невдалеке, под кедром, увидели Вилисова, Баяндина-старшего и ещё двух лодочников. Они спокойно сидели и курили:
– Мужики! – Обратились они к нам. – Что потеряли? Присаживайтесь!
– Да мы вон туда, – указал Виктор в сторону леса, – ходили искать лошадь, проверили в зарослях.
– Не ищите! Она ночью утонула. Пошла на Базыбай, там есть след, где она в воду спускалась на водопой. Витька не снял с неё уздечку, вот и результат. Кобыла на крутом спуске заступила в повод, начала биться и упала в реку. Её тут же и унесло. Вода-то вон как прёт!
Через месяц по рации пришло известие: труп лошади обнаружили в ста сорока километрах ниже. Передняя нога у неё попала в узду под мордой. В том же районе обнаружили и тело завхоза, замытое песком на косе.
Через три дня караван прибыл на устье Соболинки, где зимой была построена основная база. Расстояние за три дня прошли небольшое, но тайга, поеденная гусеницами лет двадцать назад, оказалась труднопроходимой. Половина леса лежала на земле, образуя громоздкие «баррикады», а та часть, что стояла, выглядела ужасно.
На базе
Особо захватывающих событий на базе не было, но для истории о некоторых полукриминальных случаях упомянуть стоит.
Геологические базы, построенные под руководством Шнейдера минувшей зимой, были все однотипны: жилой барак и склад. Барак был сложен из кедровых брёвен диаметром сантиметров сорок. На устье речки Соболинки в бараке справа стояла глинобитная русская печь. Вдоль стен, справа и слева – нары, на которых могли устроиться на ночлег человек по пятнадцать. Между нарами такой же длинный стол. Пол земляной, в дальнем конце барака – железная печка. В торцевой стене – полуметровое окно. В стены вбиты деревянные клинья-вешалки. Вот и вся обстановка.
Главной примечательностью на базе был кладовщик Иван Иванович – маленький мужичок в замызганных штанах и куртке явно не его размера. Был он робким или до предела стеснительным, особенно перед начальством. Сторожем склада числилась жена Ивана Ивановича, такая же низкорослая пожилая женщина. Эта скромная пара охраняла базу с декабря до июня в полном одиночестве.
На другой день после прибытия людей и груза на самолёте По-2 прилетел новый начальник партии – Беляков. Полная противоположность Александру Дмитриевичу Смирнову. Вместе с ним прибыл и новый бухгалтер.
Александр Дмитриевич – сама вежливость. Коренной москвич, из древней купеческой семьи. Окончил Горный институт, где-то в конце тридцатых годов защитил диссертацию. Женился на дочери профессора того же института. Нина Михайловна – геолог со стажем. Она постоянно ездила на полевые работы вместе мужем, как только дети подрастали и могли оставаться с бабушкой. И сейчас она была с ним. Никто из семьи Смирновых не вступал в ВКП (б) или КПСС.
Беляков (имя и отчество не осталось в памяти) – член КПСС, бывший начальник лагеря на Колыме. По выслуге лет ушёл на пенсию, но остался в системе НКВД и продолжил работу в должности начальника геологических партий. Именно он отправил из Окуневской геолого-разведочной партии наихудших рабочих в Базыбайскую поисковую геологическую партию. И теперь сам принял над ними руководство. О геологии и трудностях работы геологов в тайге он не имел ни малейшего представления. Но сколько апломба! Если бы ему предложили должность директора театра, он бы и тут, наверное, не отказался и первым делом обнёс бы здание театра колючей проволокой.
Через два дня все сотрудники получили одежду и обувь. Партия разделилась на два отряда и убыла в тайгу. Самолёт, доставивший начальника и бухгалтера, тут же развернулся и улетел. На базе остались начальник, бухгалтер, радист Михаил Калинин и семья Ивана Ивановича. База опустела. Начальник и бухгалтер слонялись туда – сюда на площадке в сотню метров в любом направлении. В реке вода холодная, да и течение быстрое. В лесу – комары с мошкарой заедают. Книг нет. Строгать, пилить и вообще работать руками – не приучены. Заготовкой дров занимались Михаил с Иваном Ивановичем. Начальник же с завхозом после завтрака сидят, ждут обеда. Иван Иванович принесёт продукты со склада, его жена на костре что-нибудь сварит. Тоска и скука. Садятся за стол, и тут начинается:
– Иван Иванович! Сходил бы за бутылочкой! Для разнообразия!
Тот послушно идет на склад. Приносит и распечатывает бутылку. Записывает в тетрадь тех, кто пил. Пьющих всегда было двое – начальник и завхоз. Иван Иванович оказался трезвенником. Молодой и деятельный Калинин от такой компании дистанцировался с первых дней. Он прошёл войну (родился в 1924-м году). Ещё в 1947-м году, как он однажды сказал, гонял абреков по Кавказу. С раннего детства тайга была для него домом родным. Здесь он чувствовал себя в своей стихии. Утром, после сеанса связи, уходил на реку или в тайгу. Возвращался к вечерней связи. Приносил рыбу и отдавал на кухню. Сам питался отдельно. Брал со склада продукты под запись, но в основном жил на «подножном» корме. Когда кончился клёв на Казыре – рыба прошла на нерест, – он стал ходить рыбачить вверх по речке Соболинке.
Охота ради добычи мяса в этих районах была исключена. В течение почти двух десятков лет вся территория от устья Соболинки до истоков Казыра – границы с Иркутской областью – была объявлена соболиным заповедником. Эти хитрые зверьки быстро расплодились и стали хозяевами тайги почти наравне с медведями. Мелких зверушек соболь вылавливал, птичьи гнезда разорял. К появлению геологов в этом районе почти не осталось боровой птицы, а также бурундуков, белок и зайцев. Охотники рассказывали, что соболя нападали не только на крупных глухарей, но и на телят маралов. Медведей в тайге много, водилась росомаха. Высоко в горах, в высокогорной тундре, бродили северные олени да порхали полярные куропатки. Но это было слишком далеко. В промежутке между сеансами связи туда не сходишь.
Через несколько дней начальник обращается к Ивану Ивановичу:
– Иван Иванович! Запиши-ка на меня бутылку!
Получив пол-литра питьевого спирта, удалился прогуляться на берег Казыра. Следом за ним с такой же просьбой к кладовщику подходит бухгалтер. И тоже отправляется погулять в ближайший лесок. Так они «гуляли» перед обедом или ужином. У каждого была под пнём в лесочке своя заначка. Но когда Иван Иванович подвел итоги и показал, сколько они пропили и проели, в основном – пропили, они призадумались. Жизнь стала совсем скучной. Из всех развлечений – утром и вечером принять радиограмму и дать ответ. А дни летом длинные-длинные. Однажды из тайги за продуктами пришёл Владимир с двумя конями. По заявке начальника отряда начали собирать продукты и кое-какие вещи. Все пошли на склад. Иван Иванович, как говорится, крутится-вертится: отпускает товар, выписывает накладные. Беляков за ним наблюдает, подсказывает и руководит. Стоит у входной двери. Справа от двери – штабель ящиков. В каждом по двадцать бутылок спирта. Начальник выбрал момент и быстро сунул одну бутылку в карман. Это, видимо, заметил бухгалтер и позже проделал ту же «операцию». Далее шло уже по накатанной дорожке. Если кому-то из начальников становилось скучно, они шли на склад проверять «порядок» или документы. Штабель ящиков со спиртом стоял справа от двери. Простодушный Иван Иванович отправлялся под любым предлогом в левый дальний угол склада по их требованию: «Это почему у тебя мешок с рисом стоит не завязанный?» или: «Ну-ка, проверь, сколько у тебя осталось банок сгущёнки!». После таких посещений вновь возобновлялись «прогулки» в лесочек перед обедом. За их прогулками наблюдал Михаил. Обнаружить заначки для него труда не составляло, но он не знал, что спирт начальники приворовывают. Для него удовольствием было заставлять начальников крутить как велосипед «солдатмотор» во время работы на рации. Когда Михаил принимал радиограммы, то педали крутились легко. Но как только он начинал выстукивать точки и тире, приходилось крепко упираться. В это время Миша на начальника покрикивал: